Джо Хилл 
Страна Рождества

Текст предоставлен издательством litres
«Страна Рождества»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978-5-699-70853-6
Аннотация

С детства Виктория МакКуинн обладала необычным даром — находить потерянные вещи, где бы они ни находились, пусть даже на другом конце страны. Она просто садилась на велосипед и по воображаемому, но от того не менее реальному мосту отправлялась за пропажей.
В 13 лет Вик ссорится с матерью и убегает из дома, прихватив свой «волшебный» велосипед. Ведь он всегда доставлял Вик туда, куда она хотела. А сейчас она хотела попасть в неприятности, чтобы позлить мать. Так Вик и познакомилась с Чарльзом Мэнксом — психопатом, который увозит реальных детей на «Роллс-Ройсе» из реального мира в свое воображеник — Страну Рождества, где они превращаются в нечто…
Впервые на русском языке!

Джо Хилл
Страна Рождества

Моей маме — что-то вроде колесницы для рассказчицы-царицы.

Denn die Todten reiten schnell.
(Потому что мертвые путешествуют быстрее.)
Готфрид Бюргер, «Ленора» 

Пролог. Рождественские поздравления. Декабрь 2008

Тюрьма «Энглвуд» , штат Колорадо 

Незадолго до восьми вечера медсестра Торнтон вошла в палату длительного ухода с пластиковым контейнером теплой крови для Чарли Мэнкса.
Двигалась она на автопилоте, думая отнюдь не о своих профессиональных обязанностях. Она наконец-то решила купить сыну, Иосии, игровую консоль Нинтэндо ДС, о которой тот давно мечтал. Эллен прикидывала, успеет ли после смены заскочить в «Тойз «аР» Ас» до закрытия магазина.
Философски подойдя к вопросу выбора подарка, она исходила из собственного «взрослого» мнения, и ее не волновало, что у всех друзей сына подобная игрушка уже имелась. Неправильно, когда дети таскают с собой повсюду портативные игровые видеосистемы. Ее возмущало, что мальчишки буквально растворяются в светящихся экранах, разменивая реальный мир на ограниченность провинциального воображения: смех заменял им работу мысли, а «творческое» изобретение оригинальных убийств — искусство. Она мечтала о ребенке, который любил бы книги, играл бы в «Эрудит» и с радостью совершал бы с ней вылазки на снегоступах. Но теперь ей оставалось только посмеяться над собой.
Да, Эллен держалась сколько могла, но вчера вечером она увидела, как Иосия сидит на кровати и разыгрывает сцену, будто старый бумажник как раз и есть Нинтэндо ДС. Вырезав откуда-то картинку с Донки Конгом, он вставил ее в прозрачный пластиковый кармашек для фотографий. Он нажимал на воображаемые кнопки и имитировал звуки взрывов. Когда она увидела, как сын притворяется, что у него уже есть настоящая игрушка, слегка защемило сердце, поскольку Иосия был уверен, какой именно подарок получит на Рождество. У Эллен сложились собственные представления о том, что для мальчишек здорово, а что нет. Но это не означало, что и Санта должен был разделять ее мнение…
Занятая своими мыслями, она не заметила, что с Чарли Мэнксом произошло нечто необычное. Но, когда стала обходить его койку, чтобы подойти к стойке капельницы с четырьмя держателями, Чарли, словно его замучила долгая скука, тяжело вздохнул. Эллен посмотрела вниз и увидела, что и Мэнкс на нее смотрит! Она была так поражена, что едва не уронила контейнер с кровью себе на ноги.
Чарли был не просто стар, а отвратителен. Если точнее — отвратителен до омерзения. Его большой лысый череп напоминал глобус Луны — незнакомой и гадостной, — континенты которой были обезображены пигментными пятнами и саркомами цвета синяков. Среди всех пациентов палаты длительного ухода, иначе — «Овощной грядки», что-то особенно смердящее исходило от Мэнкса, неожиданно… открывшего глаза…
А… раньше Чарли очень любил детей. С несколькими десятками он «подружился» еще в девяностые годы, после чего они исчезли навсегда. У него был дом под Флатиронами, где Мэнкс проделывал с детьми все, что только мог захотеть проделать, после чего убивал. В «память» о детях он развешивал рождественские украшения. Журналисты в своих газетенках называли его Санный Домик.
Бля-бля-бля.
На работе она старалась полностью выключать материнский инстинкт, дабы не думать о том, что именно Чарли Мэнкс делал с девочками и мальчиками, которые попадали в его лапы; маленькими девочками и мальчиками, не старше ее Иосии. Эллен, когда удавалось, «забывала» о том, что сотворил каждый из ее подопечных, и помнила только о их мерзких деяниях. Например, пациент, лежавший у противоположной стены, связал подружку, двух ее детей и поджег дом. Его арестовали в баре на той же улице, неподалеку от горящего дома; он глохтал ирландское виски «Бушмилл» и смотрел, как «Уайт Сокс» играют с «Рейнджерами». Эллен старалась не вдаваться в подобные размышления, поэтому приучилась сравнивать своих пациентов с периферийными устройствами, придатками тупой плоти к аппаратам и капельницам, к которым они и были подключены.
За все время, что она работала в тюремном лазарете «Энглвуда», она ни разу не видела, чтобы Чарли Мэнкс открывал глаза. Эллен состояла в штате вот уже три года, и он все это время пребывал в коме. Мэнкс был самым тощим из ее пациентов — кожа да кости. Сердце его, как показывал монитор, билось с частотой едва раскачивающегося маятника метронома. Док говорил, что мозговая деятельность у Чарли на уровне ржавой жестянки с кукурузным пюре. Никто и никогда не пытался определить его возраст, но выглядел он старше, чем Кит Ричардс. Он даже немного походил на Кита Ричардса — этакий лысый Кит с полным ртом маленьких острых коричневых зубов.
В палате лежали в коме еще трое пациентов, которых сотрудники называли «горками». Пробыв рядом с ними достаточно долго, можно было узнать, что каждый «горка» имеет свои причуды. Дон Генри, тот тип, что сжег свою девушку и ее детей, иногда отправлялся на «прогулку». Он, конечно, не вставал, просто слабо перебирал ногами под простыней, словно крутил педали. Рядом лежал тип по имени Леонард Поттс, находившийся в коме вот уже пять лет и не собиравшийся когда-либо очнуться. Один из заключенных пробил ему отверткой череп, а заодно и мозг. Но время от времени Леонард Поттс прочищал горло, крича: «Я знаю!», словно был маленьким ребенком, жаждавшим ответить на вопрос учителя. Быть может, причудой Мэнкса было открывать глаза, просто Эллен прежде не заставала его за этим чудачеством.
— Здравствуйте, мистер Мэнкс, — машинально произнесла Эллен. — Как вы себя сегодня чувствуете?
Она улыбнулась ничего не значащей улыбкой, но продолжила стоять, держа в руках контейнер с кровью. Ответа она не ожидала, но решила, что будет невежливо уйти, не дав Мэнксу времени собраться с несуществующими мыслями. Чарли ничего не ответил, и Эллен спокойно протянула руку, чтобы прикрыть ему веки.
И тут он схватил ее за запястье! Эллен вскрикнула. Она была настолько ошарашена произошедшим, что уронила контейнер с кровью. Тот упал на пол, лопнул и теплыми алыми струями окатил ей ноги. Резко запахло — будто только что расплавленным железом — свежей кровью.
— О боже! — вскрикнула она. — Тьфу! Тьфу! Тьфу!
— Твой мальчик, Иосия, — скрипучим грубым голосом сказал Чарли Мэнкс. — Ему надо в Страну Рождества, к другим детям. Я могу дать ему новую жизнь. Могу дать ему чудесную улыбку. Могу дать ему прекрасные новые зубы.
Слышать, как он произносит имя ее сына, было много противнее, чем чувствовать руку Мэнкса у себя на запястье или кровь на ногах (Это чистая кровь , уверяла она себя, чистая  ). Из-за того, что этот человек, осужденный за убийства и растления детей, говорил про ее сына, у Эллен закружилась голова, закружилась по-настоящему сильно, как будто она оказалась в ненадежном стеклянном лифте, стремительно поднимающемся в небо с поверхности Земли.
— Отпусти, — прошептала она.
— В Стране Рождества есть место для Иосии Джона Торнтона, а для тебя есть место в Доме Сна, — сообщил Чарли Мэнкс. — Человек в Противогазе знает, как с тобой поступить. Он угостит пряничным дымом и научит любить себя. Жаль, что не могу взять тебя с нами в Страну Рождества. Точнее, мог бы,  но Человек в Противогазе справится лучше. Ведь Он есть само милосердие.
— Помогите, — пыталась выкрикнуть Эллен, но могла лишь шептать. — Помогите… — Голос пропал окончательно.
— Я видел Иосию на Кладбище Того, Что Могло Бы Быть. Иосие надо прокатиться в «Призраке». Он навсегда обрел бы счастье в Стране Рождества. Мир там  не сможет погубить его, потому что это вне  мира. Это  у меня в голове . Они там  все в безопасности, у меня в голове. Страна Рождества, знаешь ли… а мне она снилась. Она мне все время снится, но я все иду и не могу добраться до конца туннеля. Я слышу пение детей, но не могу добраться до них. Я слышу, как они кричат, как зовут меня, но туннель не заканчивается. Мне нужен «Призрак». Нужна моя машина.
Высунув изо рта язык, коричневый, блестящий, оттого — совершенно непристойный, он облизал пересохшие губы… и отпустил руку Эллен.
— Помогите, — шептала она. — Помогите. Помогите. Помогите. — Она произнесла это слово еще раз пять, прежде чем голос у нее стал достаточно громок и ее могли бы услышать. Тогда-то она выскочила через двери в холл и побежала в мягких туфлях без каблуков, крича изо всех сил и оставляя после себя ярко-красные следы.
Десять минут спустя двое сотрудников в защитных костюмах привязали Мэнкса к койке на случай, если тот откроет глаза и попытается встать. Но врач, который пришел его осмотреть, распорядился, чтобы Мэнкса развязали.
— Этот парень лежит в постели с две тысячи первого года, так что у него развилась сильнейшая мышечная атрофия. Четырежды в день его приходится переворачивать, чтобы не появились пролежни. Даже не будь он «горка», он слишком слаб, чтобы сдвинуться с места. А уж сесть он подавно сам не сможет.
Эллен слушала его, стоя возле дверей, — если Мэнкс снова откроет глаза, она первой выскочит из палаты.
Когда же врач вынес свое заключение, она подошла к нему на негнущихся ногах и задрала рукав на правой руке, чтобы показать синяки, оставшиеся от хватки Мэнкса.
— Это мог сделать человек, который настолько слаб, что не в состоянии подняться? Удивительно, что он мне вообще руку не выдернул.
Ноги у нее саднило так же сильно, как распухшее запястье. Она отошла к раковине, сняла окровавленные колготки и обработала ступни антибактериальным мылом, а затем облила их кипятком, да таким, что ошпарилась. Затем она надела кроссовки, а грязные туфли выкинула в мусорный бак. Даже если их можно отмыть, она никогда не решится одеть их вновь.
Врач, молодой индиец по имени Патель, бросил на нее смущенный, извиняющийся взгляд и наклонился, чтобы посветить фонариком Мэнксу в глаза. Зрачки у того не расширились. Патель подвигал фонариком взад-вперед, но взгляд Мэнкса застыл на неопределенной точке за левым ухом Пателя. Врач хлопнул в ладоши в дюйме от носа Мэнкса. Мэнкс и глазом не моргнул. Патель осторожно закрыл Мэнксу глаза и изучил показания ЭКГ.
— Результаты аналогичны любой из последних десяти кардиограмм, — сказал Патель. — У нашего пациента девятка по шкале Глазго, медленная активность альфа-волн в соответствии с альфа-комой. Думаю, он просто говорил во сне, медсестра. Такое случается даже у овощей вроде этого парня.
— У него были открыты глаза, — сказала она. — Он смотрел прямо на меня. Он знает, как меня зовут. Он знает, как зовут моего сына.
— А вы никогда не говорили о своем сыне, стоя рядом с Мэнксом? Например, с какой-нибудь медсестрой? — спросил Патель. — Мало ли что этот тип мог бессознательно выхватить из вашего разговора. Вы говорите другой медсестре: «О, привет, мой сын только что выиграл тест по орфографии». Мэнкс это слышит, а потом воспроизводит среди сна.
Она согласно кивнула, но продолжала размышлять: Он знает второе имя Иосии,  которого, Эллен была в этом уверена, она никогда никому не называла здесь, в больнице. В Стране Рождества есть место для Иосии Джона Торнтона, а для тебя есть место в Доме Сна,  — сказал ей Чарли Мэнкс.

— Я так и не ввела ему кровь, — сказала она. — У него уже две недели анемия. Подхватил инфекцию мочевыводящих путей через свой катетер. Пойду за другим контейнером.
— Не беспокойтесь об этом. Я сам обеспечу старого вампира кровью. Послушайте. Вы пережили сильный стресс. Забудьте о Мэнксе. Ступайте домой. Вам сколько осталось работать до конца смены? Всего час? Сегодня вы свободны. Я разрешаю передохнуть вам и завтра. Стоит неторопливо обойти все магазины и сделать к празднику покупки. Так что идите и займитесь семьей. Постарайтесь не думать о том, что случилось… Наступает Рождество, медсестра Торнтон, так что расслабьтесь, — сказал врач, подмигнув ей. — Вы же знаете, что это самое замечательное время года.

«Короткий путь». 1986–1989 гг

Хэверхилл, штат Массачусетс Лето 1986 г.  

Пацанке было девять лет, когда она впервые проехала по крытому мосту, перекинутому между Потерянным и Найденным.
Произошло это так: они только что вернулись с озера, и Пацанка в своей спальне прикрепляла к стене плакат Дэвида Хассельхоффа. Он стоял в своей фирменной черной кожаной куртке, скрестив руки, перед КИТТом, и ухмылялся так, что были заметны ямочками на щеках.
Тут-то из спальни родителей и донеслись истеричные рыдания матери.
Одной ногой Пацанка упиралась в спинку кровати, а грудью прижимала плакат к стене и приклеивала уголки коричневой клейкой лентой. Она наклонила голову и замерла, чтобы прислушаться. Ничего особенного там  не происходило, ей просто было интересно, из-за чего мать подняла шум на этот раз. Похоже, она что-то потеряла.
— …был, я же знаю, что он у меня был! — кричала мать.
— Может, ты сняла его у воды? Прежде чем войти в озеро? — спросил Крис МакКуин. — Вчера днем?
— Я уже говорила тебе, что не купалась!
— Возможно, ты сняла его, когда наносила лосьон для загара?
Они обменивались однотипными репликами, поэтому Пацанка решила, что на родителей можно какое-то время не обращать внимания. А еще лучше — отвлечься. К девяти годам Пацанку уже ничуть не тревожили вспышки гнева матери. Приступы смеха Линды МакКуин, сменявшиеся возбужденными криками разочарования, являлись фоновым звуковым сопровождением повседневной жизни Пацанки, поэтому лишь изредка стоило обращать на них внимание.
Девочка разгладила плакат, приклеила последний угол и отошла, чтобы полюбоваться работой. Ха! Дэвид Хассельхофф — это так круто! Затем она нахмурилась, решая, а не криво ли висит плакат, но тут услышала хлопанье двери, еще один истеричный крик матери, а потом — голос отца.
— Знаю я, куда ты клонишь, — сказал он. — И момент выбрала весьма удачный.
— Я спросила только, посмотрел ли ты в ванной, и ты сказал, что посмотрел, сказал, что все  сделал. Так посмотрел ты в ванной или нет?
— Не знаю. Нет. Наверное, нет. Но это не имеет значения, потому что ты не оставляла его в ванной, Линда. Знаешь, почему мне наверняка известно, что ты не могла оставить браслет в ванной? Потому что ты вчера оставила его на пляже. Вы с Региной Роусон так крепко насладились солнышком и ведерком «Маргариты», что ты расслабилась, забыв, что у тебя есть дочь, и задремала. А потом, когда проснулась и поняла, что на час опаздываешь, чтобы забрать ее из лагеря…
— Я не  опаздала на час.
— …ты в панике помчалась с пляжа. Ты забыла лосьон для загара, забыла полотенце, забыла и свой браслет, а сейчас…
— …и пьяной я тоже не была, если ты на это намекаешь. Я не езжу с нашей дочерью в пьяном виде. Это ты у нас большой любитель…
— …а теперь ты гонишь свою обычную пургу, стараясь свалить вину на кого-то другого.
Пацанка бессознательно двинулась по тускло освещенной прихожей к спальне родителей. Дверь была открыта примерно на полфута. Пацанка увидела угол родительской кровати и лежащий на ней пустой чемодан: одежда была разбросана по полу. Пацанка поняла: мать, не найдя браслет, с досады начала вытаскивать вещи и раскидывать их, надеясь, что украшение неожиданно найдется. Золотой браслет с бабочкой был сделан из сверкающих синих сапфиров и льдистых бриллиантовых крошек.
Сейчас мать расхаживала взад-вперед по комнате, так что каждые несколько секунд попадала в поле зрения Пацанки.
— Это не имеет ничего общего с тем, что произошло вчера. Говорю тебе: я не теряла его на пляже. Не теряла . Этим утром он лежал у раковины, рядом с сережками. Если его не вернули на стойку регистрации, значит, его взяла одна из горничных. Они это практикуют, чтобы накрутить летние чаевые: пробавляются тем, что забывают отдыхающие.
Отец Пацанки немного помолчал, а потом произнес:
— Господи, сколько же в тебе поганого дерьма. И у нас с тобой еще общий ребенок!
Пацанка вздрогнула. Она почувствовала, как лицо начинает покалывать, а глаза наполняются слезами. Она машинально закусила губу, глубоко впившись в нее зубами, так что резкий приступ боли удержал слезы «на привязи».
А вот мать не сдержалась и заплакала, вновь попав в поле зрения Пацанки, — одну руку женщина прижала к лицу, а плечи ее судорожно тряслись. Пацанка, не желая, чтобы ее заметили, попятилась и отступила в глубь дома.
Затем она пошла прямо по коридору, мимо своей комнаты, и оказалась у входной двери. Мысль о том, чтобы просто зайти к себе вдруг стала невыносима. Да и воздух в комнатах и коридоре был по-настоящему затхлым. Кондиционер не включали целую неделю. Все растения погибли, оттого и пахло от них соответственно.
Пацанка не знала, куда идет, пока не оказалась там  . Хотя с момента, как отец озвучил свои самые противные слова — сколько же в тебе поганого дерьма,  — она могла не сомневаться, что направляется к одному-единственному месту.  Сразу за боковой дверью гаража, она остановилась возле своего ненаглядного велика.
«Роли» «Тафф Барнер» подарили ей в мае, на день рождения, и он стал для нее любимым подарком на все времена. Она решила, что даже в тридцать лет ее собственный сын спросит о самой лучшей вещи, которую ей когда-либо дарили, она тут же с восторгом расскажет ему о флуоресцентно-синем велосипеде «Роли» «Тафф Барнере» с бананово-желтыми дисками и толстыми шинами. «Роли» был ее любимой вещью, лучшей, чем «Магический шар 8», лучшей, чем набор кукол «Магического путешествия», лучшей даже, чем игровая приставка «КолекоВижн».
«Роли» она заметила в витрине магазина «Про Уилз» в центре города, за три недели до своего дня рождения, когда была там с отцом, и восторженно охнула от неожиданного зрелища. Отец удивился ее реакции, но пошел вместе с ней в магазин, а потом даже уговорил продавца позволить ей поездить на велосипеде по всему демонстрационному залу. Продавец настоятельно предлагал ей посмотреть и другие модели. Он прекрасно понимал, что «Тафф Барнер», даже при максимально опущенном сиденье, слишком велик для нее. Но Пацанка не пыталась вникнуть в то, что ей стараются объяснить взрослые. Для нее вращения колес явилось колдовством, эдаким полетом на метле сквозь тьму Хэллоуина, когда в тысяче футов над землей без видимых усилий рассекаешь бескрайнее пространство.
Отец в тот день согласился с хозяином магазина, сказав, что Вик сможет, когда станет постарше.
И неделю спустя велосипед с большим серебряным бантом, привязанным к рулю, появился на подъездной дорожке.
— Ты же теперь постарше, верно? — спросил отец и подмигнул.
Сейчас она как раз и пробралась в гараж к «Тафф Барнеру», который стоял, прислоненный к стене, слева от байка отца — черного «Харлея Дэвидсона» 1979 года, на котором тот летом ездил на работу. Отец у нее был взрывником. Он работал в дорожной бригаде: вгрызался в скалы с помощью взрывчатых веществ, в основном аммонала натрия, хотя иногда пользовался и тринитротолуолом. Как-то раз он сказал Вик, что надо быть умным человеком, чтобы найти способ получать прибыль, используя свои вредные привычки. Когда она спросила отца, что тот имеет в виду, он ответил, что большинство парней, которым нравится возиться с бомбами, чаще всего сами разлетаются на кусочки, а уцелевшие получают приличные тюремные сроки. В его же случае работа приносила ему шестьдесят тысяч в год и могла принести гораздо больше, если бы он умудрился получить травму: у отца имелся чертовски выгодный страховой пакет. Только за мизинец, если ему его оторвет, он получит двадцать штук.
На его байке с помощью аэрографа была нарисована веселая сексуальная блондинка в бикини, сшитом из американского флага, оседлавшая бомбу на фоне всполохов пламени. Отцы знакомых ребят создавали разные полезные вещи. Зато отец Вик был крутым парнем и, как он сам говорил, «взрывал дерьмо», гонял на «Харлее» и поджигал бикфордов шнур от сигареты, которую курил. Мало кто мог бы его переплюнуть!
Пацанке разрешали ездить на «Роли» по тропам леса Питтман-стрит, как неофициально называлась тридцатиакровая полоса кустарников, сосен и берез, простиравшаяся сразу за их двором. Ей разрешали доезжать до реки Мерримак и крытого моста, но там следовало поворачивать назад.
Лес продолжался и на другом берегу, за мостом, который все называли мост ««Короткого пути»», но родители Вик запрещали по нему ездить. «Короткому пути» исполнилось уже семьдесят лет, он имел триста футов в длину и здорово провисал в середине. Стены его клонились навстречу течению, так что иногда казалось: один порыв сильного ветра — и он рухнет. Жестяная табличка на заборе гласила: СОГЛАСНО РАСПОРЯЖЕНИЮ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ХЭВЕРХИЛЛА МОСТ ЗАКРЫТ ДЛЯ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ, ПОСКОЛЬКУ НАХОДИТСЯ В АВАРИЙНОМ СОСТОЯНИИ. Вход на мост загораживал забор из мелкой металлической сетки, но подростки отогнули в одном углу стальную проволоку и лазали туда, чтобы курить марихуану и обжиматься. Считалось, что это место — пристанище преступников, изгоев и невменяемых.
Пацанка, конечно, была там, но считала себя вполне нормальной. Несмотря на угрозы отца и табличку с «распоряжением», сегодня она взяла саму себя на слабо: проскользнула под забором и прошла десять шагов — Пацанка никогда не могла отказаться от вызова. Тем более  брошенного самой себе.
Внутри моста было на пять градусов холоднее, чем снаружи; между половицами имелись зазоры с видом на воду, покрытую рябью, до которой было не менее сотни футов. Дыры в черной толевой крыше пропускали пыльные столбы золотистого света, но в темных углах пронзительно пищали летучие мыши.
У Вик участилось дыхание, когда она вошла в длинный, затененный туннель, наведенный не просто над рекой, а над самой смертью. Ей было девять лет, и она верила, что может мчаться быстрее всего чего угодно, и уж тем более — рушащегося за спиной моста. Но, когда она шла осторожными детскими шажками по старым, изношенным, скрипучим доскам, у нее возникли сомнения. Хотя сделала она не десять, а все двадцать  шагов. Но при первом громком треске она обмерла, а затем помчалась обратно и пролезла под оградой, чувствуя, что ее вот-вот задушит биение собственного сердца.
Успокоившись, Вик направила свой байк через задний двор, и спустя миг колеса загромыхали, мча ее вниз по склону, по корням и камням — в лес. Она старалась уехать подальше от дома, в одну из своих запатентованных, выдуманных историй «Рыцаря дорог»…
И вот уже Пацанка находится в «Рыцаре-2000», и они стремительно несутся под деревьями, меж тем как летний день сгущается лимонными сумерками. Они получили задание — разыскать микрочип, содержащий координаты всех местоположений секретных американских ракетных шахт. Чип спрятан в браслете ее матери; он ловко замаскирован под алмаз и является частью драгоценного камня, выполненного в форме бабочки. Им завладели наемники, намеревающиеся продать информацию с молотка по самой высокой цене. Кому? Им все равно — иранцам, русским, а возможно, и канадцам. Вик и Майкл Найт приближаются к логову наемников по проселочной дороге. Майкл просит, чтобы Вик пообещала ему бессмысленно не рисковать и не действовать как глупый ребенок. Она насмехается над Майклом, закатывая глаза, но оба понимают, что ради остроты сюжета ей какое-то время придется вести себя как глупый ребенок, подвергая опасности жизни их обоих и выполняя отчаянные маневры, чтобы уйти от погони. Плохие парни все время будут охотиться на них.
Нет. Этот сценарий пришелся Вик не по вкусу. Начать с того, что она сидела не в машине, а на байке, прыгающем по корням, и быстро крутила педали, чтобы успеть увертываться от комаров и черных мух. Кроме того, она не могла расслабиться и, как обычно, позволить себе грезить наяву. Ей не давали покоя слова отца: «Сколько же в тебе поганого дерьма».  У нее вдруг возникла мысль, скрутившая живот: что, если она вернется домой, а отца там не будет? Пацанка опустила голову и налегла на педали, мчась все быстрее и быстрее — этот способ оставался единственным, чтобы избавиться от столь ужасной мысли.
…И вот она сидит на байке — девочка придумала новый сюжет, — но не на «Тафф Барнере», а на «Харлее» отца. Она обвивает его руками, и на ней шлем, который он ей купил: черный, полностью закрывающий голову шлем, который дает ощущение, что половину тела закрывает космический скафандр. Они направляются обратно к озеру Уиннипесоки, чтобы забрать браслет матери: собираются ее удивить. Да! Мать радостно вскрикивает, видя браслет в руке отца, а отец, рассмеявшись, обнимет Линду МакКуин за талию, целует ее в щеку, и… после этого они больше не злятся друг на друга.
Пацанка скользила сквозь колыхающийся солнечный свет под нависшими ветвями. Она находилась достаточно близко к шоссе 495, поэтому слышала, что там происходит: вот это — тяжелый рык восемнадцати колесного трейлера, перешедшего на пониженную передачу, это гул моторов легковых машин, а это — раскатистый рев мотоцикла, мчащегося на юг.
Стоило Вик закрыть глаза — и она тоже оказывалась на шоссе, наслаждаясь ощущением невесомости, когда байк проносится по изгибам дороги. Она не обращала внимания на то, что в воображении своем сидела на байке одна: достаточно взрослая девочка, которая сама может поддать газу.
Вик заставит замолчать их обоих. Найдет браслет, вернется, бросит его на кровать меж сидящих родителей и уйдет, не сказав ни слова. Оставит их смотреть друг на друга в смущении. Но самым главным для Вик оставалось ощущение скорости: стремительный байк преодолевает сотни миль сквозь приглушенный свет, падающий с угасающего неба.
Она выскользнула из полумрака, наполненного запахом хвои, на широкую грунтовую дорогу, ведущую к мосту «Краткопутку», как односложно называли его местные жители.
Приблизившись к мосту, она увидела, что цепь, загораживавшая проезд, разорвана, а проволочная сетка сорвана со столбов и лежит в грязи. Въезд, рассчитанный на один автомобиль, был обрамлен зарослями плюща, тихонько раскачивающимися в потоке воздуха, поднимавшегося снизу, от реки. А дальше она увидела прямоугольный туннель, соединявшийся с пространством невероятной яркости. Можно было подумать, словно мост выходил в долину, где росла золотая пшеница, или прямо на само золото.
Пацанка притормозила лишь на мгновение. Она пребывала в трансе и от стремительной езды, и от того, как глубоко погрузилась в собственное воображение, а когда решила продолжить путь за изгородью, окунувшись в темноту, то была не в силах спорить с собой. Остановиться теперь означало бы утратить мужество, чего она не могла допустить. Кроме того, Вик действительно считала, что все зависит только от скорости. Если доски начнут под ней трещать и ломаться, она помчит еще быстрей и вылетит с гнилой древесины прежде, чем та полностью обрушится. Если же на том берегу затаился какой-нибудь изверг, которому хочется поднять руку на маленькую девочку, — она пронесется мимо него прежде, чем тот успеет двинуться с места.
Мысль о рушащейся старой древесине или о набрасывающемся на нее бродяге наполнила ее грудь сладким ужасом и, вместо того чтобы дать ей время на раздумье, заставила встать на педали и погнать еще быстрее. Кроме того, она с каким-то спокойным удовлетворением думала, что если мост рухнет в реку, текущую десятью этажами ниже, и она разобьется… Так вот если ее найдут среди обломков, то это случится по вине родителей, поругавшихся и вынудивших Вик уехать из собственного дома. Ее смерть послужит им хорошим уроком, и они будут ужасно скучать по Пацанке, будут страдать от горя и вины, а это именно то, чего они оба заслужили.
Проволочная сетка загремела и застучала у Вик под шинами, и велосипед влетел в темноту, пропахшую пометом летучих мышей и древесной плесенью. Оказавшись внутри, она увидела слева от себя какую-то зеленую надпись на стене, сделанную аэрозольной краской. Вик ехала, не сбавляя скорости, но успела разглядеть, что там написано «Террис»; это показалось забавным, ведь они всегда останавливались на ленч в «Террис Примо Сабс» в Хэмптоне. Иначе говоря, в тридцати милях или сорока пяти минутах езды от дома, как раз на полпути от озера до Хэверхилла.
Внутри крытого моста звук резко изменился. Вик слышала шум реки в сотне футов под собой, но он походил не столько на отголоски текущей воды, сколько на белый шум, на статические радиопомехи. Она не смотрела вниз, боясь увидеть реку в случайных щелях среди досок. Пацанка не смотрела даже по сторонам, не отрывая взгляда от дальнего выезда с моста.
Она проезжала через мерцающие лучи белого света, и когда пересекла очередную тончайшую яркую световую нить, ощутила у себя в левом глазу какую-то пульсацию. Настил неприятно покачивался . Теперь у нее оставалась только одна мысль, в два слова длиной: почти там, почти там , звучавшие в такт вращению педалей.
Яркий квадрат в дальнем конце моста расширялся, становясь все ослепительнее. Приближаясь, Вик ощутила ужасный жар, исходящий от противоположного берега. Удивительно, но она почувствовала запах лосьона для загара и нарезанного кругляшками лука. Ей не пришло в голову задаться вопросом, почему здесь, на другом конце моста, нет никаких ворот.
Вик МакКуин, она же Пацанка, глубоко вздохнула и выехала из «Короткого пути» на солнечный свет: шины застучали, прыгая по бревнам, а затем перескочили на асфальт. Шипение и рев белого шума внезапно оборвалось, словно она взаправду слушала радиопомехи, но сейчас кто-то нажал пальцем на кнопку «ВЫКЛ.».
Она проехала еще с десяток футов, прежде чем увидела, где оказалась. Сердце в груди сжалось прежде, чем руки успели нажать на тормоза. Но она затормозила, причем так резко, что заднее колесо вывернулось, разбросав по сторонам лужи грязи.
Вик очутилась за одноэтажным зданием в мощеном переулке. У кирпичной стены слева от нее стоял мусорный контейнер и ряд мусорных баков. Выезд из переулка был заделан высоким дощатым забором. По другую сторону забора проходила дорога. Вик услышала, что по ней едут многочисленные машины, уловила обрывок песни, несшейся из открытого окна одной из них: Абра-Абра-Кадабра… Хочу настичь и обнять тебя …
Вик с первого взгляда поняла, что оказалась не в том месте. Она много раз подъезжала к «Короткому пути», достаточно часто смотрела на высокий противоположный берег Мерримака, поэтому знала, что там находится только лесистый холм — зеленый, прохладный и тихий. Ни дороги, ни магазина, ни переулка не было. Она повернула голову и чуть не вскрикнула от удивления.
Мост «Короткого пути» заполнял въезд в переулок позади нее. Его как будто вогнали между одноэтажным зданием из кирпича и пятиэтажным зданием из стекла и побеленного бетона.
Мост больше не проходил над рекой, а был втиснут в пространство, где едва помещался. Вик начал бить озноб от подобного зрелища. Посмотрев в темноту, она увидела на другой стороне изумрудные оттенки леса Питтман-стрит.
Вик слезла с байка. Ноги у нее нервно подрагивали. Она прислонила «Роли» к контейнеру, чувствуя, что ей не хватает смелости задуматься о том, что именно произошло с «Коротким путем».
В переулке воняло жареной пищей, гнившей на солнце. Вик было просто необходимо сделать несколько глотков чистого свежего воздуха. Она прошла мимо сетчатой двери, успев заглянуть в шумную, полную пара кухню, и оказалась возле высокого деревянного забора. Открыв дверь, она вышла на хорошо знакомую узкую полоску тротуара.
Вик стояла именно на этом месте всего несколько часов назад!
Посмотрев налево, она увидела длинный отрезок пляжа, а дальше за горизонт уходил океан: белые гребни зеленых волн ярко сверкали на солнце. Мальчишки в плавках бросали фрисби, картинно прыгали, а затем падали между дюн. По бульвару катились, бампер к бамперу, автомобили. Ноги предательски подгибались, но Вик все же повернула за угол и посмотрела на вывеску у себя над головой:

Террис Примо Сабс Хэмптон-Бич, штат Нью-Гэмпшир 

Затем она прошла мимо ряда мотоциклов, стоявших возле фасада, хромированные части которых горели огнем в лучах послеполуденного солнца. У окна заказов, звонко смеясь, стояли в очереди девушки в топах и коротеньких шортах. Кто бы знал, как Вик ненавидела звук их голосов, напоминавший звон бьющегося стекла. Она вошла внутрь. На двери звякнул латунный колокольчик.
Окна были открыты, и с полдюжины настольных вентиляторов крутились за прилавком, гоня воздух к столикам, но в помещении все равно было ужасно жарко. С потолка, раскачиваясь на ветру, свисали длинные липкие ленты. Пацанка предпочитала не смотреть на липучки, на насекомых, которые на них поймались, чтобы агонизировать и умирать, меж тем как посетители засовывали в себя гамбургеры, сидя точно под лентами. Она почему-то не заметила липучек, когда сегодня обедала здесь с родителями.
Она чувствовала себя одуревшей, как будто бы только что пробежалась на полный желудок по августовской жаре. За кассой стоял здоровяк в белой майке. Плечи у него были волосатыми и багровыми от загара, а на носу красовалась полоска, нанесенная цинковыми белилами. Белый, в тон носу, пластиковый бейдж на рубашке сообщал, что его владельца зовут Пит. Он работал здесь весь день. Два часа назад Вик стояла здесь с отцом, пока Крис МакКуин платила за корзинки с гамбургерами и молочные коктейли. Двое мужчин обсуждали команду «Ред Сокс», набравшую хорошие обороты, так что от нее стоило ждать победы. Клеменс косил всех направо и налево. Приз Сая Янга практически уже стоял у парня в шкафчике, а играть командам оставалось всего-то месяц.
Вик повернулась к здоровяку лишь потому, что узнала. Но дальше просто стояла перед ним, моргая, и не понимая, что сказать. Вентилятор с гудением дул Питу в спину, подхватывая его влажный мужской запах и обдавая им лицо Пацанки. А она чувствовала себя по-настоящему паршиво.
Застигнутая незнакомым ощущением беспомощности, Вик готова была расплакаться. Она оказалась в Нью-Гэмпшире, к которому не имела никакого отношения, а ее мост «Короткого пути» застрял в переулке, и… в этом каким-то образом была виновата именно она.
Родители поссорились и понятия не имели, как далеко занесло Вик от дома. Ей надо было рассказать кому-нибудь обо всем этом, да и еще о многом другом. Ей надо было позвонить домой. Ей надо было позвонить в полицию. Надо было, чтобы кто-то пришел посмотреть на мост в переулке. Ее мысли неестественно сплелись в клубок и вызывали боль. Она чувствовала, что в голове появилось «гнилое» место, которое соединялось с темным туннелем, заполненным ужасным шумом, мешающим сосредоточиться; в глубине темноты неистово метались и скрежетали крыльями стаи летучих мышей.
Но здоровяк избавил ее от непосильной в данный момент задачи решить, что следует сказать. Увидев Вик, он сдвинул брови:
— Ну, вот и ты. А я все гадал, увижу ли тебя снова? За ним вернулась, да?
Вик уставилась на здоровяка непонимающим взглядом.
— Вернулась?
— За браслетом. На котором бабочка.
Он повернул ключ кассы, и ящик, где хранились деньги, с лязганьем и звоном выскочил наружу. Браслет матери лежал в дальнем углу ящика.
Стоило Вик увидеть его, и слабая дрожь вновь побежала по ногам. Пацанка порывисто вздохнула: впервые с того момента, как она выехала из «Короткого пути» и каким-то невероятным образом оказалась в Хэмптон-Бич, она ощутила нечто вроде понимания.
Был только один способ объяснить все происшедшее, включая мост, втиснутый в переулок. Все произошло в воображаемом Вик мире, где она отправилась на поиски браслета матери и в итоге нашла его. Или же Вик вообще никуда не ездила на «Роли». Что значит — родители вовсе не ругались. Просто Вик вернулась домой, перегревшись на солнце, сильно устав и выпив слишком много молочного коктейля. Задремала на кровати и теперь видит сон. Поэтому она решила, что лучше выход — забрать браслет матери, пересечь мост в обратном направлении и… проснуться.
В голове вновь встрепенулась тупая пульсация и сменилась сильной и резкой головной болью в области левого глаза. Вик не помнила, чтобы головная боль когда-либо сопутствовала ее сновидениям.
— Спасибо, — сказала Пацанка, когда Пит через прилавок протянул ей браслет. — Моя мама очень из-за него переживает. Он дорого стоит.
— Очень переживает, да? — Пит вставил себе в ухо мизинец и повращал туда-сюда. — Дорог как память, я думаю.
— Нет. То есть да,  так и есть, он принадлежал ее бабушке, моей прабабушке. Но я имею в виду, он еще и очень ценный.
— Да уж, — немного странно произнес Пит.
— Он старинный,  — заверила его Пацанка, не вполне понимая, почему здоровяка необходимо убедить в ценности браслета.
— Если он чего-то и стоит, то лишь из-за того, что старинный. А так цена ему — пшик. Обычная старая побрякушка.
— Это бриллианты,  — сказала Пацанка. — Бриллианты и золото.
Пит издал короткий и язвительный смешок, похожий на лай.
— Так и есть,  — настойчиво произнесла Вик.
— Не-а, — возразил Пит. — Бижутерия. Разве это похоже на бриллианты? Цирконий. Видишь, внутри он стал серебристым? Золото не стирается. Классное остается классным, сколько бы его ни били. — Лоб у него вдруг сочувственно сморщился. — Ты в порядке? Выглядишь бледной.
— В полном порядке, — ответила она. — Я от загара не прусь. — Сказать именно так ей показалось очень по-взрослому.
Однако Вик действительно было не по себе. Голова кружилась, и постоянно дрожали ноги. Она хотела на воздух, подальше от смеси ароматов: пота здоровяка, запаха луковых колец и пузырящего фритюра. Вик мечтала, чтобы сон этот закончился.
— Точно не хочешь выпить чего-нибудь холодненького? — спросил Пит.
— Спасибо, но я пила молочный коктейль, когда здесь обедала.
— Если пила молочный коктейль, то, значит, не здесь, — с усмешкой сказал Пит. — Может, в «Макдоналдсе». У нас только фраппе.
— Мне надо идти, — сказала она, поворачиваясь и направляясь к двери. Она знала, что загорелый Пит смотрит на нее с искренней озабоченностью, и была благодарна ему за сочувствие. Она надеялась, что он, несмотря на дурной запах и грубые манеры, хороший человек, который обеспокоен болезненным состоянием маленькой девочки, одиноко бредущей по Хэмптон-Бич. Она хотела, но не смогла сказать еще хоть что-то. Пот, как будто Вик внезапно заболела, проступил на висках и верхней губе; девочка с большим трудом подавила новый приступ дрожи в ногах. В левом глазу опять что-то закололо. На сей раз гораздо сильнее, чем в первый раз. Надежду на то, что она лишь воображает свой визит в «Террис» и просто плутает по необычайно правдоподобному сновидению, было невозможно удержать в руках: она выскакивала из ладоней, как скользкая лягушка.
Вик шагнула на улицу и быстро двинулась по раскаленному бетону, мимо припаркованных мотоциклов. Открыв дверь в высоком дощатом заборе, она вернулась в переулок за «Террисом».
Мост никуда не делся. Его наружные стены были вплотную прижаты к зданиям с обеих сторон. Больно было смотреть на его руины. Жжение в левом глазу все усиливалось.
В переулке возле мусорного контейнера стоял то ли повар, то ли мойщик посуды. Одним словом — работник с кухни. На нем был фартук, измазанный жиром и кровью. Любой, кто полюбовался бы этим фартуком, перестал бы обедать в «Террисе». Невысокий небритый парень с татуировками на предплечьях и руках, увитых гнусными рисунками и венами, уставился на мост с выражением возмущения и страха.
— Что это тут за хренотень?  — растерянно спросил парень. Он непонимающе посмотрел на Вик. — Ты видишь это, малышка? Я имею в виду… что это за чертова хренотень  тут творится?
— Мой мост, — сказала Вик, хотя едва ли соображала, что говорит. — Но вы не волнуйтесь — я заберу его с собой.
Она схватила байк за руль, развернула и толкнула по направлению к мосту. Пробежала рядом несколько шагов, а потом перебросила ногу на педаль.
Переднее колесо ударилось о доски, и Пацанка на своем «Роли» погрузилась в шипящую темноту.
Этот звук — идиотский рев статических помех — усиливался по мере того, как «Роли» уносил ее все глубже внутрь моста. Вик показалось, что она слышит шум реки, но это была не река. Стены «Короткого пути» были сильно изрезаны длинными трещинами; она посмотрела на их мелькание и ощутила, как ни странно, трепет от ярко-белого великолепия. Ей показалось, что возле обратной стороны стены стоит самый большой в мире телевизор, настроенный на канал, по которому ничего не транслируют. В кривобокий и ветхий мост ударила буря, световая метель. Вик чувствовала, как «Краткопутк» слегка изогнулся под напором стихии, порывами налетающей на стены.
Она закрыла глаза, не желая больше ничего видеть, встала на педали и погнала на другую сторону. Она попробовала еще раз воспользоваться своим монотонным заклинанием — почти там, почти там,  — но сейчас было слишком тошно подолгу повторять какую-либо одинаковую фразу. Оставались только ее дыхание и ревущая, бушующая статика, этот бездонный звуковой ураган, наращивающий мощность, взлетающий до сводящей с ума интенсивности, а затем усилившийся еще немного и еще, пока ей не захотелось крикнуть ему: «Прекрати!»  Слово просилось на язык: «Прекрати, прекрати!»  Легкие Пацанки наполнялись воздухом для отчаянного крика, но как раз в этот миг «Роли» влетел обратно в

Хэверхилл, штат Массачусетс 

Звук выключился с мягким электрическим хлопком, как если бы она слушала огромное радио, а бог резко выдернул шнур питания. Она почувствовала хлопок у себя в голове, в левом виске, как небольшой, но отчетливо различимый взрыв.
Даже не успев открыть глаза, она поняла, что оказалась дома; или не дома, но, по крайней мере, в своем  лесу. Она узнала лес по запаху сосен и кустарника; по воздуху: свежему, чистому и прохладному. Вик была уверена, что так легко дышится только возле реки Мерримак. Она слышала шум воды: отдаленный, нежный, успокаивающий звук потока, совсем не похожего на шум статических помех.
Вик открыла глаза, подняла голову, смахнула волосы с лица. Солнечный свет клонящегося к вечеру дня пробивался сквозь листву беспорядочными отблесками. Она перестала крутить педали и нажала на тормоз; опустила одну ногу на землю.
Вик повернула голову, чтобы сегодня в последний раз посмотреть сквозь мост на Хэмптон-Бич. Ей было интересно, сможет ли она с такого расстояния увидеть повара в грязном фартуке.
Но она не смогла этого сделать, потому что мост «Короткого пути» исчез. Осталось ограждение, за которым должен был следовать въезд на мост… Но дальше начинался крутой, поросший сорняками склон, тянувшийся до места «столкновения» с руслом глубокой синей реки.
Из бурного пенящегося потока торчали три расколотых, напоминавших в верхней части скобы, опоры моста. Ничего другого от «Короткого пути» не осталось.
Вик ничего не понимала. Она только что проехала через мост, вдыхала запах старого, подгнившего, обожженного солнцем дерева, смешенный с отвратительным «привкусом» помета летучих мышей, слышала стук колес о дощатый настил.
В левом глазу у нее запульсировало. Она закрыла его, сильно потерла ладонью и открыла снова… на мгновение ей показалось, что мост на месте. Она видела — или полагала, что видит, — его остаточное изображение, белое сияние, обрисовавшее контуры моста, тянувшегося до противоположного берега.
Но остаточное изображение быстро улетучилось, а из глаза потекли слезинки: она слишком устала, чтобы вот так с ходу разобраться, что именно произошло с мостом. Ей никогда в жизни не хотелось так сильно домой, в свою комнату. Прошмыгнуть внутрь, залезть в постель и ощутить хрустящие складки простыней.
Она начала крутить педали, но осилила всего несколько метров и сдалась. Слезла, пошла вперед — голова опущена, волосы растрепаны. Браслет матери свободно болтался на ее потном запястье. Вик ни разу даже не посмотрела на него.
Она протащила байк через задний двор по желтеющей траве, на игровой площадке; она уже здесь больше не играла — так что цепи качелей давно покрылись ржавчиной. Пацанка бросила «Роли» на подъездной дорожке и вошла в дом. Ей хотелось добраться до спальни, хотелось лечь и отдохнуть. Но, услышав из кухни звук открывающейся алюминиевой банки, она свернула с намеченного курса, чтобы посмотреть — кто и что пьет.
Отец стоял спиной к двери, держа в одной руке банку пива «Штро». Другую руку он держал возли струи холодной воды, поочередно подставляя костяшки пальцев.
Вик не знала, как долго она отсутствовала. Часы на тостере вечно показывали всякую ерунду. На них непрерывно мигало 12:00, как будто их только что перезапустили. Свет был выключен, так что кухня здорово смотрелась в предвечерних сумерках.
— Пап, — спросила она усталым голосом, который сама едва узнала. — Сколько сейчас времени?
Он взглянул на тостер и встрянул головой.
— Провалиться мне, если я знаю. Минут пять назад был скачок напряжения. По-моему, вся улица… — начал было оправдываться он, но затем, взглянув на дочь, вопросительно приподнял брови. — В чем дело? Ты в порядке? — Он закрыл воду и взял тряпку, чтобы вытереть руку. — Выглядишь бледной.
Она рассмеялась, но как-то напряженно и невесело.
— Пит сказал то же самое. — Ее голос как будто доносся издалека — с противоположного въезда в длинный туннель.
— Какой еще Пит?
— Пит из Хэмптон-Бич.
— Вик?
— Я в порядке. — Она попыталась сглотнуть и не смогла. Ей ужасно хотелось пить, хотя она не подозревала об этом, пока не увидела отца с холодным напитком в руке. На мгновение закрыв глаза, она представила запотевший стакан охлажденного розового грейпфрутового сока. Этот образ вызвал болезненное ощущение жажды каждой клеточки тела. — Просто пить хочется. У нас есть сок?
— Прости, малышка. В холодильнике шаром покати. Мама в лавку еще не ходила.
— Она прилегла?
— Не знаю, — ответил он, не добавив вслух: «И знать не хочу», хотя эта фраза отчетливо слышалась в интонации его голоса.
— Вот, — сказала Вик, сняла браслет с запястья и положила на кухонный стол. — Когда выйдет из комнаты, скажи ей, что я нашла браслет.
Он захлопнул дверцу холодильника и оглянулся. Скользнул взглядом по браслету и снова посмотрел на дочь.
— Где?..
— В машине. Между сиденьями.
В кухне потемнело, словно солнце скрылось за огромным темным облаком. Вик покачнулась. Отец коснулся ее лица тыльной стороной ладони, той, в которой держал банку пива. Костяшки пальцев он обо что-то ободрал.
— Боже, да ты вся горишь, Пацанка. Эй, Линн?! 
— Я в порядке, — произнесла Вик. — Просто хочу прилечь на минутку.
Она не имела в виду, что хочет прилечь прямо там,  прямо тогда.  Она собиралась пойти к себе в комнату и растянуться под своим восхитительным новым плакатом с Дэвидом Хассельхоффом, но ноги у нее подкосились, и она начала падать. Отец опередил ее. Прежде, чем она рухнула на пол, он подхватил Вик одной рукой под ноги, а другой — под спину, он вынес ее в коридор.
— Линн?!  — снова выкрикнул Крис МакКуин.
Линда вышла из спальни, прижимая к углу рта мокрую махровую салфетку. Ее темно-рыжие волосы были растрепаны и напоминали перья, а глаза оставались полуприкрыты, словно она только что проснулась. Когда Линда увидела Пацанку на руках у мужа, взгляд ее стал более сосредоточенным.
Она встретила их у двери в спальню Вик. Тонкими пальцами она смахнула волосы с лица Вик и приложила руку к ее лбу. Ладонь у матери была холодной и гладкой, и от ее прикосновения девочка содрогнулась, одновременно ощущая и тошноту, и удовольствие. Ее родители больше не сердились друг на друга; если бы Пацанка знала, что для их примирения ей надо всего лишь вызвать у себя тошноту, она не стала бы гонять через мост в поисках браслета. Ей просто следовало сунуть себе палец поглубже в рот.
— Что с ней случилось?
— Сознание потеряла, — сказал Крис.
— Ничего я не теряла, — возразила Пацанка.
— У нее температура под сто градусов, она падает с ног, но продолжает со мной спорить, — с явным восхищением отметил отец.
Мать опустила мокрую тряпку, которую прижимала к углу рта.
— Тепловой удар. Три часа провела в машине, потом сразу же запрыгнула на велосипед и умчалась со двора. Солнцезащитным кремом не намазалась и весь день ничего не пила, кроме того паршивого молочного коктейля в «Террисе».
— В «Террисе» его называют фраппе, — сказала Вик и подметила: — Мам, ты поранила себе рот.
Мать лизнула уголок припухших губ.
— Сейчас принесу воды и ибупрофен. Нам обеим пойдет на пользу.
— Прихвати с кухни свой браслет, — сказал Крис. — Он лежит на столе.
Линда успела сделать два шага, прежде чем до нее дошли слова мужа. Она оглянулась. Крис МакКуин стоял в дверях в комнату Вик, держа ее на руках. Вик видела над своей кроватью Дэвида Хассельхоффа, который улыбался ей и выглядел так, словно ему едва удавалось подавить желание подмигнуть: Классно управилась, малышка. 
— Он был в машине, — объяснил Крис. — Это Пацанка его нашла.

* * *

Вик спит.
Ее сны напоминали бессвязное мелькание стоп-кадров: противогаз на цементном полу, лежащая на обочине дороги мертвая собака с размозженной головой, лес из высоких сосен, увешанных слепыми белыми ангелами.
Последний образ был самым ярким и загадочно пугающим. Темные шестидесятифутовые деревья раскачивались на ветру, словно язычники в трансе во время обряда; ангелы же мерцали и проблескивали сквозь их одежды из ветвей. Вик стало страшно, она хотела закричать и даже попыталась, но не смогла выдавить из себя ни звука. Ее завалило удушающей лавиной теней и огромной горой мягкой, душной ветоши. Она упорно продиралась наружу, отчаянно толкаясь, молотя руками по всему вокруг со всей возможной злостью, вкладывая в это все свои силы, всю жилистость, пока вдруг не поняла, что сидит в кровати, а вся ее одежда насквозь пропиталась потом. Отец сидел на краю матраса рядом с ней и держал за запястья.
— Вик, — сказал он. — Вик.  Успокойся. Ты меня только что так огрела, что чуть башку не свернула. Уймись. Это я, папа.
— Ой, — пискнула Пацанка
Отец отпустил ее запястья, и она уронила руки на одеяло.
— Прости.
Он взял себя за челюсть большим и указательным пальцами и подвигал туда-сюда.
— Сойдет. Заслужил, наверное.
— Чем это?
— Не знаю. Чем угодно. Никто не без греха.
Она подалась вперед, поцеловала его в небритый подбородок и улыбнулась.
— Жар спал, — отметил отец. — Теперь тебе лучше?
Она пожала плечами, полагая, что чувствует себя хорошо, раз уж смогла вылезти из-под огромной кучи черных одеял и убраться подальше от этого пригрезившегося леса зловещих рождественских сосен.
— Здорово тебя скрутило, — он покачал головой. — Тебе бы услышать, что говорила.
— И что я говорила?
— Например, кричала, что летучие мыши вылетают из моста, — сказал он. — Думаю, ты имела в виду колокольню.
— Да. То есть… То есть нет. Нет,  я, наверно, имела в виду мост. — Вик на мгновение забыла о «Коротком пути». — Пап, а что случилось с мостом?
— С мостом?
— Ну, с «Коротким путем». С тем старым крытым мостом. Он буквально исчез.
— А! — вспомнил отец. — Я слышал, что какой-то тупой сукин сын пытался проехать по нему на своей машине и погнал напролом. Сам убился и почти весь мост обрушил. Останки, естественно, демонтировали. Вот почему я говорил тебе и шагу не делать на этот чертов мост. Его надо было разобрать еще лет двадцать назад.
Она содрогнулась.
— Посмотрела бы на себя, — улыбнулся отец. — Просто цуцик какой-то.
Она вспомнила свой бредовый сон о собаке с размозженной головой, и все вокруг сначала стало ярким, а потом потускнело. Когда в глазах у нее прояснилось, отец держал у ее груди резиновое ведерко.
— Если захочешь откашляться или потребуется стошнить, — сказал он, — постарайся сделать это в ведро. Господи, никогда больше не поведу тебя в этот поганый «Террис».
Она одновременно вспомнила и мерзкий запах пота, и липкие ленты, покрытые мертвыми насекомыми, и… ее вырвало.
Отец унес ведро с блевотиной и вернулся со стаканом ледяной воды.
Она выпила половину стакана за три глотка. Вода была такой холодной, что у нее начался очередной приступ дрожи. Крис опять укутал ее одеялами и, положив ей на плечо руку, сел рядом, дожидаясь, когда она согреется. Он не двигался и ничего не говорил. Но как же с ним было спокойно и надежно! Его присутствие подействовало как успокоительное средство, и почти сразу Вик ощутила, что сползает в сон… или, возможно, в какое-то новое приключение. Закрыв глаза, она поняла, что вновь сидит на байке: легко и стремительно несется сквозь темноту и безмятежное спокойствие.
Но когда отец поднялся, собираясь уйти, она еще чувствовала, что продолжает бодрствовать, поэтому смогла издать слабый протестующий звук и даже потянулась к нему. Он сделал шаг в сторону и прошептал:
— Отдыхай, Вик. Очень скоро ты вновь сядешь на свой байк.
Она плыла… и голос отца доносился издалека…
— Жаль, что убрали «Короткий путь», — тихо сказал он.
— А я думала, что мост тебе не нравится, — почти шептала она, переворачиваясь на другой бок, — как бы покидая и отпуская отца. — Думала, ты боишься, что я попытаюсь проехать по нему на байке.
— Это верно, — согласился он. — Мне было  страшно. Я имею в виду, мне жаль, что его взяли да и убрали без  меня. Все равно ведь собрались взорвать эту штуковину; жаль, что не мне предложили установить заряды. Этот мост всегда был смертельной ловушкой. Ежу понятно, что он ждал своего часа, чтобы кого-нибудь убить. Я ужасно рад, что этого не произошло с тобой. Давай спи, коротышка.

Различные места 1986–1989 гг.  

Через несколько месяцев инцидент с потерянным браслетом был практически забыт, а когда Вик все-таки о нем вспоминала, то говорила, что нашла эту вещицу в машине. Она старалась по возможности не думать о «Коротком пути». Воспоминание о поездке через мост было обрывочным, похожим на галлюцинацию и неотделимым от сновидения с темными деревьями и мертвой собакой. Восстанавливать его ей было ни к чему, поэтому она убрала с глаз долой, спрятала в дальний уголок сознания, заперла, да и забыла.
То же самое она проделывала со всеми остальными случаями.
Потому что были другие случаи, когда она гоняла на «Роли» через мост, которого не было, чтобы найти то, что потерялось.
Был случай, когда ее подруга, Вилла Лордс, потеряла мистера Пентака, вельветового пингвина, приносившего ей удачу. Однажды родители Виллы затеяли уборку в ее комнате, когда Вилла ночевала в доме у Вик, и Вилла решила, что мистера Пентака выбросили в мусор вместе с ее фигуркой Тинкербелл и светящейся игрушкой для рисования «Лайт-Брайт», которая больше не работала. Вилла была так безутешна, так огорчена, что на другой день не смогла пойти в школу — да и на следующий тоже.
Но Вик спасла положение. Оказалось, что, когда Вилла оставалась у нее на ночь, мистер Пентак был при ней. Вик нашла его под кроватью, среди залежей пыли и забытых носков. Трагедии удалось избежать.
Вик, разумеется, не  в силах была поверить, что отыскала мистера Пентака, сев на «Роли» и проехав через лес Питтман-стрит до того места, где некогда стоял мост «Короткого пути». Она не верила и в то, что мост мог ждать ее там, что она видела на стене надпись, сделанную зеленой аэрозольной краской: БОУЛИНГ ФЕНУЭЙ-ПАРК. Не верила, что мост был наполнен ревом статических помех и что сквозь разломы в его сосновых стенах проносились таинственные огни и вспышки.
Тем не менее в ее памяти сохранился четкий образ: она выезжает из «Короткого пути» и попадает в пустой и темный — а и как иначе в семь-то утра! — боулинг. Крытый мост, как это ни абсурдно, вломился прямо сквозь стену и соединился непосредственно с дорожками. Вик знала это место. Две недели назад она ездила туда на чей-то день рождения, и Вилла тоже была там. Сосновый пол, чем-то смазанный, блестел, а велосипед Вик заскользил по нему, как масло по горячей сковороде. Она упала и ударилась локтем. Мистер Пентак лежал в корзине ДЛЯ НАХОДОК за прилавком, под полками с обувью для боулинга.
Эту история ей привиделась ночью после того, как днем Вик нашла мистера Пентака у себя под кроватью. Той ночью она была больна — горячая, липкая, с тягостными рвотными позывами, а ее сновидения были неестественно яркими.
Царапина на локте через пару дней зажила.
Когда ей было одиннадцать, она нашла бумажник отца между подушками дивана, а вовсе не  на строительной площадке в Эттлборо. В течение нескольких дней после того, как бумажник нашелся, она чувствовала пульсацию в левом глазу, как после удара.
Когда ей было двенадцать, у четы де Зут, жившей через дорогу, пропал черно-белый старый тощий кот Тейлор. Он выбежал из дома, когда начинался летний ливень, и не вернулся. На следующее утро миссис де Зут ходила взад-вперед по улице и, щебеча как птичка, выкрикивала имя Тейлор. Мистер де Зут, напоминавший пугало, хотя всегда был при галстуке-бабочке и в подтяжках, стоял во дворе с граблями, ничего не сгребал, только в светлых глазах его читалась безысходность.
Вик очень нравился мистер де Зут — у него был смешной, как у Арнольда Шварценеггера, акцент, а в его кабинете располагалось миниатюрное поле боя. От мистера де Зута пахло свежесваренным кофе и трубочным табаком, и он разрешал Вик красить его маленьких пластиковых пехотинцев. Кот Тейлор тоже ей нравился. Когда тот начинал мурлыкать, в груди у него что-то ржаво погромыхивало. Звук напоминал работу старой коробкой передач, которая пытается с шумом пробудиться и разогнать машину.
Никто никогда Тейлора больше не видел… но Вик придумала для себе историю, что она ездила по мосту «Краткопутку» и в мокрых сорняках на обочине нашла старого бедолагу со слипшейся от крови шерстью и кишащими над ним мухами. Он дополз туда с улицы, где автомобиль переломил ему хребет. На асфальте Пацанка нашла даже все еще заметные пятна крови.
С тех пор звук статических помех стал для Вик ненавистен.

«Пикантная угроза». 1990 г

Шугаркрик, штат Пенсильвания 1990 г.  

Объявление было размещено на одной из последних страниц августовского номера «Пикантной угрозы» за 1949 год, на обложке которого изображалась кричащая ню, замороженная в глыбе льда (она оказала ему холодный прием… так что он предоставил ей отличное охлаждение! ). Оно занимало всего одну колонку под гораздо более объемной рекламой бюстгальтеров «Адола» (подчерт  кивают вашу фигуру!). Бинг Партридж заметил объявление только после того, как долго и внимательно рассматривал даму в рекламе «Адолы»; бюстгальтер с конусообразными чашечками и металлическими блестками наполняли бледные и тяжелые «мамочкины» сиськи. Глаза женщины были прикрыты, а губы слегка раздвинуты, поэтому казалось, что она спит и видит сладкие сны; Бинг же представлял себе, как будит ее поцелуем.
— Бинг и Адола на дереве сидят, — напевал Бинг. — Я’б тебя долго, часа два подряд!
Бинг, спустив штаны и пристроив задницу на пыльной бетонной ступеньке, расположился в укромном месте — одном из подвальных помещений. Свободная от журнала рука его находилась там, где вы себе правильно представляете, но пока что он не перешел к решительному действию, хотя уже довольно долго изучал номер, «облизывая» самые лакомые кусочки. Неожиданно он наткнулся на небольшой рекламный блок в левом нижнем углу страницы: снеговик в цилиндре кривой рукой указывал на прямоугольник рекламного модуля, обрамленного снежинками.

ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ  ЧТО СУЩЕСТВУЕТ
СТРАНА РОЖДЕСТВА??
ЧЕМ ВЫ ГОТОВЫ ПОЖЕРТВОВАТЬ,
ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ПОЖИЗНЕННЫЙ ПРОПУСК ТУДА,
ГДЕ КАЖДОЕ УТРО ─РОЖДЕСТВЕНСКОЕ УТРО, 
А ПЕЧАЛЬ ─ НАРУШЕНИЕ ЗАКОНА??!
НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТ ЧУДА!
НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТ МЕЧТЫ!
МЫ ИЩЕМ ЭНЕРГИЧНЫХ ЛЮДЕЙ,
КОТОРЫЕ ЛЮБЯТ ДЕТЕЙ И НЕ БОЯТСЯ
ПРИКЛЮЧЕНИЙ!
НАВЕДИТЕ СПРАВКИ ОБ ОСОБЫХ ВОЗМОЖНОСТЯХ 
В НАШЕМ ОТДЕЛЕ БЕЗОПАСНОСТИ.
ЭТО НЕ ПРОСТО РАБОТА… ЭТО ЖИЗНЬ! 
СТРАНА РОЖДЕСТВА ЖДЕТ… ИМЕННО ВАС!

Бингу нравились рекламы в конце журнальчиков: рекламы оловянных шкатулок с игрушечными солдатиками (воссоздай трепет Вердена!), рекламы старинного снаряжения Второй мировой войны (штыки, винтовки, противогазы!), рекламы книг, разъясняющих, как заставить женщину вас захотеть (Научи Ее Говорить: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!» ). Он часто вырезал формы для заказа и отправлял карманную мелочь или грязные купюры, пытаясь приобрести муравьиную ферму или металлоискатель. Он всем сердцем хотел Удивить Своих Друзей и Поразить Своих Близких!.. И не беда, что его друзьями были три олуха, которые работали под его началом во вспомогательной команде на заводе фирмы «НорКемФарм», и что его единственные близкие родственники обратились в прах на кладбище за Скинией Новой Американской Веры. Бингу ни разу не пришло в голову, что коллекция эротической макулатуры, доставшаяся ему от отца, а сейчас плесневеющая в картонной коробке в его укромном месте, старше его самого и что большинство компаний, куда он посылал деньги, давным-давно канули в Лету.
Но чувства и эмоции, которые он испытывал, читая и перечитывая объявление о «Стране Рождества», были окрашены в совершенно необычные тона. Пенис, необрезанный и пахнущий дрожжевой закваской, окончательно обмяк в его левой руке, как сдувшийся воздушный шарик. Зато его душа уподобилась колокольне, на которой вдруг разом зазвенели все колокола.
Он понятия не имел, где находится Страна Рождества и что она из себя представляет. Он никогда о ней не слышал, но мгновенно почувствовал, что всю свою жизнь хотел туда попасть, чтобы ходить по ее мощеным улицам, прогуливаться под ее склоняющимися фонарными столбами, раскрашенными в косую полоску, как леденцы, и смотреть на кричащих детей, круг за кругом проносящихся на оленьей карусели.
Чем вы готовы пожертвовать, чтобы получить пожизненный пропуск туда, куда каждое утро наведывается Рождество?  — кричало объявление.
У Бинга за душой уже имелось тридцать три Рождества, но когда он начинал вспоминать лишь то единственное рождественское утро, которое имело значение — оно стоило всех остальных. В то Рождество его мать вынула из духовки сахарные печеньица в форме елочек, от которых по всему дому разнесся ванильный аромат. Это было за много лет до того, как в лобную долю Джону Партриджу вонзился монтажный гвоздь, а тем утром он сидел на полу вместе с Бингом, пристально наблюдая, как мальчик сдирает обертки со своих подарков. Сильнее всего Бингу запомнился последний подарок: большая коробка, в которой лежали большой резиновый противогаз и помятая каска, проржавевшая в тех местах, где с нее облупилась краска.
— Это снаряжение спасло мне жизнь в Корее, — сказал отец. — А для троих валявшихся в грязи желтолицых противогаз, что ты держишь, стал последним, что они успели увидеть в своей жизни. Теперь все это — твое.
Бинг натянул противогаз и уставился через прозрачные пластиковые линзы на отца. Из противогазе гостиная выглядела как маленький мир, попавший в автомат для продажи жевательной резинки. Отец напялил на башку Бинга каску и отдал честь. Бинг торжественно отсалютовал в ответ.
— Итак, ты один из нас, — сказал ему отец. — Маленький солдат, о котором все говорят. Мистер Неукротимый. Рядовой Говна Не Ем. Не так ли?
— Рядовой Говна Не Ем заступил на дежурство, сэр, да, сэр! — оттарабанил Бинг.
Его мать рассмеялась хрупким нервным смехом и сказала:
— Джон, ну что за язык! В рождественское утро так говорить не подобает. Сегодня мы празднуем пришествие Спасителя нашего на землю.
— Мамаши, — сказал сыну Джон Партридж, когда мать Бинга оставила их с сахарными печеньицами и отправилась на кухню за какао. — Если только им позволишь, будешь всю жизнь сиську сосать. Хотя если подумать… что в этом плохого? — Он подмигнул сыну.
А снег за окном валил большими, как гусиные перья, хлопьями, и они все вместе целый день провели дома, и Бинг не снимал каску и противогаз — он играл в войну: снова и снова он стрелял в своего отца, и Джон Партридж снова и снова умирал, вываливаясь из кресла перед телевизором на пол. Один разок Бинг прикончил и свою мать, и та, послушно закатив глаза, обмякла и оставалась мертвой почти всю рекламную паузу. Она ожила, чтобы поцеловать его в лоб, только когда он снял противогаз. Тогда она улыбнулась и сказала: «Да благословит тебя бог, маленький Бинг Партридж. Я люблю тебя больше всего на свете». 
Так на что он готов, чтобы прекрасно чувствовать себя каждый день? Чтобы чувствовать себя как в то рождественское утро, когда под елкой его ожидал настоящий противогаз, привезенный с Корейской войны? Чтобы снова увидеть, как мать медленно открывает глаза и говорит: «Я люблю тебя больше всего на свете»?  Действительно, вопрос: на что он ради этого готов пойти?
Он сделал три шаркающих шага к двери, прежде чем догадался, что следует подтянуть штаны.
После того как муж потерял возможность работать, мать Бинга взялась выполнять для церкви работу секретарши, и ее электрическая пишущая машинка «Оливетти» до сих пор стояла в шкафу прихожей. Литера «O» отвалилась, но он знал, что вместо нее можно воспользоваться клавишей с цифрой 0. Заправив лист бумаги, Бинг начал печатать:

Д0р0гие XXXXX уважаемые владельцы XXXX Страны Р0ждества, 

0твечаю на Ваше 0бъявление в журнале «Пикантная угр0за». Х0тел0сь бы мне раб0тать в Стране Р0ждества? ЕЩЕ КАК! У меня 18 лет стажа раб0ты на зав0де фирмы «Н0рКемФарм» в Шугаркрике, штат Пенсильвания, и на пр0тяжении 12 лет я был XXXX этажным менеджер0 м всп0м0гатель0й к0манды. В м0и 0бязанн0сти вх0дит к0нтр0лб и д0ставка мн0гих сжатых газ0в, таких как кисл0р0д, в0д0р0д, гелий и сев0флуран . Угадайте: как мн0г0 аварий прих0дится на м0ю смену? НИ 0ДН0Й! 
Чт0 бы я сделал, чт0бы каждый день был0 Р0ждеств0? Скажите, к0г0 мне над0 убить, ха-ха-ха! Нет так0й грязн0й раб0ты, к0т0р0й я не делал бы на зав0де фирмы «Н0рКемФарм». Я чистил забитые унитазы, переп0лненные XXXXX сами знаете чем, вытирал м0чу с0 стен и травил крыс ядами грязн0й дюжины . Вы ищете к0г0-т0, кт0 не б0ится испачкать руки? Чт0 ж, Ваши п0иски увенчались успех0 м! 
Я как раз т0 т, к0г0 Вы ищете: энергичный раб0тяга, к0т0рый любит детей и не б0ится приключений. Я х0чу не мн0г0г0, т0льк0 х0р0шег0 места раб0ты. Служба без0пасн0сти прекрасн0 мне п0д0йдет. Чт0бы быть с Вами, к0гда-т0 я надеялся п0служить св0ей г0рд0й нации в в0енн0й ф0рме, как м0й 0тец в0 время К0рейск0й в0йны, н0 нек0т0рые 0шибки м0л0д0сти и печальн0е несчастье, п0стигшее семью, п0мешали мне. Ну да ладн0! Я не жалуюсь! П0верьте, если бы я м0 г н0сить униф0рму раб0тника службы без0пасн0сти Страны Р0ждества, я считал бы эт0 ст0ль же п0четным! Я к0ллекци0нирую п0длинные памятные вещи в0енн0й п0ры. У меня есть св0й пист0лет, и я знаю, как им п0льз0ваться. 
В заключение выражаю надежду, чт0 Вы свяжетесь с0 мн0й п0 адресу, указанн0му ниже. Я без0г0в0р0чн0 предан и г0т0в УМЕРЕТЬ ради так0й редк0й в0зм0жн0сти. Нет ничег0, чег0 бы я не сделал, чт0бы заслужить себе мест0 среди с0трудник0в Страны Р0ждества. 

XXXXX Р0ждественские п0здравления! 

Бинг Партридж 

БИНГ ПАРТРИДЖ 
25 БЛ0Х-ЛЕЙН 
ШУГАРКРИК, ШТАТ ПЕНСИЛЬВАНИЯ 16323 

Он выкрутил лист из машинки и, шевеля губами, перечитал текст. Из-за усилий сосредоточиться его грузное, напоминающее картофелину тело стало влажным от пота. Ему казалось, что он изложил факты о себе достаточно ясно и убедительно. Он беспокоился, а не было ли опрометчивым упоминать об 0шибках м0л0д0сти  или печальн0 м несчастье, п0стигшем семью,  но в конце концов решил, что люди, которым он пишет, узнают все о его родителях, вне зависимости от того, сообщит он об их судьбе или нет. Поэтому решил, что лучше отважно рассказать об этом заранее, чтобы не казалось, словно он что-то скрывает. Все произошло давно, и на протяжении всех лет после освобождения из Молодежного центра — известного также как Мусорка — он был образцовым работником, не пропустившим в «НорКемФарме» ни единого дня.
Он сложил письмо, потом поискал в шкафу передней конверт. Вместо этого нашел коробку неиспользованных рождественских карточек. Мальчик и девочка, оба в пушистом длинном нижнем белье, высовывали из-за угла любопытные носы и широко раскрытыми от удивления глазами смотрели на Санта-Клауса, стоявшего в темноте перед рождественской елкой. Пижама девочки слегка открывала половину попки, которая напоминала пухлую розовую щечку. Джон Партридж говаривал иногда, что Бинг заблудится в трех соснах даже с картой, и, возможно, так оно и было, но ему все-таки пришла в голову неплохая мысль, когда он увидел эту открытку. Он вложил свое письмо в рождественскую открытку, а ту поместил в конверт, украшенный листьями падуба и блестящими ягодами клюквы.
Прежде чем бросить письмо в почтовый ящик в конце улицы, он поцеловал его, как священник, склоняющий голову, чтобы поцеловать Библию.

* * *

На следующий день он ждал у почтового ящика в 2:30, когда почтальон проезжал по улице в своем смешном белом грузовичке. Цветы из фольги в переднем дворе Бинга лениво кружились, производя едва слышное жужжание.
— Бинг, — сказал почтальон. — Разве ты не должен быть на работе?
— Ночная смена, — сказал Бинг.
— Что, война начинается? — сказал почтальон, кивая на одежду Бинга.
На Бинге был камуфляж горчичного цвета, который он надевал, когда хотел почувствовать себя удачливым.
— Если начнется, я буду к ней готов, — сказал ему Бинг и подмигнул.
Из Страны Рождества ничего не поступило. Ну конечно, как могло быть иначе? Ведь он отправил свою карточку только вчера.

* * *

На следующий день тоже ничего не было.

* * *

И еще один день минул без ответа.

* * *

В понедельник он был уверен, что ответ придет, и вышел на крыльцо за полчаса до обычного времени появления почтальона. Черные и уродливые грозовые тучи сгущались над гребнем горы, за шпилем Скинии Новой Американской Веры. Буря, которую Бинг почуял в воздухе еще накануне, наконец-то накрыла город. Приглушенный гром сначала раздался в двух милях от него и в восемнадцати тысячах футов над землей. В этом взрыве не слышалось много шума, зато вибрация проняла Бинга до нутра и сотрясла его кости, укрытые в жировых отложениях. Цветы из фольги истерически вертелись, звуча точь-в-точь как стайка детей на велосипедах, мчащихся под гору, за пределы досягаемости.
Разрывы и раскаты причиняли Бингу глубокое беспокойство. Когда выстрелил пневматический пистолет, стоял невыносимо жаркий и грозовой день (именно так он вспоминал — не как тот день, когда застрелил отца, а как день, когда раздался выстрел пистолета). Отец почувствовал, как ствол уперся ему в левый висок, искоса посмотрел на стоявшего над ним Бинга. Он сделал глоток пива, причмокнул и спокойно сказал: «Я бы даже немного испугался, если бы знал, что у тебя есть яйца».
Нажав на спуск, Бинг сидел со стариком и слушал, как дождь барабанит по крыше гаража, меж тем как Джон Партридж растянулся на полу, дергая одной ногой, а по ширинке и вниз по штанам расползалось пятно мочи. Бинг сидел в этой позе, пока в гараж не вошла мать и не начала кричать. Тогда и для нее настал свой черед — хотя пневматический пистолет он во второй раз использовать не стал.
Сейчас Бинг стоял во дворе и смотрел на облака, сгущающиеся в небе над церковью и над вершиной холма, где его мать работала последние дни своей жизни… над церковью, которую он исправно посещал каждое воскресенье, с той самой поры, как научился ходить и лепетать всякую чушь. Одним из первых его слов было «луйя!» — самое близкое воспроизведение, которого он мог достичь, произнося «аллилуйя». Много лет после этого мать называла его Луйя .
Сейчас в церкви никто не молился. Пастор Митчелл сбежал с замужней женщиной, не забыв прихватить всю наличку, а остальное имущество конфисковал банк. Воскресными утрами единственными кающимися в Скинии Новой Американской Веры были голуби, которые жили в стропилах. Теперь Бинг немного побаивался этой церкви… его пугала пустота. Ему казалось, что церковь презирает его за то, что он отказался и от нее, и от Бога, что временами она воистину наклоняется ему навстречу, сдвигаясь на фундаменте, чтобы посмотреть на Бинга своими разноцветными витражными глазами. Бывали дни — вроде сегодняшнего, — когда леса наполнялись сумасшедшим жужжанием летних насекомых, жидкий зной колыхался в воздухе, отчего церковь, казалось, увеличивалась в размере. 
Гром прогрохотал во второй половине дня.
— Дождик, дождик, наутек, — прошептал про себя Бинг. — Приходи в другой денек.
Первая теплая капля дождя шлепнула его по лбу. За ней последовали другие капли, ярко горевшие в еще пробивающихся из-под туч солнечных лучах, косо падающих на землю из прогала голубого неба на западе. Дождь казался почти таким же горячим, как брызги крови.
Почта запоздала, и к тому времени как она прибила пыль, Бинг промок насквозь и ежился под шиферным навесом у входной двери. Он бросился к почтовому ящику наперекор косому ливню. Когда он оказался у мокрой железяки, из облаков ударила колючая и разветвленная, как куст безлистного шиповника, колючая молния. Она с таким грохотом пронзила землю позади церкви, что Бинг вскрикнул, когда мир полыхнул сине-бело-голубым и колючим. Он был уверен, что будет пронзен вспышкой заживо, тронут перстом Божиим и сожжен за то, что попотчевал своего отца гвоздевым пистолетом, и за то, что сделал после этого со своей матерью на полу кухни.
В ящике был счет за вывоз мусора, реклама нового магазина по продаже матрасов. И… больше ничего.

* * *

Шесть часов спустя, проснувшись в своей кровати, Бинг услышал трепетное звучание скрипки, а затем пение мужчины, голос у которого был таким же гладким и пышным, как глазурь ванильного торта. Это был его тезка, Бинг Кросби. Мистер Кросби мечтал о белом Рождестве, похожем на те, что он знал раньше.
Бинг подтянул одеяло к подбородку, прислушался. Пластинку была старой и виниловой, так что к мелодии примешивался легкий скрип иглы. Он выскользнул из постели и подкрался к двери. Пол холодил его босые ступни. В гостиной танцевали родители Бинга. На отце, который стоял к нему спиной, был камуфляжный костюм горчичного цвета. Мать, положив голову Джону на плечо, закрыла глаза и слегка приоткрыла рот, словно танцевала во сне. Под приземистой, уютной, окутанной мишурой елкой ждали подарки: три больших зеленых помятых баллона с севофлураном, украшенные малиновыми бантами.
Родители повернулись, медленно кружа, и тут Бинг понял, что на отце противогаз, а мать танцует голая. Ко всему, она спала, так что ноги у нее волочились по половицам. Отец обхватывал ее за талию, его руки в перчатках покоились на изгибе ее белых ягодиц. Голый белый зад матери светился как какое-то небесное тело, был бледен как луна.
— Па? — спросил Бинг.
Отец продолжал танцевать, поворачиваясь и увлекая за собой мать Бинга.
— СПУСКАЙСЯ, БИНГ! — воскликнул глубокий, рокочущий голос, настолько громкий, что в шкафу задребезжал фарфор. Бинг покачнулся от удивления, сердце содрогнулось у него в груди. Игла на пластинке подскочила и опустилась ближе к концу мелодии. — СПУСКАЙСЯ! ПОХОЖЕ, РОЖДЕСТВО В ЭТОМ ГОДУ ПРИШЛО РАНО, НЕ ТАК ЛИ? ЙОП-ЭЙ-ЙОП!
Отчасти Бингу хотелось броситься обратно к себе в комнату и громко хлопнуть дверью. В то же время он хотел закрыть глаза и уши, но не находил силы воли, чтобы сделать хоть что-то. Он робел при мысли о каждом шаге вперед, но ноги так и несли его, — мимо елки и баллонов с севофлураном, мимо отца и матери, а дальше — по коридору и к входной двери. Она распахнулась даже прежде, чем он коснулся ручки.
Цветы из фольги в его дворе мерно вращались посреди зимней ночи. Он получал по одному цветку из фольги за каждый год работы в «НорКемФарме», это были подарки для вспомогательного персонала, вручаемые на ежегодной праздничной вечеринке.
Страна Рождества ждала его по ту сторону двора. Грохотали Санные Горки, а дети в тележках кричали и поднимали руки в морозной ночи. Огромное Колесо Обозрения — Глаз Арктики — крутилось на фоне незнакомых звезд. На Рождественской Елке высотой с десятиэтажный дом, а в обхвате такой же широкой, как дом Бинга, горели все свечи.
— ВЕСЕЛОГО ЧЕРТОВА РОЖДЕСТВА, ПОЛОУМНЫЙ БИНГ!  — раздался ревущий громкий голос, и когда Бинг посмотрел на небо, то увидел, что у луны есть лицо. Один выпуклый налитый кровью глаз пялился с этого изнуренного голодом лица-черепа, с ландшафта из кратеров и каналов-костей. Оно ухмылялось. — БИНГ, СУМАСШЕДШИЙ УБЛЮДОК, ТЫ ГОТОВ К НЕБЫВАЛОЙ ПОЕЗДКЕ?!! 
Бинг, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, сел в постели, на этот раз окончательно проснувшись. Он так сильно вспотел, что пижама «Дж. Ай. Джо» прилипла к телу. Он отметил мельком, что член у него затвердел до боли и выпирал из штанов.
Он задыхался, как будто неожиданно проснулся, но сумел собрать силы и всплыл на поверхность  после длительного пребывания под водой.
Комнату наполнял прохладный, бледный, цвета слоновой кости, свет безликой луны.
Бинг заглатывал воздух почти полминуты, прежде чем понял, что по-прежнему слышит «Белое Рождество». Эта песня проследовала за ним из сновидения. Она доносилась издалека и, казалось, к этому времени ускользала, и он знал, что если он не встанет, чтобы посмотреть, то скоро она растворится, а утром он будет полагать, что ему это пригрезилось. Он встал и на нетвердых ногах подошел к окну, чтобы выглянуть на двор.
В конце квартала не спеша отъезжал от его дома старый черный «Роллс-Ройс» с выступающими бортами и хромированной арматурой. Его задние фонари пыхнули в ночи красными огнями, высветив номерной знак: «NOS4A2». Затем автомобиль повернул за угол и исчез, унеся с собой радостный шум Рождества.

Шугаркрик, штат Пенсильвания 

Бинг знал, что к нему направляется человек из Страны Рождества, задолго до того, как объявился Чарли Мэнкс и пригласил Бинга с ним прокатиться. Он знал также, что человек из Страны Рождества не будет похож на других людей и что работа в службе безопасности Страны Рождества не будет походить на другие его работы, в чем он не был разочарован.
Он знал об этом благодаря своим сновидениям, которые казались ярче и реальнее всего того, что когда-либо случилось с ним наяву. В этих сновидениях он никогда не мог шагнуть в Страну Рождества, но частенько видел ее из своего окна и из двери. Он чувствовал запахи мяты и какао, видел свечи, горевшие на десятиэтажной рождественской елке, слышал, как подскакивают и грохочут тележки в разболтанных старых деревянных Санных Горках. Еще он слышал музыку и детские крики. Если не знать, откуда они доносятся, вернее было бы подумать, что детей режут заживо.
Он знал об этом не только из-за машины, но и благодаря сновидениям. В следующий раз он увидел «Роллс-Ройс», когда был на работе, стоял на погрузочной платформе. Какая-то шпана изукрасила заднюю стену здания аэрозольной краской: огромный черный болт с яйцами, извергавший черную сперму на пару больших красных глобусов, которые могли бы сойти за сиськи, но выглядели, по мнению Бинга, скорее как елочные игрушки. Бинг вышел наружу в своем прорезиненном костюме химзащиты и промышленном противогазе, с ведром разбавленного щелока, чтобы отскоблить металлической щеткой краску со стены.
Бинг любил работать со щелоком, любил смотреть, как он расплавляет краску. Дон Лори, аутист, работавший в утренней смене, говорил, что щелоком можно и человека растворить так, что останутся только одни шматки жира. Как-то раз Дон Лори и Бинг положили мертвую летучую мышь в ведро со щелоком, а на следующее утро там не осталось ничего, кроме полупрозрачных костей, напоминающих подделки.
Он отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Яйца почти исчезли, открыв грубый красный кирпич; относительно целыми остались только большой черный член и сиськи. Глядя на стену, он совершенно неожиданно увидел, как на ней, откуда ни возьмись, появилась его собственная тень — четкая и резко очерченная на фоне грубого кирпича.
Он повернулся на каблуках, чтобы посмотреть назад, и увидел черный «Роллс-Ройс»: тот был припаркован по другую сторону сетчатого забора, а фары, посаженные на разной высоте авто, пялились прямо на Бинга.
Можно всю жизнь смотреть на птиц, не слишком-то разбирая, где воробей, а где черный дрозд; но, увидев лебедя, каждый его узнает. Так же отстоит дело и с автомобилями. Может быть, не все могут отличить «Санфайр» от «Файрберда», но, увидев «Роллс-Ройс», его узнает любой.
Бинг улыбнулся, увидев это, почувствовал прилив крови к сердцу и подумал: «Ну вот. Сейчас он откроет дверь и скажет: «Это вы тот молодой человек, Бинг Партридж, который писал о работе в Стране Рождества?» — и тогда начнется моя жизнь. Тогда моя жизнь наконец-таки начнется». 
Но дверца не открылась. А человек за рулем — Бинг не видел его лица из-за блеска фар — даже не посигналил и не опустил стекла: не поприветствовал Бинга, а просто развернул машину по широкому кругу и направил в противоположную от здания «НорКемФарма» сторону.
Бинг снял противогаз и сунул его под мышку. Он раскраснелся, и прохладный в тени воздух приятно обдувал его кожу. Бинг слышал рождественскую музыку — «Радость миру», — доносившуюся из автомобиля. Да. Он чувствовал себя как аккорды мелодии, не иначе.
Он спросил себя, не хочет ли человек за рулем, чтобы он подошел. Чтобы он оставил свой противогаз, свое ведро со щелоком, подошел к забору и забрался на пассажирское сиденье. Но не успел сделать ни шага вперед, как машина помчалась по дороге.
— Подождите! — крикнул Бинг. — Не уезжайте! Подождите!
Вид покидающего его «Роллс-Ройса» — этого номерного знака, NOS4A2, бесстыже уменьшающегося по мере удаления машины, — потряс его.
Охваченный головокружительным, почти паническим волнением, Бинг крикнул:
— Я ее видел! Я видел Страну Рождества! Пожалуйста! Дайте мне шанс! Прошу вас, вернитесь!
Вспыхнули тормозные огни. «Роллс-Ройс» на мгновение замедлил ход, как будто Бинга услышали, — а потом заскользил дальше.
— Дайте мне шанс! — прокричал он. А потом завопил: — Дайте мне только шанс! 
«Роллс-Ройс» скользнул вниз по дороге, свернул за угол и исчез, оставив Бинга красным, влажным от пота, с колотящимся сердцем.
Он все еще стоял там, когда мастер, мистер Паладин, вышел на погрузочную площадку, чтобы перекурить.
— Эй, Бинг, а ведь от болта на стене много чего осталось, — окликнул он его. — Ты сегодня работаешь или ты в отпуске?
Бинг растерянно смотрел на дорогу.
— У меня рождественские каникулы, — сказал он, но едва слышно, так что мистер Паладин его не расслышал.

* * *

Он не видел этот «Роллс-Ройс» целую неделю, как вдруг ему поменяли график, и он вынужден был тянуть в «НорКемФарме» двойную смену — от зари до зари. В складских помещениях было безбожно жарко, так жарко, что железные баллоны со сжатым газом обжигали, стоило только слегка к ним прикоснуться. Бинг, как обычно, отправился домой на автобусе — сорок минут сопровождались горячим зловонным воздухом из вентиляционных отверстий и окружающими со всех сторон детскими воплями.
Он вышел на Фэарфилд-стрит и три последних квартала прошел пешком. Воздух казался уже не выхлопным газом, но жидкостью, близкой к температуре кипения. Жар устремлялся вверх от размягченного асфальта, и улицы заполняло пространство искаженных струй, так что ряд домов в конце квартала колебался, как отражения, подпрыгивающие в бушующем водоеме.
— Зной, зной, наутек, — напевал про себя Бинг. — Жги меня в другой…
«Роллс-Ройс» стоял поперек улицы, перед его домом. Человек за рулем высунулся из правого окна, повернул голову и улыбался Бингу, как давний приятель. Он помахал рукой с длинными пальцами: мол, давай, поторапливайся.
У Бинга рука непроизвольно взметнулась в нервном ответном взмахе, и он двинулся по улице валкой трусцой толстяка. Увидеть «Роллс-Ройс» на холостом ходу возле собственного дома — вот что Бинга особенно потрясло. Он верил, что в конце концов человек из Страны Рождества явится за ним. Однако другая его часть начала беспокоиться, что те сновидения и случайные наблюдения походят на ворон, кружащихся над чем-то больным и близким к краху: его умом. С каждым шагом, сделанным в сторону NOS4A2, он чувствовал все большую уверенность, что автомобиль начнет двигаться, уплывет, вновь исчезнет. Этого не произошло.
Человек на пассажирском сиденье вовсе не сидел на пассажирском сиденье, потому что «Роллс-Ройс», конечно же, был старинным английским автомобилем, с рулем справа. Этот человек, водитель, благожелательно улыбался Бингу Партриджу. Бинг с первого же взгляда понял, что этот человек, хотя и мог сойти за сорокалетнего, то есть его ровесника, на самом деле был гораздо старше. Глаза у него были мягкими и выцветшими, как морское стекло, — старые глаза, неопределяемо старые. Лицо его, длинное и изборожденное морщинами, казалось мудрым и добрым, несмотря на неправильный прикус и кривоватые зубы. В профиль, подумал Бинг, кое-кто усмотрел бы сходство с хорьком; но нет, человек выглядел пока вполне пристойно.
— Вот и он! — воскликнул человек за рулем. — Вот он, энергичный молодой Бинг Партридж! Герой дня! Нам давно пора побеседовать, юный Партридж! Это, бьюсь об заклад, будет самый важный разговор в твоей жизни!
— Вы из Страны Рождества? — приглушенным голосом спросил Бинг.
Старик — или человек без возраста — приложил палец к крылу своего носа.
— Чарльз Талант Мэнкс Третий к твоим услугам, дорогой мой! Генеральный директор Предприятий Страны Рождества, директор Развлечений Страны Рождества, президент веселья! А также Его Высокопреосвященство, Король Дерьмо с Холма Навоза, хотя это и не значится в моей визитной карточке.
Щелкнув пальцы, он достал визитку из воздуха. Бинг взял ее и посмотрел. Однако какая-то часть его неполноценного мозга была крайне озабочена и под ней имелась пара скрещенных леденцов, под которыми красовалось одно-единственное слово: ЧАРЛИ.
— Лизнешь карточку — почувствуешь вкус этих леденцов, — сказал Чарли.
Бинг на мгновение уставился на него, затем провел по карточке своим шершавым языком. У нее был вкус бумаги и картона.
— Шучу!  — вскричал Чарли, двинув Бинга по руке. — Что я тебе, Вилли Вонка? Проходи! Залезай! Ну, сынок, у тебя такой вид, словно ты вот-вот растаешь в лужицу Бингова сока! Позволь предложить тебе бутылку шипучки! Нам надо обсудить кое-что важное!
— Работу? — спросил Бинг.
— Будущее, — ответил Чарли.

Шоссе 322 

— В жизни не ездил в лучшей машине, — сказал Бинг Партридж, когда они скользили по шоссе 322 и «Роллс-Ройс» следовал его изгибам, как шарикоподшипник из нержавеющей стали по пазу.
— Это «Роллс-Ройс» с купе «Призрак» 1938 года, один из всего четырехсот, изготовленных в Бристоле, Англия, редкая находка… в точности как ты, Бинг Партридж!
Бинг провел рукой по шагренированной коже. Отполированная приборная доска вишневого дерева и коробка передач так и сияли.
— Ваш номерной знак что-нибудь означает? — спросил Бинг. — Эн, О, Эс, 4, А, 2?
— Носферату, — сказал Чарли Мэнкс.
— Нос чего?
Мэнкс сказал:
— Это одна из моих шуточек. Моя первая жена как-то обвинила меня в том, что я Носферату. Она употребила не именно это слово, но довольно близкое по смыслу. Ты когда-нибудь сталкивался с ядовитым плющом, Бинг?
— Не очень долго. Когда я был маленьким, мой отец, когда еще не умер, взял меня в поход, и я…
— Если бы он взял тебя в поход после  того, как умер, мой мальчик, тогда  тебе было бы что рассказать! Вот мое мнение: моя первая жена была похожа на сыпь, что бывает от ядовитого плюща. Я не любил ее, но не мог ее не касаться. Она была зудом, который я расчесывал, пока не пошла кровь, — и тогда я расцарапал его еще немного! Похоже, у тебя опасная работа, мистер Партридж!
Переход был настолько резким, что Бинг оказался к нему не готов, ему потребовалось время, чтобы уразуметь, что теперь его очередь говорить.
— В самом деле?
— Ты упоминал в своем письме, что работаешь со сжатыми газами, — сказал Мэнкс. — Разве баллоны с гелием и кислородом не взрывоопасны?
— Да, конечно. Несколько лет назад один парень на складе украдкой закурил рядом с баллоном азота с открытым клапаном. Тот оглушительно рванул и полетел, что твоя ракета. Так долбанул в противопожарную дверь, что снес ее с петель, а ведь эта дверь железная. Но тогда никто не погиб. И моя команда работает безаварийно, с тех пор как я ее возглавляю. Ну — почти  безаварийно. Как-то раз Дон Лори надышался пряничного дыма, но это по-настоящему не в счет. Его даже не тошнило.
— Пряничного дыма?
— Это ароматизированная смесь севофлурана, которую мы поставляем стоматологам. Можно и без запаха, но малышам нравится старый пряничный дым.
— Да? Так это наркотик?
— Из-за которого человек не знает, что с ним происходит. Выходит, да. Но он не усыпляет. Скорее начинаешь врубаться только в то, что тебе говорят. И теряешь всякий нюх. — Бинг рассмеялся, не смог удержаться, а потом сказал, как бы извиняясь: — Мы сказали Дону, что он на дискотеке и кружит в воздухе, как Джон Траволта в своем фильме. Мы чуть не померли со смеху.
Мистер Мэнкс раскрыл рот в добродушной и неотразимой улыбке, обнаруживающей маленькие коричневые зубы.
— Мне нравятся люди с чувством юмора, мистер Партридж.
— Можете называть меня Бингом, мистер Мэнкс.
Он ждал, что мистер Мэнкс предложит называть его Чарли, но мистер Мэнкс этого не сделал. Вместо этого он сказал:
— Полагаю, что большинство людей, танцующих под музыку диско, находятся под воздействием каких-то препаратов. Это единственное объяснение. Я вообще не стал бы называть такие глупые шевеления какой-то формой танца. Это скорее вопиющая глупость!
«Призрак» вкатился на грунтовую стоянку перед «Молочной королевой» Франклина. По асфальту «Призрак», казалось, скользил, как парусник при попутном ветре. При этом было ощущение легкого, бесшумного движения. На грунте у Бинга возникло другое впечатление, ощущение массы, силы и веса: танка, под гусеницами которого перемалывается глина.
— Как насчет того, чтобы я взял для нас обоих кока-колы и мы перешли к сути вопроса? — сказал Чарли Мэнкс. Он свернул в сторону, налегая на руль длинной узловатой рукой.
Бинг открыл было рот, чтобы ответить, но обнаружил только, что сражается с зевотой. Долгая мирная поездка с непрерывным покачиванием в свете предвечернего солнца едва его не усыпила. Он уже с месяц неважно спал и был на ногах с четырех утра, так что если Чарли Мэнкс не объявился бы возле его дома, он приготовил бы себе обед из полуфабрикатов и лег бы пораньше. Это ему кое о чем напомнило.
— Мне она снилась, — просто сказал Бинг. — Мне все время снится Страна Рождества. — Он засмеялся, смущенный. Чарли Мэнкс сочтет его круглым дураком.
Но Чарли Мэнкс думал иначе. Его улыбка стала еще шире.
— А о луне тебе снились сны? Луна с тобой разговаривала?
У Бинга сразу же перехватило дыхание. Он уставился на Мэнкса с удивлением и, возможно, некоторой тревогой.
— Она тебе снилась, потому что там твое место,  Бинг, — сказал Мэнкс. — Но если хочешь туда попасть, это придется заработать. И я могу сказать, каким образом.
Он отошел от окна, где торговали навынос. Протиснув свою долговязою фигуру за руль, он передал Бингу холодную, запотевшую бутылку кока-колы, которая громко шипела. Бинг подумал, что никогда не видел чего-либо более аппетитного.
Он запрокинул голову и стал вливать в себя кока-колу, быстро глотая — глоток, другой, третий. Когда он опустил бутылку, та наполовину опустела. Он глубоко вздохнул, а затем отрыгнул, издав резкий, прерывистый звук, такой громкий, словно кто-то разрывал простыню.
У Бинга вспыхнуло лицо — но Чарли Мэнкс только весело рассмеялся и сказал:
— Входит лучше, чем выходит, вот что я всегда говорю своим детям!
Бинг расслабился и пристыженно улыбнулся. У его отрыжки был дурной привкус, похожий на вкус кока-колы, но странным образом смешанный с аспирином.
Мэнкс повернул руль и выехал на дорогу.
— Вы за мной наблюдали, — сказал Бинг.
— Да, наблюдал, — сказал Чарли. — Почти сразу же, как вскрыл письмо. Признаться, я очень удивился, когда его получил. Давно уже не было никаких ответов на мои старые объявления в журналах. Тем не менее, как только я прочитал твое письмо, у меня возникло предчувствие, что ты окажешься одним из Моих Людей . Таким, кто поймет, какую важную работу я делаю с самого начала. Однако предчувствие хорошо, но знание  лучше. Страна Рождества — место особое, и многие не могут безоговорочно принять ту работу, что я там веду. Я очень избирательно подхожу к своему штату. Получилось так, что я ищу человека, который мог бы стать моим новым руководителем службы безопасности. Мне нужен бу-бу-бу-бу, чтобы бу-бу-бу-бу.
Бингу потребовалось довольно много времени, чтобы понять, что он не расслышал последнего из сказанного Чарли Мэнксом. Его слова потерялись в шуршании шин по асфальту. Теперь они съехали с шоссе, скользя под елями, через прохладные, пропахшие хвоей тени. Когда Бинг глянул на розовое небо, солнце уже зашло за горизонт, пока он не обращал него внимания — и наступил закат, а вскоре он увидел луну, белую, как лимонный лед, выплывающую из-за леса в ясно растекающуюся пустоту.
— Как вы сказали? — спросил Бинг, заставляя себя сесть немного прямее, и быстро заморгал. Он не чувствовал опасности, что может ненароком задремать. Кока-кола с ее кофеином, сахаром и освежающим шипением должна была его взбодрить, но, похоже, оказала противоположное действие. У него оставался последний глоток, но остаток на дне бутылки был горек, и он поморщился.
— На свете полно жестоких, глупых людей, Бинг, — сказал Чарли. — А знаешь, что самое страшное? У некоторых из них есть дети. Некоторые из них напиваются и бьют своих малышей. Бьют их и обзывают. Такие люди не годятся для детей — вот как я это вижу! Можно было бы выстроить их в ряд и пустить пулю в каждого из них, это меня вполне устроило бы. Пулю в мозг каждому… или гвоздь.
Бингу показалось, будто у него переворачиваются все внутренности.
Он чувствовал себя неустойчиво, настолько неустойчиво, что вынужден был ПОЛОЖИТЬ руку на приборную панель, чтобы не опрокинуться.
— Я не помню, как сделал это, — солгал Бинг тихим и лишь слегка подрагивающим голосом. — Это было давно. — Потом добавил: — Все бы отдал, чтобы этого не было.
— Зачем? У твоего отца все равно бы появилась, пусть другая, причина убить тебя. В бумагах по делу сказано, что, прежде чем ты в него выстрелил, он так сильно тебя ударил, что проломил тебе череп. Сказано, что ты был весь в синяках много дней подряд! Надеюсь, тебе не надо объяснять разницу между убийством и самозащитой!
— Маму я тоже поранил, — прошептал Бинг. — На кухне. Но ведь она мне ничего не сделала.
Казалось, мистера Мэнкса не впечатлило это обстоятельство.
— Где она была, когда твой отец задавал тебе трепку? Как я понимаю, она не пыталась героически прикрыть тебя своим телом! Как получилось, что она ни разу не позвонила в полицию? Не могла найти номер в телефонной книге? — Мэнкс испустил усталый вздох. — Жаль, Бинг, что некому было за тебя вступиться. Адский огонь не достаточно горяч для мужчин — или женщин! — которые причиняют боль своим детям. Но меня на самом деле больше волнует не наказание, а профилактика! Было бы куда лучше, если бы этого с тобой просто никогда не случилось! Если бы твой дом был безопасным. Если бы каждый день, Бинг, был для тебя Рождеством, а не Адом, думаю, на этом мы оба, может быть, остановились и… согласились!
Бинг смотрел на него со смешанным удовольствием. Он чувствовал себя так, словно не спал несколько дней, и поминутно боролся, чтобы не погрузиться в кожаное сиденье и не ускользнуть в бессознательное состояние.
— Кажется, я вот-вот усну, — сказал Бинг.
— Это правильно, Бинг, — сказал Чарли. — Дорога в Страну Рождества вымощена снами!
Откуда-то сверху приплывали белые цветы, пощелкивая по ветровому стеклу. Бинг смотрел на них со смутным удовольствием. Ему было тепло, хорошо и мирно, и он любил Чарли Мэнкса. Адский огонь не достаточно горяч для мужчин — или женщин! — которые причиняют боль своим детям.  Прекрасные слова: в них звенела моральная определенность. Чарли Мэнкс знал, что к чему.
— Бубу-бу-бу-бу, — сказал Чарли Мэнкс.
Бинг кивнул — в этом утверждении звенела моральная определенность и мудрость, — а затем указал на цветы, сыпавшиеся на ветровое стекло.
— Снег идет!
— Ха! — сказал Чарли Мэнкс. — Это  не снег. Дай глазам отдых, Бинг Партридж. Дай глазам отдых, и ты кое-что увидишь.
Бинг Партридж сделал, как ему было сказано.
Глаза у него закрылись ненадолго — всего лишь на мгновение. Но это мгновение, казалось, длилось и длилось, растягиваясь в мирную вечность, спокойную спящую темноту, единственным звуком в которой было шуршание шин по дороге. Бинг выдохнул. Бинг вдохнул. Бинг открыл глаза, а затем резко выпрямился, глядя через лобовое стекло, за которым простиралась

Дорога в Страну Рождества 

День растаял, и фары «Призрака» буравили морозную тьму. В их сиянии проносились белые пятнышки, мягко ударявшиеся о ветровое стекло.
— А вот это  уже снег! — крикнул из-за руля Чарли Мэнкс.
Бинг перешел от дремоты к полному бодрствованию в один миг, словно у него в сознании имелся выключатель, которым кто-то щелкнул. Казалось, если бы вся кровь у него разом прихлынула к сердцу, он не был бы потрясен сильнее, даже если бы проснулся с гранатой без чеки на коленях.
Половину неба окутывали облака. А другую половину обильно усыпали сахарные звезды, среди которых висела луна, та самая луна, с крючковатым носом и широким улыбающимся ртом. Она взирала на дорогу внизу, желтой прорезью смотрели глаза, чуть видимые из-под опущенных век.
Вдоль дороги выстроились причудливые хвойные деревья. Бингу пришлось посмотреть на них дважды, прежде чем он понял, что это вовсе не сосны, а деревья, составленные из круглых леденцов.
— Страна Рождества, — прошептал Бинг.
— Нет, — сказал Чарли Мэнкс. — Туда еще далеко. Двадцать часов езды — самое меньшее. Но она там. На западе. А раз в год, Бинг, я туда кого-нибудь увожу.
— Меня? — дрожащим голосом спросил Бинг.
— Нет, Бинг, — мягко сказал Чарли. — Не в этом  году. В Стране Рождества приветствуются все дети, но взрослые — другой случай. Прежде всего надо доказать свою ценность. Доказать свою любовь к детям, а также преданность делу их защиты и служения на благо Страны Рождества.
Они проехали мимо снеговика, который поднял ветку-руку и помахал им. Бинг машинально поднял руку, чтобы помахать в ответ.
— Как? — спросил он шепотом.
— Ты должен спасти со мной десятерых  детей, Бинг. Ты должен спасти их от монстров .
— От монстров? От каких монстров?
— От их родителей, — торжественно сказал Мэнкс.
Бинг отодвинул лицо от ледяного стекла пассажирского окна и посмотрел на Чарли Мэнкса. Когда минуту назад он закрыл глаза, небо еще освещалось солнцем, а на мистере Мэнксе была белая рубашка и подтяжки. Теперь, однако, на нем был сюртук с длинными фалдами и темная кепка с черным кожаным околышем. На которой был двойной ряд латунных пуговиц, и он казался чем-то вроде шинели, которую мог бы носить офицер иностранного государства, скажем, лейтенант королевской гвардии. Взглянув на себя, Бинг увидел, что на нем тоже новая одежда: отцовская белоснежная парадная морская форма, начищенные до блеска черные ботинки.
— Мне что, это снится? — спросил Бинг.
— Я же говорил, — сказал Мэнкс. — Дорога в Страну Рождества вымощена  сновидениями. Этот старый автомобиль может прямо из повседневного мира соскользнуть на тайные дороги мысли. Сон как раз и служит выездным пандусом. Стоит пассажиру задремать, и мой «Призрак» соскальзывает с какой бы то ни было дороги на шоссе Св. Ника. Мы видим этот сон вместе. Это твое  сновидение, Бинг. Но это еще и моя  машина. Приготовься. Хочу кое-что тебе показать.
Пока он говорил, автомобиль замедлял ход и съезжал на обочину. Под шинами хрустел снег. Фары высветили фигуру чуть выше по дороге, справа. Издали она была похожа на женщину в белом платье. Она стояла совершенно неподвижно, не глядя на огни «Призрака».
Мэнкс наклонился и открыл бардачок над коленями Бинга. Внутри был обычный беспорядок — дорожные карты и документы. Бинг увидел также фонарь с длинной хромированной ручкой.
Из бардачка выкатился оранжевый медицинский пузырек. Бинг поймал его одной рукой. На нем значилось: ХЭНСОМ, ДЬЮИ — ВАЛИУМ 50 МГ.
Мэнкс схватил фонарик, выпрямился и с треском распахнул дверцу.
— Отсюда придется идти пешком.
Бинг поднял руку, показывая пузырек.
— Так вы… вы дали мне что-то, чтобы я заснул, мистер Мэнкс?
Мэнкс подмигнул.
— Не обижайся, Бинг. Я знал, что ты хочешь как можно быстрее оказаться на дороге в Страну Рождества и что ты сможешь увидеть ее, только когда заснешь. Надеюсь, все в порядке.
— Я вроде не против, — сказал Бинг, пожимая плечами. Он снова посмотрел на пузырек. — А кто такой Дьюи Хэнсом?
— Он был тобой,  Бинг. Он был моим до-Бинговым парнем. Дьюи Хэнсом был киношным агентом в Лос-Анджелесе, специализировавшимся на детях-актерах. Он помог мне спасти десятерых детей и заработал себе место в Стране Рождества! Да, дети Страны Рождества так любили  Дьюи, Бинг. Они просто-таки съели его без остатка! Пойдем!
Бинг отпер дверцу и вылез на морозный неподвижный воздух. Ночь была безветренной, и снег медленно крутился, целуя ему щеки. Для старика (почему это я продолжаю думать, что он старый?  — недоумевал Бинг. — Он ведь не выглядит старым ) Чарльз Мэнкс оказался весьма проворен, он бодро зашагал вперед по обочине дороги, поскрипывая ботинками. Бинг брел за ним, обхватывая себя за плечи в своей тонкой парадной форме.
На дороге оказалась не одна женщина в белом платье, но две, стоявшие по сторонам черных железных ворот. Они были идентичны: дамы, вырезанные из стеклообразного мрамора. Обе наклонялись вперед, простирая руки, и их струящиеся костно-белые платья вздымались за ними, распахиваясь, словно ангельские крылья. Они были безмятежно красивы, с полными губами и слепыми глазами классических скульптур. Рты у них были приоткрыты, отчего представлялось, что они застыли посреди вздоха и вздернуты кверху, позволяя предположить, что они готовы рассмеяться — или вскрикнуть от боли. Скульптор вытесал их так, чтобы их груди выпирали через неплотную ткань платьев.
Мэнкс прошел в черные ворота, между дамами. Бинг помедлил, поднял правую руку и погладил верхушку одной из этих гладких холодных грудей. Ему всегда хотелось потрогать грудь, которая выглядела бы вот так — самоуверенной, твердой, зрелой грудью, гладкой и тугой.
Улыбка у каменной дамы стала шире, и Бинг отскочил назад с поднимающимся к горлу криком.
— Идем, Бинг! Давай займемся нашим делом! Ты слишком легко одет для такого холода! — крикнул Мэнкс.
Бинг шагнул было вперед, потом помедлил, чтобы посмотреть на арку над открытыми железными воротами.

КЛАДБИЩЕ ТОГО, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ 

Бинг нахмурился, увидев это загадочное название, но затем мистер Мэнкс снова его окликнул, и он поспешил вперед.
Четыре каменных ступени, слегка припорошенные снегом, вели вниз, к плоской поверхности черного льда. Лед был зернистым из-за недавнего снегопада, но снег не был глубоким… каждое касание ботинка открывало под ним гладкую ледяную пластину. Пройдя два шага, он увидел что-то смутное, застывшее во льду примерно в трех дюймах под поверхностью. На первый взгляд, это что-то было похоже на тарелку.
Бинг наклонился, всматриваясь через лед. Чарли Мэнкс, находившийся всего в нескольких шагах впереди, повернулся и направил луч фонаря в то место, куда он смотрел.
Яркий луч осветил лицо ребенка, девочки с веснушками на щеках и волосами, заплетенными в косички. При виде ее Бинг вскрикнул и попятился на нетвердых ногах.
Столь же бледная, как мраморные статуи, охранявшие вход на КЛАДБИЩЕ ТОГО, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ, она, однако, была из плоти, а не из камня. Рот у нее был открыт в беззвучном крике, несколько пузырьков замерзли, всплывая от ее губ. Руки были воздеты, словно она тянулась к нему. В одной руке она держала собранную в кучку красную гибкую веревку — Бинг признал в ней прыгалку.
— Это девочка! — крикнул он. — Мертвая девочка во льду!
— Она не умерла, Бинг, — сказал Мэнкс. — Пока нет. Может, не умрет еще много лет. — Мэнкс отвел луч фонарика, направив его в сторону белого каменного креста, наклонно поднимавшегося изо льда.

Лили Картер 
15, Фокс-роуд, 
Шарпсвилль, Пенсильвания 
1980–? 
К жизни греховной влекла ее мать, 
Детство угасло, начавшись едва, 
Если бы кто-нибудь мог помешать 
И даровать ей Страну Рождества! 

Мэнкс водил лучом света по тому, что, как понял теперь Бинг, было замерзшим озером, на котором стояли ряды крестов: кладбище размером с Арлингтонское. Снег окаймлял памятники, цоколи, пустоту. В лунном свете снежинки были похожи на серебряные стружки.
Бинг снова глянул на девочку у себя под ногами. Та смотрела сквозь дымчатый лед — и вдруг моргнула.
Он опять вскрикнул, попятившись. Ногами он ударился о другой крест, наполовину развернулся, потерял равновесие и упал на четвереньки.
Он всмотрелся в тусклый лед. Мэнкс перевел фонарь на лицо другого ребенка, мальчика с чувствительными, вдумчивыми глазами под светлой челкой.

Уильям Дельман 
42B, Маттисон-авеню, 
Эсбери-Парк, Нью-Джерси 
1981–? 
Билли всего лишь хотелось играть, 
Но не остался отец помогать, 
И убежала бесстыжая мать, 
Множат наркотики бремя тревог, 
Если бы только хоть кто-то помог! 

Бинг попытался встать, комично перебрал ногами, словно в чечетке, и снова упал, немного левее. Луч фонарика Мэнкса высветил ему еще одного ребенка, девочку-азиатку, сжимавшую в руках плюшевого медвежонка в твидовой курточке.

Сара Чо 
1983–? 
395-я улица, 
Бангор, штат Мэн 
Сара, что всю жизнь живет в кошмарном сне, 
В петлю рада по тринадцатой весне! 
Но забудет навсегда она кручину, 
Если Чарли Мэнкс возьмет ее в машину! 

Бинг издал давящийся, задыхающийся звук ужаса. Девочка, Сара Чо, уставилась на него, разинув рот в безмолвном пронзительном крике. Она была похоронена во льду вместе с бельевой веревкой, накрученной ей на горло.
Чарли Мэнкс ухватил Бинга за локоть и помог ему подняться.
— Сожалею, Бинг, что тебе пришлось все это увидеть, — сказал Мэнкс. — Жаль, не мог избавить тебя от этого. Но ты должен понять, что делает мою работу необходимой. Вернемся к машине. У меня есть термос с какао.
Мистер Мэнкс помогал Бингу идти по льду, крепко придерживая его за плечо, чтобы не дать снова упасть.
Они разделились у капота машины, и Чарли пошел к дверце со стороны водителя, но Бинг на мгновение задержался, впервые заметив украшение капота: улыбающуюся даму из хрома, раскинувшую руки так, чтобы ее платье откинулось назад, словно крылья. Он узнал ее с первого взгляда — она была точной копией ангелов милосердия, охранявших ворота кладбища.
Когда они оказались в машине, Чарли Мэнкс достал из-под своего сиденья серебряный термос. Он снял с него колпачок, наполнил его горячим шоколадом и передал его Бингу. Тот обхватил его обеими руками, потягивая эту обжигающую сладость, меж тем как Чарли Мэнкс сделал широкий разворот от КЛАДБИЩА ТОГО, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ. Они помчались туда, откуда приехали.
— Расскажите мне о Стране Рождества, — дрожащим голосом попросил Бинг.
— Это лучшее  место на свете, — сказал Мэнкс. — При всем уважении к мистеру Уолту Диснею, Страна Рождества является поистине  самым счастливым местом в мире. Хотя, с другой точки зрения, полагаю, можно было бы сказать, что это самое счастливое место не  в этом мире. В Стране Рождества каждый день Рождество, и дети там никогда не чувствуют ничего подобного несчастью. Нет, дети там не понимают даже саму концепцию  несчастья! Там есть только веселье. Это как рай — только, конечно, они не мертвы! Они всегда живы, вечно оставаясь детьми, им никогда не приходится бороться, потеть и унижаться, как нам, бедным взрослым. Я обнаружил это место чистой мечты много лет назад, и первыми крошечными существами, поселившимися там, стали мои собственные дети, спасенные, прежде чем их смогла погубить та жалкая, злобная тварь, в которую со временем превратилась их мать.
— Это поистине то место, где каждый день случается невозможное, — продолжал мистер Мэнкс. — Но это место для детей, а не взрослых. Там могут жить лишь немногие взрослые. Только те, кто показал преданность высшей цели. Только те, кто готов пожертвовать всем ради благополучия и счастья нежных малышей. Такие люди, как ты, Бинг.
— Я всем сердцем желаю, — возвысил голос мистер Мэнкс, — чтобы все дети на свете смогли найти свой путь в Страну Рождества и познали там безопасность и счастье сверх всякой меры! Честное слово, это было бы нечто! Но немногие взрослые согласились бы отправить своих детей с человеком, которого они никогда не встречали, в то место, куда они не смогут наведаться. Больше того, они считают меня самым отвратительным похитителем и обманщиком малышей! Так что я доставляю туда всего одного или двух детей в год, и это всегда дети, которых я видел на Кладбище Того, Что Могло Бы Быть, хорошие дети, страдающие от рук собственных родителей. Как человек, который сам подвергся ужасным угнетениям еще ребенком, ты, я уверен, понимаешь, насколько важно им помогать. Кладбище показывает мне детей, чье детство, если я ничего не предприму, будет украдено их матерями и отцами. Их будут бить цепями, кормить кошачьей едой, продавать извращенцам. Их души превратятся в лед, и они станут холодными, бесчувственными людьми, которые, конечно, сами будут уничтожать детей. Мы — их единственный шанс, Бинг! За те годы, что я был хранителем Страны Рождества, мне удалось спасти около семидесяти детей, и я сгораю от желания спасти еще сотню, прежде чем завершу свой путь.
Машина мчалась сквозь холодную пещерную темноту. Бинг шевелил губами, подсчитывая про себя.
— Семьдесят, — пробормотал он. — Думаю, вы спасаете всего одного ребенка в год. Может быть, двух.
— Да, — сказал Мэнкс. — Примерно так.
— Но сколько же вам лет? — спросил Бинг.
Мэнкс ухмыльнулся, искоса на него глянув и показав полный рот острых коричневых зубов.
— Работа сохраняет мне молодость. Допивай какао, Бинг.
Бинг сделал последний глоток горячей сладкой жидкости, потом взболтал остатки. В колпачке были желтоватые молочные капли. Он прикидывал, не проглотить ли еще чего-нибудь из аптечки Дьюи Хэнсома, имя которого звучало как шутка или как имя одного из лимеров. Дьюи Хэнсом, до-Бингов помощник Чарли Мэнкса, спасший десятерых детей и отправившийся в Страну Рождества в качестве вечной награды. Если Чарли Мэнкс спас семьдесят детей, то у него было — что? Семь до-Бинговых парней? Везет же некоторым.
Он услышал грохот: лязг, скрежет и надсадный вой двенадцати цилиндров огромного грузовика, приближавшегося к ним сзади. Он оглянулся — звук с каждым мигом становился все громче, — но ничего не увидел.
— Вы это слышите? — спросил Бинг, не замечая, как пустой колпачок от термоса выскальзывает у него из пальцев, которые вдруг стало покалывать. — Слышите, как что-то приближается?
— Это, должно быть, утро, — сказал Мэнкс. — Быстро нас нагоняет. Не смотри, Бинг, оно уже здесь!
Рев грузовика нарастал и нарастал, и вдруг он стал обгонять их слева от Бинга. Бинг смотрел в ночь и совершенно ясно видел борт большого панельного грузовика, всего в футе или двух от себя. На борту изображалось зеленое поле, красный фермерский дом, разбредшееся стадо коров и яркое улыбающееся солнце, поднимающееся над холмами. Лучи восходящего солнца высвечивали буквы в фут высотой: «ВОСХОД: ДОСТАВКА».

На мгновение грузовик закрыл землю и небо. Надпись «ВОСХОД: ДОСТАВКА» заполнила все поле зрения Бинга. Затем грузовик, погромыхивая, покатился дальше, волоча за собой петушиный хвост пыли, а Бинг сморщился от почти болезненно синего утреннего неба, неба без облаков и без границ, и прищурился, глядя, как проплывает за окнами

Сельская местность Пенсильвании 

Чарли Мэнкс подогнал «Призрак» к обочине и остановился. Потрескавшаяся песчаная проселочная дорога. Пожелтевшие сорняки прямо под боком автомобиля. Жужжание насекомых. Сияние низко висящего солнца. Сейчас не могло быть намного больше семи утра, но Бинг уже чувствовал сквозь ветровое стекло жестокий дневной зной. В скором времени мир закипит.
— Е-мое! — сказал Бинг. — Что случилось?
— Солнце встало, — мягко сказал Мэнкс.
— Я что, спал? — спросил Бинг.
— Думаю, ты, Бинг, как раз таки бодрствовал. Может быть, впервые в своей жизни.
Мэнкс улыбнулся, а Бинг покраснел и сотворил кисло-сладкую улыбку. Он не всегда понимал Чарльза Мэнкса, но это лишь помогало преклоняться перед ним.
В высоких сорняках зависали стрекозы. Бинг не узнавал местности, в которой они остановились. Это был не Шугаркрик. Какое-то заброшенное поселение, находящееся неведомо где. Глядя в пассажирское окно, он в туманном золотистом свете увидел стоявший на холме колониальный дом с черными ставнями. Под рожковым деревом на грунтовой подъездной дороге стояла, глядя на них, девочка в платье-рубашке — малиновом, с цветочками. В одной руке она держала скакалку, но не прыгала и вообще ничего с ней не делала, а просто рассматривала машину с каким-то недоумением. Бинг предположил, что она, должно быть, никогда раньше не видела «Роллс-Ройс».
Он прищурился, глядя на нее, и слегка взмахнул рукой. Она не помахала в ответ, только склонила голову набок, изучая их. Косички у нее упали на правое плечо, и как раз в этот миг он ее узнал. Подскочив от удивления, он ударился коленом о нижнюю часть приборной панели.
— Она! — крикнул он. — Это она!
— Кто, Бинг? — участливым голосом спросил Чарли Мэнкс.
Бинг не сводил с нее глаз, и она отвечала ему вопросом на вопрос. Он был бы не менее потрясен, увидь он восставшую из мертвых. В некотором смысле он сейчас как раз и смотрел на восставшую из мертвых.
— Лили Картер, — продекламировал Бинг. Бинг всегда хорошо запоминал обрывки стихов. — К жизни греховной влекла ее мать, детство угасло, начавшись едва. Если бы кто-нибудь мог помешать и даровать ей… — Голос его затих, когда на крыльце скрипнула, открываясь, сетчатая дверь и в проем высунула голову изящная, тонкокостная женщина в испачканном мукой фартуке.
— Лили! — воскликнула женщина. — Я позвала тебя завтракать десять минут назад. Иди сюда!
Лили Картер не ответила, но лишь медленно попятилась вверх по дорожке, продолжая смотреть на них большими зачарованными глазами. В них не было испуга. Просто… интерес.
— Это вот мать Лили, — сказал Мэнкс. — Я выяснил обстоятельства малышки Лили Картер и ее матери. Ее мать работает по ночам в баре придорожной закусочной неподалеку отсюда. Сам знаешь, что за женщины работают в барах.
— И что насчет них? — спросил Бинг.
— Шлюхи, — сказал Мэнкс. — Почти поголовно. По крайней мере, пока красота их не увянет, а в случае матери Лили Картер она увянет быстро. Тогда, боюсь, она перестанет быть шлюхой и превратится в сводню. В сводню своей дочери . Кто-то же должен зарабатывать на бекон, а мужа у Эванджелины Картер нет. Никогда не была замужем. Наверное, даже не знает, от кого залетела. О, маленькой Лили сейчас всего восемь, но девочки… девочки растут намного быстрее, чем мальчики. Что же зевать, глядя на этакую идеальную маленькую леди? Ее мать, я уверен, сможет назначить высокую цену за невинность своей дочурки!
— Откуда вы знаете? — шепотом спросил Бинг. — Откуда вы знаете, что все это на самом деле случится? Вы… вы уверены? 
Чарли Мэнкс задрал бровь.
— Есть только один способ это выяснить. Отойти в сторонку и оставить Лили на попечение своей матери. Может, проверим ее снова через несколько лет, посмотрим, сколько ее мать потребует с нас за то, чтобы с ней позабавиться. Может, она предложит нам нечто особенное — два по цене одного!
Лили пятилась всю дорогу до крыльца.
Изнутри снова донесся крик ее матери — голос у нее был хриплым, сердитым: Бинг Партридж нашел его очень похожим на голос пьяницы, мучимого похмельем. Скрежещущий, грубый голос:
— Лили! Сейчас же иди сюда или я скормлю твою яичницу чертовой собаке!
— Сука, — прошептал Бинг Партридж.
— Я склонен согласиться, Бинг, — сказал Мэнкс. — Когда дочь отправится со мной в Страну Рождества, мамашей тоже придется заняться. Вообще-то будет лучше, если мать и дочь исчезнут одновременно. Я бы предпочел не брать мисс Картер в Страну Рождества, но, может, ты найдешь ей какое-нибудь применение. Хотя мне в голову приходит только одно, для чего она действительно годится. Так или иначе, мне все равно. Они с матерью просто не должны больше видеться. А если учесть, что сотворит мамаша со своей дочерью, если не вмешиваться… что ж, я о ней не пролью ни слезинки!
Сердце у Бинга быстро и легко билось за грудиной. Во рту у него пересохло. Он нащупывал защелку дверцы, когда помогал Бинг. На мгновение грузовик закрыл землю и небо. Надпись «ВОСХОД: ДОСТАВКА» заполнила все поле зрения Бинга. Затем грузовик, погромыхивая, покатился дальше, волоча за собой петушиный хвост пыли, а Бинг сморщился от почти болезненно синего утреннего неба, неба без облаков и без границ, и прищурился, глядя, как проплывает за окнами дети по льду на КЛАДБИЩЕ ТОГО, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ.
— Куда ты собрался, Бинг? — спросил Чарли.
Бинг повернул на него дикий взгляд.
— Чего мы ждем? Пойдем туда. Пойдем прямо сейчас и спасем девочку!
— Нет, — сказал Чарли. — Не сейчас. Надо подготовиться. Наше время придет, и очень скоро.
Бинг смотрел на Чарли Мэнкса с удивлением… и определенной долей почтения.
— Да, — сказал Чарли Мэнкс. — Вот что, Бинг. Их матери могут поднимать ужасный шум, когда думают, что у них забирают дочерей, даже очень дурные  матери, вроде мисс Картер.
Бинг кивнул.
— Как ты думаешь, ты смог бы раздобыть нам немного севофлурана у себя на работе? — сказал Мэнкс. — Может, тебе захочется прихватить с собой и пистолет с противогазом. Они пригодятся, я уверен.

Библиотекарша. 1991 г 

Хэверхилл, штат Массачусетс 

Мать сказала ей, не смей выходить за порог , но Вик и не вышла, она бежала всю дорогу, борясь со слезами. Прежде чем выйти наружу, она услышала, как отец сказал Линде: «Ой, оставь, она и так неважно себя чувствует» , из-за чего не стало лучше, только хуже. Она схватила свой велосипед за руль и побежала с ним, а на дальнем краю двора забросила на него ногу и погрузилась в прохладные, душистые тени леса Питтман-стрит.
Вик не думала, куда едет. Тело само знало, куда направляет «Роли» — вниз по крутому склону холма, заставляя его трястись по грунтовой колее у подножия со скоростью почти тридцать миль в час.
Она ехала к реке. Река была на месте. Равно как и мост.
На этот раз потерялась фотография, увеличенный черно-белый снимок пухлого мальчика в сомбреро, держащегося за руку молодой женщины в платье-польке в горошек. Свободной рукой женщина прижимала платье к бедрам: ветер так и старался подбросить подол. Тот же ветер набросил несколько прядей светлых волос на ее дерзкое, насмешливое, почти миловидное лицо. Мальчик целился в объектив игрушечным пистолетом. Этот пухлый маленький стрелок с пустыми глазами был Кристофером МакКуином семи лет от роду. Женщина была его матерью, и в то время, когда делалась эта фотография, она уже умирала от рака яичников, который положит конец ее жизни в неполные тридцать три. Фотография была единственной вещью, оставшейся у него на память о ней, и когда Вик спросила, можно ли взять ее в школу, на урок рисования, Линда была против. Крис МакКуин, однако, отменил запрет жены. Крис сказал: «Эй. Я хочу , чтобы Вик ее нарисовала. Ближе им никогда не пообщаться. Просто верни ее, Пацанка. Я не хочу забывать, как она выглядит». 
В тринадцать лет Вик был звездой своего шестого класса на художественных занятиях у мистера Эллиса. Он выбрал ее акварель «Крытый мост» на ежегодную школьную выставку в Ратуше… где она оказалась единственной работой из 6-го класса среди собрания картин из 7-го и 8-го классов, качество которых варьировалось от плохого к худшему. (Плохое: бесчисленные изображения деформированных фруктов в искривленных вазах. Худшее: портрет прыгающего единорога с радугой, извергающейся у него из задницы, словно бы в приступе техниколорного метеоризма.) Когда «Хэверхиллские в едомости» поместили на третьей полосе отчет о выставке, угадайте, какой картиной они решили сопроводить статью? К счастью, не единорогом. Когда «Крытый мост» вернулся домой, отец Вик потратился на березовую рамку и повесил его на стену, где у Вик когда-то красовался плакат «Рыцаря дорог». Вик давным-давно избавилась от Хоффа. Хофф был неудачником, а гоночные автомобили были драндулетами, из которых вытекало масло. Она по нему не скучала.
Последним их заданием в этом году было «живое рисование», и им предложили поработать с какой-нибудь фотографией, имевшей для них особое значение. В кабинете отца Вик над письменным столом было место для картины, и Вик очень хотела, чтобы отец мог, поднимая голову, видеть свою мать — в цвете.
Теперь акварель была готова, а накануне прибыла домой — в последний день занятий, после того как Вик опустошила свой шкафчик. Конечна же, эта акварель не была так же хороша, как «Крытый мост», Вик все же думала, что уловила в женщине на фотографии намек на костлявые бедра под платьем, оттенок усталости и рассеянности в улыбке. Отец смотрел на нее долгое время с видом одновременно и довольным, и немного грустным. Когда Вик спросила, что он думает, он всего и сказал: «Ты улыбаешься совсем как она, Пацанка. Никогда раньше не замечал».
Акварель прибыла домой… но фотографии не было. Вик не знала, что ее нет, пока мать не начала спрашивать о ней в пятницу днем. Сначала Вик думала, что фотография у нее в ранце, потом — что она у нее в спальне. К вечеру пятницы, однако, Вик дошла до выворачивающего внутренности осознания того, что ее у нее нет и она не имеет никакого представления, когда в последний раз ее видела. Утром в субботу — в первый славный день летних каникул — мать Вик пришла к тому же выводу, решила, что снимок пропал навсегда, и в состоянии, близком к истерике, сказала, что фотография была намного ценнее любой дерьмовой мазни ученицы шестого класса. И тогда Вик задергалась и ей пришлось уйти, выйти, испугавшись, что в неподвижности она сама станет гораздо более истеричной: перенести подобное чувство она не могла.
У нее саднило в груди, словно она крутила педали несколько часов, а не минут; дышала она прерывисто, как будто что есть силы выкладывалась, держа путь в гору, а не скользила по ровной поверхности. Но когда она увидела мост, то почувствовала что-то вроде покоя. Нет. Нечто лучшее, чем покой: она почувствовала, что все ее сознание отделилось, отстранилось от остальных ее составляющих, предоставив телу и байку делать свою работу. Так случалось всегда. За пять лет она проезжала по мосту почти дюжину раз, и это всегда меньше походило на испытание,  нежели на ощущение . Она это не делала,  но чувствовала:  это было сновидческое осознание скольжения, отдаленное ощущение рева статических помех. Это не сильно отличалось от чувства погружения в дрему, закутывания в оболочку сна.
И даже когда ее шины начали постукивать о доски, она уже мысленно писала подлинную  историю того, как нашла фотографию. В последний день занятий она показала эту фотографию своей подруге Вилле. Они разговорились о других вещах, а потом Вик пришлось бежать, чтобы успеть на свой автобус. Ее уже не было, когда Вилла поняла, что фотография осталась у нее в руках, так что подруга просто сохранила ее, чтобы позже вернуться за ней. Когда Вик доберется до дома после поездки на велосипеде, у нее будет и фотография, и готовый рассказ, и отец обнимет ее и скажет, что никогда о ней не беспокоился, а у матери будет такой вид, будто ей хочется плюнуть. Вик не могла бы сказать, какой реакции она ждала с большим нетерпением.
Только на этот раз дело обстояло иначе. На этот  раз, когда она вернется, найдется один человек, которого не убедит ее правдивая-но-не-всамделишная история о том, где была фотография. И этим человеком будет сама Вик.
Вик выехала из другого конца туннеля и вплыла в широкий, темный коридор на втором этаже Хэверхиллской кооперативной школы. Около девяти утра в первый день летних каникул он был тускло освещенным и откликающимся на эхо пространством, настолько пустынным, что делалось немного страшно. Она коснулась тормоза, и велосипед пронзительно взвизгнул, останавливаясь.
Ей пришлось оглянуться. Она ничего не могла с собой поделать. Никто не мог запретить ей обернуться.
Мост «Короткого пути» проходил прямо через кирпичную стену, на десять футов вдаваясь в огромный коридор, столь же широкий, как и он. Нависала ли его часть снаружи над стоянкой? Вик так не думала, но не могла выглянуть из окна и проверить, не проникнув в какую-нибудь из классных комнат. Въезд в мост был окутан плющом, свисавшим мягкими зелеными пучками.
При виде «Короткого пути» ей стало слегка дурно, и школьный коридор вокруг нее на мгновение вспучился, словно капля воды, набухающая на ветке. Она чувствовала слабость, знала, что если не будет двигаться, то может начать думать, а думанье  ни к чему хорошему не приведет. Одно дело — фантазировать о поездке по давно исчезнувшему крытому мосту, когда тебе восемь лет или девять, и совсем другое — когда тебе почти тринадцать. В девять лет это сон наяву. В тринадцать — галлюцинация.
Она заранее знала, что попадет сюда (это было написано зеленой краской на другом конце моста), но воображала, что выйдет на первом этаже, рядом с кабинетом рисования мистера Эллиса. Вместо того она оказалась заброшенной на второй, в десятке футов от своего шкафчика. Она разговаривала с подружками, когда разбирала его накануне. Вокруг было много отвлекающих шумов — крики, смех, топот пробегающих мимо детей, — но она все равно тщательно осмотрела свой шкафчик, прежде чем закрыть дверцу в последний раз, и была уверена, совершенно  уверена, что полностью его опустошила. Тем не менее мост доставил ее сюда, а мост никогда не ошибался.
Нет никакого моста,  подумала она. Фотография у Виллы. Она собирается отдать ее мне, как только со мной увидится. 
Вик прислонила велосипед к шкафчикам, открыла дверцу своего собственного и осмотрела бежевые стенки и ржавый пол. Ничего. Она похлопала ладонью по полке в полу футе у себя над головой. Тоже ничего.
От беспокойства у нее все сжалось внутри. Она хотела, чтобы фотография уже была у нее в руках, хотела уйти отсюда, чтобы как можно скорее начать забывать о мосте. Но если ее не было в шкафчике, то она не знала, где искать дальше. Она начала закрывать дверцу — потом остановилась, приподнялась на цыпочки и снова провела рукой по верхней полке. Даже тогда она ее чуть было не пропустила. Каким-то образом один из углов фотографии попал в щель в конце полки, и поэтому она стояла, прижимаясь к задней стенке. Ей пришлось тянуться изо всех сил, чтобы к ней прикоснуться, пришлось вытягивать руку до самого предела, чтобы ее ухватить.
Вик зацепила фотографию ногтями, подвигала ее туда-сюда, и та высвободилась. Она снова опустилась на пятки, сияя от радости.
— Есть! — сказала она, с лязгом захлопывая дверцу шкафа.
Посреди коридора застыл уборщик, мистер Югли. Он стоял со своей шваброй, погруженной в большое желтое ведро на колесиках, глядя через весь коридор на Вик, ее велосипед и мост «Короткого пути».
Мистер Югли был старым и сгорбленным, и со своими очками в золотой оправе и галстуками-бабочками он больше походил на учителя, чем многие из учителей. Он работал еще и охранником-регулировщиком, а накануне пасхальных каникул запасался кулечками с мармеладным горошком для каждого ребенка, проходившего мимо него. Ходил слух, что мистер Югли устроился на эту работу, чтобы быть рядом с детьми, потому что его дети погибли при пожаре много лет назад. К сожалению, этот слух был верен, но оставлял без внимания тот факт, что мистер Югли сам стал причиной того пожара, заснув пьяным с горящей сигаретой в руке. Теперь вместо детей у него был Иисус, а собрания любимых АА заменяли походы в бар. Как религию, так и трезвость он обрел, пока сидел в тюрьме.
Вик посмотрела на него. Он смотрел в ответ, открывая и закрывая рот, как золотая рыбка. Ноги у него сильно дрожали.
— Ты — дочь Криса МакКуина, верно? — сказал он с заметным юго-восточным акцентом, скрадывающим «р»: дочь Киса МакКуина, верно?  Дыхание у него было напряженным, и он приложил руку к горлу. — Что там такое в стене? Боже, неужели я схожу с ума? Похоже на мост «Краткопуток», которого я не видел уже много лет. — Он кашлянул — раз, потом другой. Это был странный, влажный, сдавленный звук, и было в нем что-то страшное. Это был звук, производимый человеком, который испытывает возрастающее физическое страдание.
Сколько ему было лет? Вик подумала: девяносто.  Она промахнулась почти на двадцать лет, но и в семьдесят один год человек достаточно стар для сердечного приступа.
— Все в порядке, — сказала Вик. — Не надо… — начала она, но не знала, как продолжить. Не надо чего? Не надо поднимать шум? Не надо умирать?
— О, горе мне, — сказал он. — О, горе. — Только он произносил «горе» как гое.  Правая рука у него яростно дрожала, когда он поднял ее, чтобы прикрыть глаза. Губы начали шевелиться. — О гое, гое мне. Господь мой пастырь. Я не хочу.
— Мистер Югли… — снова попробовала Вик.
— Уходи!  — закричал он. — Просто уйди и забери с собой свой мост!  Этого не может быть!  Тебя здесь просто нет!
Он прикрывал рукой глаза. Губы у него снова зашевелились. Вик его не слышала, но по тому, как он формировал слова, видела, что он говорил. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим .
Вик развернула байк. Закинула на него ногу. Начала крутить педали. Ее тоже не очень-то слушались ноги, но через мгновение она с глухим стуком въехала на мост, в шипящую темноту и запах летучих мышей.
Она оглянулась, когда была на полпути. Мистер Югли стоял на прежнем месте, склонив голову в молитве, одной рукой прикрывая глаза, а другой — прижимая к себе швабру.
Вик, держа фотографию в потной ладони, покатила дальше и съехала с моста в плавающие, живые тени леса Питтман-стрит. Еще даже не оглянувшись через плечо, она поняла — поняла просто по музыкальному смеху реки внизу и грациозным порывам ветра в соснах, — что «Короткий путь» уже пропал.
Продолжая крутить педали, она въезжала в первый день лета, и пульс у нее вел себя как-то странно. Пробиравшая до мозга костей боль предчувствия не отпускала ее всю дорогу назад.

* * *

Через два дня Вик собиралась выйти из дому, чтобы съездить на байке к Вилле — у нее была последняя возможность повидаться со своей лучшей-подругой-навеки, прежде чем Вик и ее родители отправятся на шесть недель на озеро Уиннипесоки, — когда услышала, как мать на кухне сказала что-то о мистере Югли. Его имя, едва прозвучав, вызвало у Вик чуть ли не сокрушительное чувство слабости, и она едва не рухнула. Выходные она провела не особо думая о мистере Югли, что было нетрудно: весь субботний вечер Вик пролежала с такой сильной мигренью, что у нее было чувство, будто ее вот-вот вырвет. Особо ожесточенной была боль за левым глазом. Он, казалось, готов был лопнуть.
Она снова поднялась на крыльцо и стала рядом с кухней, прислушиваясь, как мать болтает с кем-то из своих подруг, Вик не знала, с кем именно. Она простояла почти пять минут, подслушивая телефонный разговор матери, но Линда больше не упомянула имени мистера Югли. Она говорила: «Ой, беда-то какая  и бедняга»,  но имени не называла.
Наконец Вик услышала, как Линда положила трубку на рычаг. За этим последовало постукивание посуды и плеск воды в раковине.
Вик не хотела знать. Она боялась знать. В то же время она ничего не могла с собой поделать. Вот так все просто.
— Мам? — спросила она, просовывая голову в кухню. — Ты, кажется, говорила что-то о мистере Югли?
— Хм? — переспросила Линда. Она стояла к ней спиной, одетая в потрепанный розовый халат, с завязанными в пучок волосами. Когда она наклонялась вперед, голову ей омывал солнечный свет и светло-каштановые волосы делались прозрачными, как стекло. — Ах да. Он сорвался. Подобрали вчера вечером рядом со школой — он кричал на нее как сумасшедший. Был в завязке целых тридцать лет. С тех пор — ну, с тех пор как решил, что больше не хочет быть пьяницей. Бедняга. Дотти Эванс сказала, что сегодня утром он был в церкви, рыдал там как ребенок, говорил, что бросит работу. Что никогда не сможет вернуться. Смущен, я думаю. — Линда взглянула на Вик и озабоченно нахмурила лоб. — Ты в порядке, Вики? Ты все еще неважно выглядишь. Может, тебе лучше остаться?
— Нет, — странным, глухим, как из бочки, голосом сказала Вик. — Мне надо выйти. Подышать свежим воздухом. — Помолчав, она сказала: — Надеюсь, он не уйдет. Он в самом деле хороший дядька.
— Так и есть. И любит всех вас, детишек. Но люди стареют, Вик, и за ними надо присматривать. Все части изнашиваются. И тело, и разум.
Поехать в городской лес означало сделать крюк — гораздо более прямой путь к дому Виллы проходил через парк Брэдбери, — но не успела Вик вскочить на велосипед, как решила, что ей нужно немного поездить по окрестностям и поразмыслить, прежде чем с кем-либо видеться.
Какая-то часть ее чувствовала, что не следует позволять себе думать о том, что она делала, что могла  делать, об этой невероятной, озадачивающей способности, которой обладала только одна она. Но сейчас эта собака сорвалась с цепи, и требовалось время, чтобы загнать ее в угол и снова посадить на цепь. Ей снились сны наяву о дыре в мире, о том, как она ездит через нее на байке, и только безумец мог бы вообразить, что нечто подобное возможно, — если не считать того, что мистер Югли видел  ее. Мистер Югли видел ее, и из-за этого в нем что-то сломалось. Что-то взбрыкнуло в нем, вылезая из-под трезвости, и заставило его бояться возвращения в школу, туда, где он проработал более десяти лет. Туда, где он был счастлив. Мистер Югли — бедный старый сломленный мистер Югли — служил доказательством того, что «Короткий путь» реален.
Она не хотела доказательств. Она предпочитала ничего об этом не знать.
В противном случае она хотела найти кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить, кто сказал бы, что с ней все в порядке, что она не сумасшедшая. Она хотела найти кого-то, кто мог бы объяснить,  растолковать мост, который существовал только тогда, когда был ей нужен, и всегда доставлял ее туда, куда ей требовалось попасть.
Она понеслась по склону холма в овраг, наполненный прохладным, стремительным воздухом.
Она хотела не только этого. Она хотела найти сам мост, увидеть его еще раз. В голове у нее было ясно, и она вполне осознавала саму себя, чувствуя прочную связь с текущим мгновением. Она ощущала все толчки и сотрясения, с которыми «Роли» ударялся о корни и камни. Она понимала различие между фантазией и реальностью, не давала этому различию затуманиться у нее в сознании и, достигнув старой грунтовой дороги, была уверена, что моста «Короткого пути» там не будет…
…только он был.
— Ты ненастоящий, — сказала она мосту, бессознательно вторя мистеру Югли. — Ты упал в реку, когда мне было восемь лет.
Мост упрямо оставался на месте.
Затормозив и остановившись, она смотрела на него с безопасного расстояния в двадцать футов. Под ним бурлил Мерримак.
— Помоги мне найти кого-нибудь, кто может сказать мне, что я не сумасшедшая, — сказала она мосту, поставила ноги на педали и медленно к нему поехала.
Приблизившись к входу, она увидела давно знакомую зеленую аэрозольную краску на стене слева от себя.

ТУТ 

Смешно указывать ей такое направление, подумала она. Разве она уже не тут? 
Все остальные разы, пересекая мост «Короткого пути», она ехала в каком-то трансе, вращая педали автоматически и бездумно, просто как еще одна рабочая часть машины, наряду с передачами и цепью.
На этот раз она заставила себя ехать медленно и смотреть вокруг, пусть даже все в ней захотело вырваться из моста наружу, как только она в нем оказалась. Она боролась с этим, подавляя позыв к спешке, к такой быстрой езде, словно мост позади нее рушится. Ей хотелось зафиксировать в памяти все подробности. Отчасти она думала, что, если действительно посмотрит на мост «Короткого пути», посмотрит на него пристально,  тот растает вокруг нее.
И что тогда? Где она окажется, если мост внезапно исчезнет? Это не имело значения. Мост сохранялся, как бы упорно она на него ни смотрела. Древесина была старой, изношенной и занозистой с виду. Гвозди в стенах были покрыты ржавчиной. Она чувствовала, как прогибаются половицы под тяжестью велосипеда. «Короткий путь» не отправлялся в небытие усилием воли.
Она, как всегда, осознавала белый шум. Чувствовала его громовой рев у себя в зубах. Видела  его: видела бурю статических помех через трещины в покосившихся стенах.
Вик все же не осмеливалась остановить велосипед, слезть с него и прикоснуться к стенам, походить вокруг. Ей казалось, что если она сойдет с велосипеда, то никогда не сядет на него снова. Какой-то своей частью она чувствовала, что существование моста полностью зависит от того, чтобы двигаться вперед и не думать слишком много.
Мост прогнулся, выпрямился и снова прогнулся. Со стропил посыпалась пыль. Видела ли она однажды порхавшего там голубя?
Подняв голову к потолку, она увидела, что он весь покрыт летучими мышами, крылья которых смыкались вокруг маленьких пушистых комочков их тел. Они постоянно совершали еле заметные движения, шевелились, перекладывали крылья. Некоторые из них повернулись к ней лицом, близоруко глядя на нее сверху вниз.
Все эти летучие мыши были одинаковыми, и у каждой из них было лицо Вик. Лица у них были усохшими, сморщенными и розовыми, но она узнавала себя. Они были как у нее, за исключением глаз, которые красновато блестели, словно капли крови. При виде их она почувствовала, как тонкая серебряная игла боли проходит через ее левый глаз и погружается ей в мозг. Поверх шипения и хлопков статического шквала она слышала их высокие, пищащие, почти ультразвуковые крики.
Она не могла этого вынести. Ей хотелось завопить, но она знала, что, если она так сделает, летучие мыши покинут крышу и станут роиться вокруг нее, и тогда ей конец. Закрыв глаза, она изо всех сил завертела педали, устремляясь к дальнему концу моста. Что-то яростно дрожало. Она не могла сказать, мост ли это, байк или она сама.
С закрытыми глазами она не знала, что достигла другого конца моста, пока не ощутила удара передней шины о порожек. Она почувствовала взрыв тепла и света — она ни разу не посмотрела, куда едет, — и услышала чей-то крик: «Берегись!»  Она открыла глаза как раз в тот миг, когда ее велосипед ударился о низкий цементный бордюр в городе

Тут, штат Айова, 

и она покатилась на тротуар, обдирая об него правую коленку.
Вик перевернулась на спину, схватившись за ногу.
— Ой, — сказала она. — Ой, ой,  ОЙ, ой.
Ее голос пробежал вверх и вниз по нескольким октавам, словно в инструменталистских гаммах.
— Вот так ст-страсти! С тобой все в порядке? — донесся голос откуда-то из сияния полуденного солнца. — Надо быть ос-сторожнее, когда падаешь откуда ни возьмись.
Вик прищурилась, глядя на свет, и различила тощую девушку ненамного старше ее самой — ей было около двадцати, — в шляпе федоре, сидевшей набекрень на флюоресцентно-фиолетовых волосах. На ней было ожерелье, сделанное из отрывных язычков пивных банок, и пара сережек из фишек игры «Эрудит»; ноги были засунуты в высокие кеды-конверсы Чака Тейлора без шнурков. Она походила бы на Сэма Спейда, если бы Сэм Спейд был девушкой и проводил на выходных концерт в качестве лидера ска-группы.
— Я в порядке. Просто поцарапалась, — сказала Вик, но девушка уже перестала ее слушать. Она смотрела на «Короткий путь».
— З-знаешь, мне всегда хотелось,  чтобы там был мос-ст, — сказала девушка. — Лучшего мес-ста, чтобы он с-свалился, не найти.
Вик приподнялась на локтях и оглянулась на мост, который теперь перекрывал широкий, шумный поток коричневой воды. Эта река была почти так же широка, как Мерримак, хотя берега у нее были гораздо ниже. Группы берез и вековых дубов возвышались над кромкой воды, которая текла всего в паре футов ниже осыпающейся песчаной набережной.
— Он что, так и сделал? Мой мост свалился?  Вроде как с неба?
Девушка продолжала на него смотреть. У нее был этакий немигающий, застывший взгляд, который у Вик ассоциировался с травкой и любовью к «Фиш».
— М-м-м… нет. Это было больше п-п-похоже на п-п-проявление «Поляроида». Видела когда-нибудь, как проявляетс-ся «Поляроид»?
Вик кивнула, представив себе, как коричневый химический квадрат медленно бледнеет, детали вплывают на места, краски непрерывно становятся ярче, предметы обретают форму.
— Твой мост проявился как раз там, где стояла пара старых дубов. До свиданья, дубы.
— Думаю, твои деревья вернутся, когда я уйду, — сказала Вик, хотя, немного подумав об этом, она вынуждена была признаться себе, что понятия не имеет, правда ли это. Это чувствовалось  правдой, но она не могла удостоверить это как факт. — Ты, кажется, не очень удивилась, что мой мост появился ниоткуда, — сказала она, вспомнив мистера Югли, как он дрожал, прикрывал глаза и кричал, чтобы она убиралась.
— Я тебя высматривала. Не знала, что ты появишься так с-сногс-сшибательно, но и понимала, что ты не придешь с-с-с-с-с… — И без какого бы то ни было предупреждения девушка в шляпе замолчала на полуслове. Губы у нее разделились, чтобы сказать следующее слово, но слово не слетало, и на лице у нее выразилось такое напряжение, словно она пыталась поднять что-то тяжелое: фортепиано или автомобиль. Глаза у нее выкатились. Щеки покраснели. Она заставила себя выдохнуть, а затем так же внезапно продолжила: — …Сюда, как нормальный человек. Прости, я з-з-заикаюсь.
— Ты меня высматривала? 
Девушка кивнула, но продолжала рассматривать мост. Медленным, сонным голосом она сказала:
— Твой мост… он не идет на другую сторону Сидар-ривер, верно?
— Нет.
— А куда он идет?
— В Хэверхилл.
— Это здесь, в Айове?
— Нет. В Массачусетсе.
— Ну и ну, издалека же ты явилась. Теперь ты оказалась в кукурузном поясе. На земле, где все плоское, кроме дам.
Мгновение Вик не сомневалась, что видит, как та ухмыляется.
— Прости, но… нельзя ли вернуться к тому, что ты меня высматривала? 
— Ну конечно!  Я ждала тебе несколько месяцев . Думала, ты никогда не объявиш-шься. Ты же Пацанка, да?
Вик открыла рот, но ничего не сказала.
Ее молчание послужило достаточным ответом, а ее удивление явно обрадовало другую девушку, которая улыбнулась и убрала прядь флюоресцирующих волос себе за ухо. При ее вздернутом носе и слегка заостренных ушах в ней было что-то от эльфов. Хотя, возможно, это являлось побочным эффектом окружения: они находились на травянистом холме, в тени окутанных густой листвой дубов, между рекой и большим зданием, которое сзади выглядело как собор или старинный колледж — крепость из цемента и гранита с белыми шпилями и узкими щелями вместо окон, идеально подходившими для стрельбы через них из лука.
— Я думала, ты окажешься мальчиком. Ожидала увидеть парнишку, который не ест латук и ковыряет в носу. Как ты относишься к латуку?
— Не поклонница.
Девушка крепко сжала свои маленькие руки в кулаки и потрясла ими над головой.
— Так и знала! — Затем она опустила кулаки и нахмурилась. — А в носу ковыряешь?
— Сморкайся, не кайся, — сказала Вик. — Так ты говоришь, это Айова?
— Ну да!
— А где именно в Айове?
— Это Тут, — сказала девушка в шляпе.
— Да ладно, — начала Вик, чувствуя вспышку раздражения. — То есть да, я понимаю, что это тут, но вот тут —  это где?
— Тут, штат Айова. Так город называется. Ты прямо у дороги из прекрасного Сидар-Рапидса, возле Тутской публичной библиотеки. И я знаю, зачем ты прибыла. Тебя смущает твой мост, и ты пытаешься понять, что к чему. Боже, сегодня тебе повезло! — Она захлопала в ладоши. — Ты нашла себе библиотекаршу! Я могу помочь тебе разобраться, что к чему, а заодно показать кое-какие хорошие стихи. Я как раз этим и занимаюсь.

Девушка сдвинула назад свою старомодную шляпу и сказала:
— Я Маргарет Ли. Так же, как в книге «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет», только я терпеть не могу, когда меня так называют.
— Маргарет?
— Нет. Богом. У меня и так достаточно большое эго. — Она усмехнулась. — Можешь звать меня просто Мэгги. Если мы войдем внутрь и я раздобуду тебе пластырь и приготовлю чашку чая, как ты думаешь, мост останется?
— Да. Думаю, останется.
— Хорошо. Прекрасно. Надеюсь, твой мост без тебя не исчезнет. Я уверена, что мы смогли бы отправить тебя домой и без него, — можно было бы провести сбор средств или еще что-нибудь, — но будет лучше, если ты вернешься тем же путем, каким пришла. Просто тогда тебе не надо будет объяснять родителям, как ты оказалась в Айове. Я имею в виду, было бы с-совсем неплохо, если бы тебе пришлось немного з-з-задержаться! Я сплю в романтической поэзии. Провела здесь несколько ночей. Но ты могла бы устроиться там, а я ночевала бы у дяди в трейлере, по крайней мере, пока мы не соберем тебе на автобусный билет.
— В романтической поэзии?
— Это полки с 821-точка-2 по 821-точка-6. Я не должна с-с-спать в библиотеке, но мисс Говард позволяет нарушать это правило, если это время от времени. Она жалеет меня, потому что я сирота и вроде как чудна́я. Это ничего. Я не возражаю. Некоторые считают, что уж-ж-жасно, когда тебя ж-ж-жалеют, но я говорю: эй, я могу спать в библиотеке и читать книги ночь напролет! А не будь жалости, где бы я была? Ради жалости я полная потас-с-скушка.
Она взяла Вик за плечо и помогла ей встать на ноги. Наклонилась, подобрала байк и прислонила его к скамейке.
— На цепь запирать не обязательно. Не думаю, чтобы у кого-то в этом городе хватило воображ-ж-жения его угнать.
Вик последовала за ней по тропинке через лесопарк к задней части большого каменного храма книг. Библиотека была встроена в склон холма таким образом, что через тяжелую железную дверь можно было войти в то, что, как догадалась Вик, было подвалом. Мэгги повернула ключ, торчавший в замке, толкнула дверь внутрь, и Вик без колебаний пошла за ней. Ей и в голову не приходило не доверять Мэгги, задаваться вопросом, не ведет ли ее девушка постарше в темный подвал с толстыми каменными стенами, где никто не сможет услышать ее криков. Вик инстинктивно понимала, что та, кто носит сережки из фишек «Эрудита» и называет себя «потаскушкой ради жалости», не представляет большой угрозы. Кроме того, Вик хотела найти не сумасшедшую, а того, кто мог бы сказать ей, что она сама не сумасшедшая. Не было никаких причин бояться Мэгги, если только Вик не полагала, будто «Краткопуток» мог умышленно привести ее не туда, а на каком-то уровне Вик знала, что он этого не мог.
В комнате по другую сторону железной двери было на десять градусов прохладнее, чем в парке снаружи. Вик почуяла, что оказалась в огромном хранилище с книгами, прежде чем его увидела, потому что ее глазам потребовалось время, чтобы приспособиться к пещерной темноте. Она глубоко вдыхала запахи разлагающейся беллетристики, распадающейся истории и забытых стихов и впервые заметила, что комната, полная книг, пахнет как десерт: сладкая закуска из инжира, ванили, клея и сообразительности. Железная дверь захлопнулась за ними, с тяжелым лязгом ударив по раме.
Мэгги сказала:
— Если бы книги были девицами, а читать было бы все равно что трахаться, это было бы самым большим борделем в округе, а я была бы самой безжалостной сводней, какую только встретишь. Хлестала бы девиц по задницам и гнала бы их проделывать свои выкрутасы как можно быстрее и чаще.
Вик рассмеялась, а потом зажала себе ладонью рот, вспомнив, что библиотекари терпеть не могут шум.
Мэгги вела ее через темный лабиринт стеллажей, по узким коридорам со стенами из высоко поднимающихся полок.
— Если тебе когда-нибудь понадобится быстро отсюда выбраться, — сказала Мэгги, — например, убежать от полиции, просто запомни: держись правой стороны и все время спускайся по ступенькам. Самый быстрый выход.
— Думаешь, мне понадобится спешно бежать из Тутской публичной библиотеки?
— Не сегодня, — сказала Мэгги. — Как тебя зовут? Надо же как-то тебя называть, кроме как Пацанка.
— Виктория. Вик. Пацанкой, кроме отца, меня в жизни никто не называл. Это просто его шутка. Как так вышло, что ты знаешь мое прозвище, а не имя? И что ты имела в виду, когда сказала, что ждала  меня? Как ты могла меня ждать? Я ведь минут десять назад даже не знала, что тебя увижу.
— Верно. Я помогу со всем этим разобраться. Давай-ка сначала остановим у тебя кровотечение, а потом займемся вопросами и ответами.
— По-моему, ответы важнее, чем мое колено, — сказала Вик. Поколебавшись, она с непривычной робостью сказала: — Я кое-кого испугала своим мостом. Одного чудесного старикана у себя в городе. Как бы я и в самом деле не испортила ему жизнь.
Мэгги обратила на нее глаза, ярко блестевшие среди темных стеллажей. Тщательно осмотрев Вик, она сказала:
— Не очень-то по-пацански так говорить. С-с-сомневаюсь я, что у тебя правильная кличка. — Уголки ее рта разошлись в едва приметной улыбке. — Если ты кого-то расстроила, то ведь не нарочно. И я сомневаюсь, что ты причинила какой-то там длительный ущерб. Мозги у людей очень даже растяжимы. Могут немножко пошуметь, и все. Пойдем. Пластырь и чай. И ответы. Они прямо здесь.
Они вышли из-за стеллажей на прохладную открытую площадку с каменным полом, своего рода обшарпанный кабинет. Это, подумала Вик, могло бы быть офисом частного детектива в черно-белом кино, а не библиотекарши с кольцом в пупке. В нем имелись пять важнейших предметов, необходимых для обиталища любого частного детектива: темно-серый письменный стол, просроченный календарь с красотками, вешалка, раковина с пятнами ржавчины в ней… и курносый пистолет 0,38 калибра в центре стола, прижимавший какие-то бумаги. Еще был аквариум, большой, заполнявший выемку в пять футов длиной в одной из стен.
Мэгги сняла свою серую федору и бросила ее на вешалку. В лучах света из аквариума ее металлические фиолетовые волосы засияли — тысячи горящих неоновых нитей. Пока Мэгги наполняла электрический чайник, Вик подошла к столу, чтобы осмотреть револьвер, который оказался бронзовым пресс-папье с надписью на гладкой рукоятке: СОБСТВЕННОСТЬ А. ЧЕХОВА.
Мэгги вернулась с пластырем и жестом указала Вик сесть на край стола. Вик села, куда показала Мэгги, поставив ступни на потертый деревянный стул. Когда она согнула ноги, жалящая боль в колене снова вышла у нее в сознании на первый план. Вместе с этим явилась глубокая, противная пульсирующая боль в левом глазном яблоке. Глаз, казалось, зажали между стальными зубцами какого-то хирургического инструмента и сдавливали. Она потерла его ладонью.
Мэгги коснулась колена Вик холодной и влажной мочалкой, счищая с царапины песок. Дым от ее сигареты был сладок и приятен; она трудилась над ногой Вик со спокойной расторопностью механика, проверяющего масло.
Вик обратила долгий оценивающий взгляд на большой аквариум, встроенный в стену. Он был размером с гроб. В аквариуме вяло трепыхался один-единственный золотой карп кои с длинными усами, придававшими ему мудрый вид. Вик пришлось посмотреть дважды, прежде чем она разобралась в том, что лежит на дне аквариума: не ложе из камней, но груда белых фишек «Эрудита», целые сотни, но только с четырьмя буквами: Р, Ы, Б, А.
Через колеблющуюся зеленоватую муть аквариума Вик видела, что находится с другой стороны: застеленная ковром детская библиотека. Около десятка детей и их матерей собрались свободным полукольцом вокруг женщины в аккуратной твидовой юбке, сидевшей на стуле, который был слишком для нее мал, и державшей в руках картонную книгу так, чтобы малыши могли видеть картинки. Она им читала, хотя Вик не могла расслышать ее через каменную стену, поверх бульканья компрессора в аквариуме.
— Ты прибыла как раз к часу историй, — сказала Мэгги. — Час ис-с-сторий — лучший час дня. Единственный час, который не люблю пропускать.
— Мне нравится ваш аквариум.
— Замучаешься чистить, — сказала Мэгги, и Вик пришлось сжать губы, чтобы не рассмеяться.
Мэгги улыбнулась, и ямочки появились вновь. С пухлыми щечками и яркими глазами она выглядела очаровательно. Как панк-роковый эльф Киблер.
— Это я побросала туда фишки «Эрудита». Немного помешалась на этой игре. Теперь два раза в месяц приходится вытаскивать их и крутить в стиральной машине. Это бо́льшая боль в заднице, чем рак прямой кишки. Тебе нравится «Эрудит»?
Вик снова глянула на сережки Мэгги и впервые заметила, что на одной из них значится буква Ф, а на другой — У.
— Никогда не играла. Но твои сережки мне нравятся, — сказала Вик. — Неприятностей из-за них не возникало?
— Не-а. Никто не смотрит на библиотекаршу слишком уж пристально. Боятся ослепнуть от с-с-сияния с-с-столь многой с-с-с-ж-ж-жатой мудрости. Можешь проверить: мне двадцать лет, и я одна из пяти лучших игроков в «Эрудит» во вс-с-сем штате. Думаю, это больше говорит об Айове, чем обо мне. — Она наклеила пластырь на царапину Вик и похлопала по нему. — Так-то лучше.
Мэгги загасила сигарету в консервной банке, наполовину заполненной песком, и улизнула, чтобы налить чай. Через мгновение она вернулась с парой щербатых чашек. На одной из них было написано: БИБЛИОТЕКИ — ЭТО ГДЕ НАДО Ш-Ш-Ш . На другой значилось: НЕ   ЗАСТАВЛЯЙТЕ МЕНЯ ГОВОРИТЬ БИБЛИОТЕЧНЫМ ГОЛОСОМ. Когда Вик взяла свою кружку, Мэгги наклонилась рядом, чтобы открыть ящик стола. Тот самый ящик, где частный детектив держал бы свою бутылку самопального виски. Мэгги достала оттуда старый фиолетовый мешочек искусственного бархата с выцветшей надписью золотыми буквами: ЭРУДИТ.
— Ты спраш-ш-шивала, как я о тебе узнала. Как уз-з-знала, что ты появишься. Э-э-э… — Щеки у нее покраснели от напряжения.
— Это «Эрудит»? Как-то связано с «Эрудитом»?
Мэгги кивнула.
— Спасибо, что закончила за меня фразу. Многие з-з-заики терпеть не могут, когда за них заканчивают их ф-ф-фразы. Но, как мы уж-ж-же установили, мне нравится, когда меня ж-ж-жалеют.
Вик почувствовала, что у нее разгорелось лицо, хотя в тоне Мэгги не было ничего саркастического. Почему-то из-за этого было еще хуже.
— Прости.
Мэгги, казалось, не слышала. Она уселась на стул с прямой спинкой рядом со столом.
— Ты приехала по крытому мосту на своем байке, — сказала Мэгги. — А ты можешь добраться до моста без  него?
Вик помотала головой.
Мэгги кивнула.
— Так. Значит, с помощью байка ты вызываешь у себя сон о мосте, и он появляется. А потом с помощью моста находишь вещи, верно? Вещи, которые тебе нужны? Типа, независимо от того, как далеко это находится, то, что тебе нужно, всегда оказывается прямо на другой с-с-стороне моста?
— Да. Да.  Только не знаю, ни почему у меня это получается, ни как.  Иногда у меня такое чувство, будто я только воображаю  все свои поездки через мост. Иногда я чувствую, что схожу с ума.
— Ты не сумасшедшая. У тебя творческая натура! Ты с-с-сильна в творчестве. И я тоже. У тебя есть этот велосипед, а у меня — фишки с буквами. Когда мне было двенадцать, я увидела с-с-старую игру «Эрудит» на гаражной распродаже, за доллар. Она лежала на прилавке, и первое слово уже было составлено. Как только я ее увидела, сразу поняла, ч-ч-что она должна быть моей. Мне нужно было ее получить. Я бы отдала за нее что угодно, а если бы она не продавалась, я схватила бы ее и убежала. Одно лишь то, что я впервые оказалась рядом  с этой доской для игры в «Эрудит», принесло в реальность какое-то мерцание. Сам собой включился электропоезд и сразу же съехал со своих рельсов. У машины ниже по дороге заработала сигнализация. В гараже был включен телевизор, и, когда я увидела все причиндалы для «Эрудита», он сошел с ума. Начал ш-ш-шипеть с-с-с-с…
— Статическими помехами, — сказала Вик, забыв только что данное себе обещание никогда не заканчивать за Мэгги ее фразы, как бы сильно та ни заикалась.
Мэгги, казалось, не возражала.
— Да.
— У меня что-то вроде этого, — сказала Вик. — Когда еду по мосту, то повсюду вокруг слышны статические помехи.
Мэгги кивнула, словно находила это наименее удивительной вещью на свете.
— Несколько минут назад здесь разом погасли все лампы. Во всей библиотеке пропало электричество. Поэтому я и поняла, что ты уже рядом. Твой мост — это короткое замыкание в реальности. В точности как мои фишки. Ты отыскиваешь  вещи, а мои фишки пишут  мне их. Они сообщили мне, что сегодня ты приедешь и я найду тебя, если выйду через черный ход. Сказали, что Пацанка переедет через мост. Они болтали о тебе несколько месяцев.
— Можешь мне показать? — спросила Вик.
— Думаю, надо. По-моему, ты здесь отчасти из-за этого. Может, у моих фишек есть что-то такое, что они хотят написать именно для тебя .
Она растянула шнурок, сунула руку в мешок, взяла несколько фишек и с грохотом бросила их на стол.
Вик обернулась, чтобы посмотреть на них, но это была просто путаница букв.
— Тебе это что-нибудь говорит?
— Пока нет.
Мэгги наклонилась к буквам и стала подталкивать их мизинцем.
— Они что-то скажут?
Мэгги кивнула.
— Потому что они волшебные?
— Не думаю, чтобы в них было что-то волшебное. Они больше ни для кого работать не будут. Эти фишки — просто мой нож. Ч-ч-что-то такое, с помощью чего я могу проделать дыру в реальности. Думаю, таким ножом всегда должна быть вещь, которую любишь. Я всегда любила слова, а «Эрудит» дал мне возможность играть с ними. Пригласите меня на турнир по «Эрудиту», и кое-кому придется уйти оттуда с ущемленным самолюбием.
К этому времени она так перетасовала буквы, что они образовали фразу: «У ПАЦАНКИ ЖМОТ КРАДЕТ ПРИЗ АВЬЕ».
— Какой жмот? И что значит А-В-Ь-Е?
— Ни черта не значит. Я еще не разложила, — сказала Мэгги, хмурясь и продолжая передвигать фишки.
Вик отхлебнула чай. Он был горячим и сладким, но не успела она сделать глоток, как почувствовала на лбу покалывание холодного пота. Воображаемые щипцы, сжимавшие ее левое глазное яблоко, слегка усилили давление.
— Все живут в двух мирах, — рассеянно говорила Мэгги, разглядывая свои буквы. — Существует реальный  мир, со всеми его раздражающими фактами и правилами. В реальном  мире есть вещи, которые являются истинными, и вещи, которые таковыми не являются. По большей части реальный мир — это отс-с-с-стой . Но при этом каждый живет и в мире, который находится внутри его собственной головы. Это инскейп , мир мыслей. В мире, состоящем из мыслей, — в инскейпе — каждая  идея является фактом. Эмоции так же реальны, как гравитация. Сновидения обладают такой же силой, как история. Творческие люди, например писатели, в том числе Генри Роллинз, проводят много времени, подвисая в своих мысленных мирах. Но с-с-сильные творческие личности могут взять нож и разрезать стежки между двумя мирами, могут свести их воедино. Твой байк. Мои фишки. Такие у нас ножи.
Она снова наклонила голову и решительно передвинула фишки. Теперь они гласили:
ТИК ПАЦАНКИ ПРЕДАТЬ ВЗДОР МУЖА
— Какой тик, какой вздор? — спросила Вик.
— Да и выглядишь ты несколько юной, чтобы мужа иметь, — сказала Мэгги. — Сложная штука. Жаль, у меня нет другого «Э-э-эрудита».
— Значит, мой мост воображаемый.
— Но не тогда, когда ты на байке. Тогда он вполне реален. Это инскейп, втянутый в нормальный мир.
— Но вот твой мешочек с фишками. Это же просто мешочек. Он не очень-то  похож на мой велосипед. И не делает ничего, что было бы явно невозмож…
Но не успела Вик договорить, как Мэгги взяла мешок, растянула шнурки и сунула руку внутрь. Фишки скрипели, постукивали и щелкали, словно она проталкивала свою ладонь в целое ведро с ними. За ладонью последовали запястье, локоть, плечо. Мешок был, возможно, в шесть дюймов глубиной, но рука Мэгги в один миг исчезла в нем по самое плечо, а на поддельном бархате даже не появилось никакой выпуклости. Вик слышала, как она зарывается глубже и глубже в то, что звучало, словно тысячи  фишек.
— А-а-а!  — закричала Вик.
По другую сторону аквариума библиотекарша, читавшая детям, огляделась вокруг.
— Большая старая дыра в реальности, — сказала Мэгги. Теперь казалось, будто левую руку ей удалили по самое плечо, а место ампутации зачем-то увенчали мешком «Эрудита». — Я лезу в свой инскейп, чтобы достать нужную мне фишку. Не в мешок. Когда я говорю, что твой велосипед или мои фишки становятся ножом, который прорезает щ-щ-щель в реальности, это вовсе не метафора.
У Вик в левом глазу усилилось тошнотворное давление.
— Не могла бы ты вытащить руку из мешка? Пожалуйста! — попросила Вик.
Свободной рукой Мэгги дернула фиолетовый бархатный мешочек, и другая ее рука выскользнула из него. Мэгги положила мешок на стол, и Вик услышала, как в нем щелкнули фишки.
— Это жутко, я знаю, — сказала Мэгги.
— Как тебе это удается? — спросила Вик.
Мэгги сделала глубокий вдох, скорее походивший на вздох.
— Почему некоторые говорят на дес-с-сятках иностранных языков? Почему Пеле мог исполнять удар  ножницами в прыжке через себя? Получаешь, что получаешь, так я думаю. Не находится и одного из миллиона, кто был бы настолько красив, талантлив и удачлив, чтобы стать кинозвездой. Не находится и одного из миллиона, кто бы знал о словах столько же, сколько знает поэт, вроде Джерарда Мэнли Хопкинса. Он знал об инскейпах! Он сам придумал этот термин. Кто-то становится кинозвездой, кто-то — звездой футбола, а у тебя — с-с-сильная творческая натура. Это немного странно, но не страннее, чем родиться с глазами разного цвета. И мы не единственные. Есть и другие вроде нас. Я с такими встречалась. Найти их помогали фишки. — Мэгги снова наклонилась к своим буквам и стала подталкивать их то здесь, то там. — Например, однажды я встретила девушку с инвалидным креслом, красивой старой штуковиной на шинах с белой боковиной. С его помощью она могла исчезать. Ей нужно было только покрутить колеса назад — и она попадала на то, что сама прозвала Скрюченной дорожкой. Это был ее инскейп. Она могла укатываться на эту дорожку и пропадать, но по-преж-ж-жнему видеть, что происходит в нашем мире. На земле нет такой культуры, в которой не рассказывалось бы о людях вроде нас с тобой, людях, которые с помощью тотемов меняют реальность. Навахо… — но голос у нее замирал, теряя громкость.
Вик увидела, что лицо у Мэгги исказилось от горестного понимания. Она не отрывала взгляда от своих фишек. Вик подалась вперед и посмотрела на них. Едва она успела прочесть образованные ими слова, как Мэгги выбросила руку и смела их прочь.
ПАЦАНКА МОЖЕТ УВИДЕТЬ ПРИЗРАК
— Что это значит? Что за Призрак?
Мэгги бросила на Вик взгляд ярких глаз, в котором, казалось, испуг был смешан с просьбой о прощении.
— Ой, страсти-то… — сказала Мэгги.
— Это что-то, что ты потеряла?
— Нет.
— Но ты хочешь, чтобы я его нашла? Что это? Я могла бы тебе помочь…
— Нет. Нет.  Вик, пообещай мне, что ты не  поедешь его искать.
— Это парень?
— Это беда . Худшая беда, какую только можно себе представить. Тебе типа сколько? Двенадцать?
— Тринадцать. Практически.
— Пусть так. З-з-з… — На этом Мэгги застряла, не в силах продолжать. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, втянула в рот нижнюю губу и прикусила ее… вонзила зубы в собственную губу с такой яростью, что Вик едва не вскрикнула. Мэгги выдохнула и продолжила вообще без каких-либо следов заикания: — Значит, обещай.
— Но почему твой «Эрудит» хочет сообщить тебе, что я могу его увидеть? Зачем ему это говорить? 
Мэгги помотала головой.
— Это совсем не так действует. Фишки ничего не хотят  — так же как нож  ничего не хочет. С помощью фишек я могу добираться до фактов, которые вне досягаемости, как с помощью ножа для писем вскрывают свою почту. А это — это  — все равно что получить письмо от Унабомбера. Способ взорвать свое собственное маленькое «я».
Мэгги облизывала свою нижнюю губу, водя по ней языком.
— Но почему бы мне его не увидеть? Ты же сама сказала, что я, может, оказалась здесь только затем, чтобы твои фишки могли мне что-то рассказать. Зачем им упоминать об этом Призраке, если мне нельзя его видеть?
Но не успела Мэгги ответить, как Вик наклонилась вперед, прижимая руку к левому глазу. Воображаемые щипцы давили так сильно, что глаз, казалось, вот-вот лопнет, как перезрелая виноградина. Она не смогла сдержать тихого стона боли.
— Ты ужасно выглядишь. Что-то болит?
— Да, глаз. Вот так же паршиво бывает, когда я еду через мост. Может, потому, что я здесь с тобой засиделась. Обычно мои поездки заканчиваются быстро.
Если принять во внимание ее глаз и губу Мэгги, то разговор оказывался вредоносным для них обеих.
Мэгги сказала:
— Помнишь, эта девушка, о которой я тебе рассказывала? С инвалидным креслом? Она, когда только начинала им пользоваться, была вполне здорова. Кресло было бабушкино, и ей просто нравилось с ним играть. Но если она засиживалась на Скрюченной дорожке, то у нее немели ноги. К тому времени, как я с ней познакомилась, ее уже полностью парализовало до пояса. Такие вещи даром не даются. Удерживая мост на месте, ты можешь поплатиться прямо сейчас. Пользоваться мостом надо оч-ч-чень экономно.
— А чего тебе стоит пользоваться своими фишками? — спросила Вик.
— Скажу тебе по секрету: я не всегда з-з-з-за-за-за-заикалась!
И она снова улыбнулась, причем рот у нее был заметно окровавлен. Вик потребовалось лишь мгновение, чтобы понять: на этот раз заикание Мэгги было притворным.
— Пошевеливайся, — сказала Мэгги. — Надо тебя вернуть. Если просидим здесь слишком долго, у тебя голова взорвется.
— Тогда быстрей расскажи мне о Призраке, а то у тебя весь стол в мозгах будет! Никуда не пойду, пока не расскажешь.
Мэгги открыла ящик, бросила туда мешочек с фишками «Эрудита», а затем захлопнула его с излишней силой. Когда она заговорила, то у нее в голосе впервые не было и следа дружелюбия.
— Не будь чертовой… — она замялась, то ли не находя слов, то ли поперхнувшись на каком-то из них.
— Пацанкой? — подсказала Вик. — Что, теперь это прозвище лучше мне подходит, да?
Мэгги медленно выдохнула, раздувая ноздри.
— Я не морочу тебе голову, Вик. От Призрака надо держаться подальше. Из тех людей, кто может делать то же, что мы с тобой, не все хороши. Я об этом Призраке знаю только одно: это старик со старым автомобилем. И этот автомобиль — его  нож. Только вот он с помощью своего ножа режет глотки. Он приглашает в машину детей, чтобы прокатиться, и она с ними что-то делает. Он пользуется ими — как вампир, — чтобы оставаться в живых. Он увозит их в свой инскейп, дурное место, которое ему пригрезилось, и там оставляет. Они, когда выходят из машины, уже не дети. И даже не люди. Они становятся существами, которые могут жить только в холодном прос-с-странстве воображения Призрака.
— Откуда ты это знаешь?
— От фишек. Они начали рассказывать мне о Призраке пару лет назад, после того как он умыкнул ребенка из Лос-Анджелеса. Тогда он работал на западном побережье, но все изменилось, и он перенес свое внимание на восток. Видела с-с-сообщения о русской девочке, которая ис-с-с-счезла из Бостона? Всего несколько недель назад? Испарилась вместе со своей матерью?
Вик видела. В их захолустье это было ведущей новостью на протяжении нескольких дней. Мать Вик смотрела каждый репортаж с этакой зачарованностью, смешанной с ужасом; пропавшая девочка была того же возраста, что и Вик, темноволосой, костистой, с неловкой, но привлекательной улыбкой. Милый гадкий утенок. Как ты думаешь, она мертва?  — спросила мать Вик у Криса МакКуина, и отец Вик ответил: «Если ей повезло» .
— Грегорская — так ее звали, — сказала Вик.
— Точно. Водитель лимузина приехал к отелю, чтобы ее забрать, но кто-то оглушил его и схватил Марту Грегорскую и ее мать. Это был он . Призрак. Высосал все из маленькой Грегорской, а потом бросил ее ко всем остальным детям, которых использовал в каком-то своем фантастическом мире. Инскейп никуда и ни к никому на свете не захотело больше наведываться. Он вроде твоего моста, только размерами гораздо больше. Много больше.
— А как насчет матери? Из нее он тоже все высосал?
— По-моему, от взрослых он питаться не может. Только от детей. У него есть кто-то, кто работает с ним, как Ренфилд, — помогает похищать детей и сбагривает взрослых. Знаешь, кто такой Ренфилд?
— Приспешник Дракулы, что ли?
— Ну да, примерно. Я знаю, что Призрак очень старый и что у него была уже куча Ренфилдов. Он им врет, вешает всякую лапшу, может убедить их, что они герои,  а не похитители. В конце концов он всегда приносит их в ж-ж-ж-жертву. Так они для него полезнее всего. Пока его не разоблачили, он может сваливать вину на кого-нибудь из сподручных тупиц. Он давно уже забирает детей и хорошо прячется в тени. Я собрала о Призраке все подробности, но пока не смогла узнать о нем что-то такое, что реально помогло бы мне его определить.
— Почему ты не можешь просто спросить у фишек, как его зовут?
Мэгги моргнула, а потом с печалью, смешанной с некоторым недоумением, сказала:
— Правила такие. В «Эрудите» настоящие имена не допускаются. Вот почему фишки сказали мне ждать Пацанку, а не Вик.
— Если бы я его нашла, узнала, как его зовут или как он выглядит, — сказала Вик, — тогда мы смогли бы его остановить?
Мэгги так сильно хлопнула ладонью по столешнице, что подпрыгнули чайные чашки. Глаза у нее были разъяренными… и напуганными.
— Ой, Вик! Ты что, совсем меня не слушаешь?  Если ты его найдешь, то можешь умереть,  и тогда это будет по моей вине! Думаешь, я хочу, чтобы это было на моей совести?
— Но как же все те дети, которых он заберет, если мы ничего не сделаем? Разве это не то же самое, что обречь их на… — но, увидев выражение лица Мэгги, Вик мало-помалу умолкла.
Черты лица Мэгги были искажены страданием и болью. Но она протянула руку, достала из коробки бумажный носовой платок и передала его Вик.
— Левый глаз у тебя… — сказала она, вручая ей увлажненную ткань. — Ты плачешь, Вик.

* * *

— Надо тебя вернуть, — сказала Мэгги. — Как можно быстрее.
Вик не стала спорить, когда Мэгги взяла ее за руку и повела из библиотеки, вниз по тропе, в тень дубов.
Из стеклянных колбочек, висевших на одном из деревьев, пил нектар колибри, крылья у которого жужжали, как маленькие моторчики. На восходящих воздушных потоках поднимались стрекозы, крылья которых под солнцем Среднего Запада сияли как золото.
«Роли» стоял, прислоненный к скамье, там, где они его и оставили. За ней шла однополосная асфальтированная дорога, огибавшая библиотеку с тыла, а затем травянистая кайма над рекой. И мост.
Вик потянулась за рулем, но не успела она его взять, как Мэгги стиснула ее запястье.
— Тебе не опасно туда въезжать? Уверена, что сможешь?
— До сих пор ничего плохого не случалось, — сказала Вик.
— Звучит не очень-то обнадеживающе. Так мы договорились насчет Призрака? Ты еще слишком маленькая, чтобы его разыскивать.
— Хорошо, — сказала Вик, выравнивая велосипед и перекидывая через него ногу. — Я слишком маленькая.
Но даже не успев договорить это, она подумала о своем «Роли». Когда она в первый раз увидела его в велосипедном магазине, продавец заявил, что он для нее слишком велик, но отец сказал, что купит его, когда она подрастет. Потом, в день ее рождения, наступивший три недели спустя, «Роли» стоял на подъездной дорожке, украшенный бантом, в точности как она себе это представляла; ей даже в голову не приходило хоть сколько-нибудь в этом усомниться.
Ну вот,  сказал тогда отец. Ты же теперь постарше, верно? 
— Как я узнаю, что тебе удалось переехать мост? — спросила Мэгги.
— Мне это всегда удается, — ответила Вик. Солнечный свет стал стальной булавкой, всаживаемой Вик в левый глаз. Мир размывался. Мэгги Ли на мгновение разделилась на двойняшек; соединившись снова, она протягивала Вик лист бумаги, сложенный вчетверо.
— Вот, — сказала Мэгги. — Здесь объясняется все, что я не успела рассказать тебе об инскейпах и о том, почему ты можешь делать то, что можешь. Специалист писал.
Вик кивнула и убрала листок в карман.
— Ой! — воскликнула Мэгги. Она коснулась мочки одного уха, потом другого, а затем сунула что-то в руку Вик.
— Что это такое? — спросила Вик, глядя на серьги из фишек «Эрудита» у себя на ладони.
— Броня, — сказала Мэгги. — А также краткое руководство з-з-з -заики по обращению с миром. Когда в следующий раз тебя кто-то разочарует, сразу надень их. Почувствуешь себя увереннее. Мэгги Ли гарантирует.
— Спасибо тебе, Мэгги. За все.
— Для этого-то я и здесь. Источник знаний — вот я кто. Возвращайся в любое время, и я всегда окроплю тебя с-с-своей мудростью.
Вик снова кивнула, чувствуя, что не в силах сказать что-либо еще. Казалось, от звука ее же собственного голоса голова у нее разнесется вдребезги, словно лампочка под высоким каблуком. Так что вместо дальнейших разговоров она просто пожала Мэгги руку. Мэгги ответила тем же.
Вик наклонилась вперед, налегая на педали, и поехала во тьму и разрушительный рев статических помех.

Хэверхилл, штат Массачусетс 

После этого она ясно помнила лишь то, как шла в гору, через лес Питтман-стрит, чувствуя, что у нее отбиты все внутренности, а лицо пылает от жара. Ее покачивало, она нетвердо держалась на ногах, когда выходила из деревьев и входила к себе во двор.
Левым глазом она ничего не чувствовала. А глаз, казалось, вынули ложкой. Та сторона лица была липкой; насколько она могла судить, глаз у нее лопнул, как виноградина, и стекал по щеке.
Вик наткнулась на свои качели, и те повалились, грохоча ржавыми цепями.
Ее отец вывел свой «Харлей» на подъездную дорожку и протирал его замшей. Услышав стук качелей, он поднял взгляд — и выронил замшу, раскрыв рот, словно чтобы закричать в шоке.
— Черт побери, — сказал он. — Вик, ты в порядке? Что случилось? 
— Ездила на своем «Роли», — сказала она. Ей казалось, будто это все объясняет.
— А где же байк? — спросил он, глядя мимо нее, ниже по дороге, словно тот мог лежать где-то во дворе.
Только тогда до Вик дошло, что она его не катит. Она не знала, что с ним случилось. Она вспомнила, что ударилась о стену моста на полпути и упала с велосипеда, вспомнила, как заверещали в темноте летучие мыши и полетели к ней, врезаясь в нее мягкими, пушистыми тельцами. Как ее охватила непреодолимая дрожь.
— Меня с него сбило, — сказала она.
— Сбило? Ты что, под машину попала? — Крис МакКуин обнял ее. — Господи, Вик, да ты же вся в крови. Линн! 
Затем последовало то же, что и в других случаях: отец взял ее на руки и понес к ней в спальню, мать бросилась к ним, потом поспешила за водой и тайленолом.
Только теперь было не так, как прежде: Вик бредила на протяжении целых суток, а температура у нее поднялась до 102о. К ней в спальню все время входил Дэвид Хассельхофф — с монетками на месте глаз, в черных кожаных перчатках, он норовил схватить ее за бедро и лодыжку, пытался вытащить ее из дома, к машине, которая была вовсе не КИТТом. Она боролась с ним, кричала, вырывалась, била его, и Дэвид Хассельхофф говорил голосом ее отца, говорил, что все в порядке, постарайся уснуть, постарайся не волноваться, говорил, что он ее любит, но лицо у него было опустошено ненавистью, а двигатель автомобиля работал, и она знала, что это «Призрак».
В другие мгновения она осознавала, что кричит, требуя свой «Роли». «Где мой байк? — кричала она, меж тем как кто-то держал ее за плечи. — Где он, он мне нужен, он нужен  мне! Я не могу находить  без байка!» А кто-то целовал ее в лицо и пытался утихомирить. Кто-то плакал. Это звучало ужасно похоже на плач ее матери.
Она мочилась в постель. Несколько раз.
На второй день по возвращении домой она голышом выбрела в передний двор и минут пять блуждала там в поисках своего байка, пока мистер де Зут, старик, живущий через дорогу, не заметил ее и не подбежал к ней с одеялом. Он завернул ее, взял на руки и отнес в дом. Много времени миновало с тех пор, как она ходила через улицу, чтобы помогать мистеру де Зуту красить его оловянных солдатиков, слушая его старые пластинки, и за прошедшие годы она стала думать о нем как о капризном старом нацистском зануде, который когда-то наслал на ее родителей полицию: Крис и Линда в тот раз особенно громко спорили. Теперь, однако, она вспомнила, что он ей нравился, что она любила исходивший от него запах свежего кофе и его смешной австрийский акцент. Как-то раз он сказал ей, что она хорошо рисует. Сказал, что она может стать художницей.
— Летучие мыши теперь растревожились, — доверительным тоном сказала Вик мистеру де Зуту, когда тот передавал ее матери. — Бедняжки. Наверно, некоторые из них вылетели из моста и не могут найти дорогу домой.
Целый день она проспала, а потом полночи бодрствовала, и сердце у нее частило от неведомого страха. Если мимо дома проезжал автомобиль и свет его фар скользил по потолку, ей, чтобы не закричать, иногда приходилось буквально затыкать себе рот костяшками пальцев. Хлопанье автомобильной дверцы на улице звучало не менее ужасно, чем выстрел.
Когда на третью ночь постельного режима она вышла из неуправляемого состояния фуги, то услышала, как в соседней комнате говорят ее родители:
— Вот скажу ей, что не смог его найти, и будет она горевать как не знаю кто. Любила она этот байк, — сказал отец.
— А я рада, что она с ним покончит, — сказала мать. — Лучшее во всем этом, что она никогда больше не будет на нем ездить.
Отец разразился мрачным смехом.
— Не было бы счастья…
— Ты слышал, что она говорила об этом своем велосипеде в тот день, когда явилась домой? О том, чтобы поехать на нем и найти смерть? По-моему, это и творилось у нее в голове, когда она была по-настоящему больна. Уехать от нас на этом байке — куда угодно. На небеса. В загробную жизнь. Она до смерти напугала меня всеми этими разговорами, Крис. Никогда даже видеть не хочу эту проклятую штуковину.
Отец секунду помолчал, потом сказал:
— Я все же думаю, надо сообщить, что кто-то ее сбил и скрылся.
— Из-за того, что тебя сбили и скрылись, такой лихорадки не бывает.
— Значит, она уже была больна. Ты же сама говоришь, что накануне она рано пошла спать. Что выглядела бледной. Черт, может, все отчасти из-за этого и случилось. Может, у нее начался жар и она выехала на проезжую часть. Никогда не забуду, как она выглядела, когда появилась на дороге — и кровь течет из глаза, как будто она плачет… — Он затих. Когда заговорил снова, тон у него был другим: вызывающим и не вполне добрым: — Ну что еще? 
— Я просто… не понимаю, откуда у нее уже был пластырь на левом колене. — Какое-то время бормотал телевизор. Потом мать сказала: — Найдем ей десятискоростной. Все равно пора новый велосипед покупать.
— Он будет розовым, — прошептала сама себе Вик. — Вот провалиться мне на этом месте, она купит какую-нибудь розовую дрянь.
На каком-то уровне Вик понимала, что потеря «Роли» стала концом чего-то чудесного: она зашла слишком далеко и потеряла самое лучшее, что было в ее жизни. Это был ее нож, и отчасти она уже знала, что другой велосипед, скорее всего, не сможет прорезать отверстие в реальности, чтобы она попадала к мосту «Короткого пути», а затем возвращалась.
Вик просунула руку между матрацем и стеной, пошарила под кроватью и нашла серьги и сложенный листок бумаги. Ей хватило присутствия духа, чтобы спрятать их, когда она попала домой, и с тех пор они лежали под кроватью.
Во вспышке психологической проницательности, редкой для тринадцатилетней девочки, Вик поняла, что скоро будет вспоминать все свои поездки через мост как фантазии ребенка с очень развитым воображением, не более того. Реальные люди и события — Мэгги Ли, Пит из «Терриса», обнаружение мистера Пентака в боулинге Фенуэй-парка, — в конце концов будут представляться всего лишь грезами. Без велосипеда, на котором время от времени она отправлялась бы в поездки по «Короткому пути», невозможно будет поддерживать веру в крытый мост, который то появляется, то исчезает. Без «Роли» последним и единственным доказательством ее поисковых поездок будут только вот эти серьги в ладошке лодочкой да сложенная вчетверо ксерокопия стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса.
Ф. У. — говорили серьги. 5 очков.
— Почему это ты не можешь поехать с нами на озеро? — с поскуливающими нотками в голосе говорила за стеной мать Вик. Линда и Крис перешли к теме выезда за город на лето, чего мать Вик после болезни дочери жаждала как никогда ранее. — Чем тебе здесь заниматься?
— Своей работой. Хочешь, чтобы я тоже три недели пробыл на Виннипесоку, — будь готова жить в палатке. Чертов номер, который тебе требуется, стоит восемнадцать сотен баксов в месяц.
— Неужели три недели с Вик мне одной могут считаться отпуском?  Три недели выступать матерью-одиночкой, пока ты будешь работать здесь по три дня в неделю и заниматься всем остальным, чем ты занимаешься, когда я звоню тебе на работу, а ребята говорят мне, что ты выехал с геодезистом? Вы с ним уже должны были каждый дюйм Новой Англии обследовать.
Отец низким, злобным голосом сказал что-то еще, чего Вик не разобрала, и так сильно прибавил громкость телевизора, что его, вероятно, стал слышать мистер де Зут по ту сторону улицы. А дверь хлопнула так, что на кухне загремели стаканы.
Вик надела свои новые сережки и развернула стихотворение, сонет, которого она ничуть не понимала и который уже любила. Она читала его при свете, падавшем через приоткрытую дверь, шепча про себя строки, произнося их так, словно это была своего рода молитва — это и было  своего рода молитвой, — и вскоре ее мысли оставили ее несчастных родителей где-то очень-очень далеко.

Огнем стрекозьи крылья пышут смело 

Огнем стрекозьи крылья пышут смело,
Грохочут камни, падая с обрыва,
А колокол плывет неторопливо,
Ища язык, чтоб имя прогудело.
Так смертный славит собственное тело,
Выпячивает ячество ретиво,
Крича любой ячейкой до надрыва:

Я есть, и я — мое любое дело. 

У праведника есть еще дорога:
Творя добро и умножая благо,
Быть тем, кем предстает он взгляду Бога, —
Христом: тот, в ком жива Его отвага,
В единый миг имеет лиц так много,
Что лишь Отец узрит весь путь до шага.

Джерард Мэнли Хопкинс 

Исчезновения. 1992–1996 гг 

Различные места 1992–1993 гг.  

Русскую девочку, о которой упоминала Мэгги Ли, звали Мартой Грегорской, и в той части мира, где жила Вик, ее похищение действительно было главной новостью в течение нескольких недель. Отчасти потому, что Марта была маленькой знаменитостью в мире шахмат, наставляемой Каспаровым и в возрасте двенадцати лет получившей титул гроссмейстера. Кроме того, в те первые дни после распада СССР, когда мир еще приспосабливался к новым русским свободам, было ощущение, что исчезновение Марты Грегорской и ее матери может стать поводом для международного инцидента, предлогом для развязывания новой холодной войны. Потребовалось время, чтобы понять: бывшие советские республики слишком заняты продолжающимся распадом, чтобы хотя бы обратить на это внимание. Борис Ельцин разъезжал на танках и кричал, пока лицо у него не становилось красным донельзя. Бывшие сотрудники КГБ пытались найти высокооплачиваемую работу в русской мафии. Прошло несколько недель, прежде чем кто-то додумался осудить прогнивший от преступности Запад, но и тогда осуждение это прозвучало без особого энтузиазма.
Регистраторша отеля «Хилтон Даблтри» на Чарльз-ривер видела, как Марта вместе с матерью вышли через вращающуюся дверь теплым, дождливым вечером, незадолго до шести. Грегорские, которых ожидали на обед в Гарварде, встречали высланный за ними автомобиль. Через замутненное дождем окно регистраторша заметила, как Марта, а затем ее мать уселись в черную машину. Она подумала, что автомобиль был с подножкой, потому что видела, что русская девочка сделала шаг вверх, прежде чем скользнуть на заднее сиденье. Но на улице было темно, а регистраторша говорила по телефону с постояльцем, который злился, что не может открыть свой мини-бар, и больше она ничего не заметила.
Ясно было только одно: мать и дочь Грегорские не сели в надлежащий автомобиль, в автомобиль, нанятый для них муниципалитетом. Их водитель, шестидесятидвухлетний Роджер Силлмэн, припарковавшийся на дальней стороне транспортной развязки, был не в состоянии их забрать. Лишившись сознания, он сидел за рулем, пока не пришел в себя ближе к полуночи. Он чувствовал себя больным и похмельным, но решил, что просто (против обыкновения) задремал, а его пассажирки поймали такси. Он не предполагал чего-то большего вплоть до следующего утра и не обращался в полицию, пока не выяснил, что не может связаться с Грегорскими в их отеле.
Десять раз за десять недель Силлмэна допрашивали в ФБР, но его рассказ никогда не менялся, и он не мог предоставить никакой ценной информации. Говорил, что слушал спортивную радиопередачу, чтобы убить время — он приехал на сорок минут раньше назначенного срока, — когда кто-то постучал в окно кулаком. Кто-то приземистый, в черном пальто, стоявший под дождем. Силлмэн опустил стекло, а потом…
Ничего. Просто: ничего. Ночь растаяла, как снежинка на кончике языка.
У Силлмэна были свои дочери — и внучки, — и он терзался, представляя себе Марту и ее мать в руках каких-нибудь извращенцев вроде Теда Банди и Чарльза Мэнсона, которые будут насиловать их, пока они обе не умрут. Он не мог спать, ему снились кошмары о девочке, играющей в шахматы отрубленными пальцами своей матери. Он напрягал всю свою волю, чтобы хоть что-нибудь вспомнить. Но всплыла только одна деталь.
— Пряники , — со вздохом сказал он изрытому оспинами федеральному следователю, фамилия у которого была Пис, но которому больше подошла бы фамилия Уор.
— Пряники?
Силлмэн обратил на следователя отчаявшийся взгляд.
— Наверное, пока я был в отключке, мне снились имбирные пряники моей мамы. Может, тот парень, что постучал в стекло, ел такой пряник.
— М-м-м, — сказал Пис-не-Уор. — Что ж. Спасибо за помощь. Объявим в розыск Любителя пряников. Но не надеюсь, что от этого будет много пользы. Ходит слух, что поймать его невозможно.

В ноябре 1992 года 14-летний мальчик по имени Рори МакКомберс, новичок в школе Гилмэна, что в Балтиморе, на стоянке возле своего общежития увидел «Роллс-Ройс». Он ехал в аэропорт, чтобы встретиться со своей семьей в Ки-Уэсте на каникулах в честь Бня Благодарения, и был уверен, что этот автомобиль прислал за ним его отец.
На самом деле водитель, которого отец Рори отправил за ним, находился без сознания в своем лимузине в полумиле оттуда. Хэнк Туловицкий остановился возле «Ночной совы», чтобы подзаправиться и воспользоваться туалетом, но совершенно ничего не помнил после того, как долил бензобак. Он проснулся в час ночи в багажнике собственного автомобиля, который был припаркован на общественной стоянке в нескольких сотнях футов вниз по дороге от «Ночной совы». Он колотил ногами и кричал почти пять часов, пока его не услышал какой-то ранний бегун, который и вызвал полицию.
Некий балтиморский педофил позже признался в совершении преступления и в порнографических подробностях описал, как растлевал Рори, прежде чем его задушить. Но он утверждал, что не помнит, где закопал тело, и остальные свидетельства тоже не соответствовали действительности: у него не было не только доступа к «Роллс-Ройсу», но и действующего водительского удостоверения. К тому времени когда копы решили, что этот «педагог» был тупиком — простым извращенцем, который прется при описании изнасилований несовершеннолетних и признается в несодеянных преступлениях из скуки, — надо было раскрывать новые похищения, и на площадке расследования по делу МакКомберса стало очень холодно.
Ни у Туловицкого, водителя Рори, ни у Силлмэма, водителя Грегорских, не брали кровь на анализ, пока со дня похищения не прошло изрядное время, и какое бы то ни было остаточное присутствие севофлурана у них в организмах осталось незамеченным.
Сколько бы ни было в них общего, исчезновение Марты Грегорской и похищение Рори МакКомберса никогда не связывали между собой.
У этих двух случаев общим было еще одно обстоятельство: никого из детей больше никто не видел.

Хэверхилл 

Крис МакКуин ушел от них той осенью, когда Вик перешла в среднюю школу.
Первый год у нее с самого начала не заладился. Она получала C по всем предметам, кроме рисования. Учитель рисования вписал в ее табель за четверть замечание, пять поспешно нацарапанных слов: «Виктория одарена, ей надо сосредоточиться», — и поставил ей B.
Вик рисовала во всех учебных кабинетах. Маркером «Шарпи» она сделала себе татуировку, раздражавшую мать и впечатлявшую мальчиков. Подготовила отчет о прочитанной книге в виде комикса, что позабавило всех других детей, сидевших с ней в задней части класса. За развлечение остальных лоботрясов Вик заслуживала A+. Вместо «Роли» у нее появился «Швин» с серебряными и розовыми кисточками на руле. Этот «Швин» она ни во что не ставила и никогда на нем не ездила. Он ее смущал.
Когда Вик вошла в дом, вернувшись с обычной задержки после занятий, мать, сгорбившись, сидела на оттоманке в гостиной, уперев локти в колени и обхватив голову руками. Она плакала… все еще плакала, слезы сочились из уголков ее налитых кровью глаз. Она, когда плакала, становилась уродливой старухой.
— Мам? Что случилось?
— Звонил твой отец. Сегодня он не придет домой.
— Мам? — сказала Вик, давая рюкзаку соскользнуть с плеча и упасть на пол. — Что это значит? Где же он будет?
— Не знаю. Не знаю где, и не знаю почему.
Вик уставилась на нее с недоверием.
— Как это ты не знаешь, почему? — спросила Вик. — Он не придет домой из-за тебя,  мама. Потому что он тебя  не выносит. Потому что ты только и знаешь, что пилишь  его, станешь вон там и давай пилить,  когда он устал и хочет, чтобы его оставили в покое.
— Я же так старалась. Ты не представляешь, как я старалась угодить ему. Я могу держать в холодильнике пиво, могу разогревать ужин, когда он поздно приходит. Но я не могу больше быть двадцатичетырехлетней, а именно это ему во мне и не нравится. А его последней было как раз столько, понимаешь? — В голосе у нее не было никакой злости. Он звучал устало, вот и все.
— Как это понимать — его последней? 
— Последней девице, с которой он спал, — сказала Линда. — Но я не знаю, с кем он теперь, не знаю, почему решил к ней уйти. Не то чтобы я когда-нибудь ставила его в такое положение, чтобы ему приходилось выбирать между семьей и девушкой на стороне. Не знаю, почему на этот раз по-другому. Должно быть, какой-то очень лакомый кусочек.
Когда Вик снова заговорила, голос у нее был приглушенным и дрожащим:
— Ты мерзко лжешь. Ненавижу тебя. Я тебя ненавижу, и, если он уходит, я уйду вместе с ним.
— Но, Вики,  — сказала мать этим странным, безвольным голосом, полным крайнего утомления. — Он не хочет, чтобы ты жила с ним. Он оставил не просто меня, понимаешь? Он нас  оставил.
Вик повернулась и бросилась прочь, захлопнув за собой дверь. Она вбежала в октябрьский день, начавший приближаться к вечеру. Свет под низким наклоном сквозил через дубы на другой стороне улицы, золотые и зеленые, и как же любила она этот свет, в целом мире не найти такого света, какой бывает в Новой Англии в начале осени.
Она вскочила на смущавший ее розовый велосипед, она ехала, плакала, но едва это осознавала, дыхание у нее было прерывистым, она обогнула дом и оказалась под деревьями, она поехала под гору, и в ушах у нее завыл ветер. Десятискоростную машину не сравнить было с «Роли» — под тонкими ее шинами она чувствовала каждый камень и корешок.
Вик сказала себе, что найдет его, сейчас же поедет к нему, отец ее любит и, если она хочет остаться с ним, найдет для нее место, а она никогда не вернется домой, никогда не вынуждена будет слушать, как мать пилит ее за то, что она носит черные джинсы, одевается как мальчишка, зависает с лоботрясами, ей надо лишь съехать по склону, и там будет мост.
Но его не было. Старая грунтовая дорога закончилась у ограждения, выходившего на реку Мерримак. Выше по течению вода была черной и гладкой, как дымчатое стекло. Внизу она бурлила, разбиваясь о валуны в белую пену. От «Короткого пути» оставались только поднимающиеся из воды три пятнистых бетонных столба, раскрошившиеся до арматуры.
Она покатила к ограждению, усилием воли приказывая мосту появиться. Но за миг до того как ударилась бы о перекладину, она нарочно опрокинулась вместе с велосипедом и понеслась по земле, пачкая джинсы. Даже не задержавшись, чтобы посмотреть, не поранилась ли где, она вскочила, схватила велосипед обеими руками и бросила его за ограду. Он ударился о длинный склон насыпи, отскочил и упал на мелководье, где и застрял. Одно колесо высовывалось из воды и бешено крутилось.
В сгущавшихся сумерках пикировали летучие мыши.
Вик захромала вдоль реки на север, не имея в виду какого-либо определенного места назначения.
Наконец на набережной у реки, под шоссе 495, она упала в колючую траву, забросанную мусором. Бок у нее болел, а над ней завывали и жужжали автомобили, порождая тупоголовую дрожащую гармонику на массивном мосту через Мерримак. Она чувствовала, как массивно они  проносятся где-то вверху, как успокоительно и мощно вибрирует под ней земля.
Вик не собиралась засыпать под этой громадиной, но на некоторое время — минут на двадцать или около того — она задремала, приведенная в состояние полубессознательной мечтательности громовым ревом мотоциклов, проносившихся мимо по два и по три, целой бандой ездоков за город последним теплым осенним вечером, направлявшихся, куда повезут их колеса.

Различные места 1993–1995 гг. 

Когда вечером 9 мая 1993 года Джефф Эллис повел своего спрингер-спаниеля на обычную прогулку после ужина, в Чесапике, штат Виргиния, шел сильный дождь. Никто не хотел выходить на улицу: ни Эллис, ни его собака, Гарбо. На бульваре Бэттлфилд дождь лил так сильно, что капли отскакивали от бетонных тротуаров и мощенных булыжником подъездных дорог. В воздухе густо пахло шалфеем и остролистом. На Джеффе было большое желтое пончо, которое хватал ветер, неистово им хлопая. Гарбо, чья вьющаяся шерсть свисала мокрыми прядями, раздвинула задние ноги и с несчастным видом присела помочиться.
Выходя на прогулку, Эллис с Гарбо проходили мимо старого тюдоровского дома Нэнси Ли Мартин, богатой вдовы с девятилетней дочерью. Следователям чисапикской полиции он сказал, что взглянул на ее подъездную дорогу, потому что услышал рождественскую музыку, но это было не вполне правдой. Тогда из-за громкого стука дождя на дороге он не слышал рождественской музыки, но Эллис всегда проходил мимо ее дома и всегда смотрел на ее подъездную дорогу, потому что был немного влюблен в Нэнси Ли Мартин. В свои сорок два она была на десять лет старше его, но все еще выглядела заводилой болельщиц Виргинского политеха, которой когда-то и была.
Он посмотрел на дорожку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нэнси выходит из входной двери, а впереди спешит ее дочь, Эми. Над ней и дочерью держал зонт какой-то высокий мужчина в черном пальто; на матери и дочери были облегающие платья и шелковые шарфы, и Джефф Эллис вспомнил, как его жена говорила, что Нэнси Ли собирается к сборщикам средств для Джорджа Аллена, который только что объявил, что выставляет свою кандидатуру на пост губернатора.
Эллис, владевший дилерской конторой фирмы «Мерседес» и разбиравшийся в автомобилях, опознал присланную за ней машину как ранний «Роллс-Ройс», то ли «Фантом», то ли «Призрак», что-то из 30-х годов.
Он крикнул и поднял руку в знак приветствия. Нэнси Ли Мартин, возможно, помахала в ответ, он не был в этом уверен. Когда водитель открыл дверь, хлынула музыка, и Эллис мог бы поклясться, что слышал мелодию «Маленького барабанщика» в исполнении хора. Странно было слышать это весной. Может, даже Нэнси Ли это показалось странным — она, казалось, помедлила, прежде чем сесть в машину. Но шел сильный дождь, и колебалась она недолго.
Эллис пошел дальше, а когда вернулся, автомобиля уже не было. Нэнси Ли Мартин и ее дочь Эмми так никогда и не прибыли к сборщикам средств для Джорджа Аллена.
Водитель, которому поручили ее привезти, Малкольм Акройд, тоже исчез. Его автомобиль нашли рядом с Бейнбридж-роуд, у воды, с открытой водительской дверцей. В сорняках обнаружили его шляпу, пропитанную кровью.

В конце мая 1994 года десятилетний Джейк Кристенсен из Буффало, штат Нью-Йорк, в одиночку прилетел из Филадельфии, где учился в школе-интернате. Его должен был встретить водитель, Билл Блэк, но с тем случился смертельный сердечный приступ в гараже на стоянке, и он был найден мертвым за рулем своего лимузина. Личность того, кто встретил Джейка в аэропорту — и кто его увез, — не была установлена.
Вскрытие обнаружило, что сердце у Билла Блэка отказало после вдыхания почти смертельной дозы газа, называемого севофлураном, которым любят пользоваться стоматологи. Однократное приложение маски выключает у человека чувствительность к боли и делает его весьма внушаемым… иначе говоря, обращает в зомби. Раздобыть севофлуран не так просто — для его получения нужна лицензия на медицинскую или стоматологическую практику, — и это казалось перспективной линией расследования, но допросы челюстно-лицевых хирургов и тех, кто у них работал, проводившиеся по всему штату, ровным счетом ничего не дали.

* * *

В 1995 году Стив Конлон и его двенадцатилетняя дочь Чарли (на самом деле Шарлин, но Чарли для друзей) собирались на танцы отцов и дочерей. Они заказали лимузин, но вместо этого к их порогу приехал «Роллс-Ройс». Мать Чарли, Агата, перед уходом дочери поцеловала ее в лоб, пожелала хорошо повеселиться — и никогда ее больше не видела.

Но вот мужа она все же увидела. Его тело с пробитым пулей левым глазом нашли за кустами в зоне отдыха рядом с межштатным шоссе 87. Несмотря на поврежденное лицо, проблем с идентификацией у Агаты не возникло. Несколько месяцев спустя, как-то ночью, чуть позже половины третьего ночи, в доме Конлонов зазвонил телефон, и Агата, лишь отчасти проснувшись, сняла трубку. Она услышала шипение и треск, словно при очень удаленном соединении, а затем несколько детей начали петь «Первое Рождество» — высокими, сладкими голосами, подрагивающими от смеха. Агата уверилась, что среди них слышит голос своей дочери, и стала кричать ее имя: «Чарли, Чарли, ты где?» Но ее дочь не ответила, а через мгновение дети повесили трубку.
Однако в телефонной компании заявили, что в указанное время на ее номер никаких звонков не поступало, и полиция списала это на ночную фантазию обезумевшей от горя женщины.

* * *

Ежегодно в Америке происходит около 58 000 несемейных похищений детей, и исчезновения в начале 90-х Марты Грегорской, Рори МакКомберса, Эми Мартин, Джейка Кристенсена, Шарлин Конлон и взрослых, которые пропали вместе с ними, — при малочисленных свидетелях, в разных штатах, при различных обстоятельствах — не связывались между собой вплоть до гораздо более позднего времени… наступившего после того, что случилось с Вик МакКуин в руках Чарльза Таланта Мэнкса III.

Хэверхилл, штат Массачусетс 

В конце марта того года, когда Вик училось в 11-м классе, мать в час ночи вломилась к ней в спальню, где она уединилась с Крейгом Харрисоном. Не то чтобы Линда застукала их, когда они занимались любовью или хотя бы просто целовались, но у Крейга была бутылка рома «Бакарди», и Вик изрядно опьянела.
Крейг пожал плечами, улыбнулся и ушел: «Спокойной ночи, миссис МакКуин, извините, что мы вас разбудили»,  — и на следующее утро Вик не разговаривала c матерью, прежде чем отправилась на свою субботнюю смену в закусочной «Тако Белл». Ей не очень хотелось возвращаться домой, и она, конечно, не была готова к тому, что ждало ее, когда она пришла.
Линда сидела у Вик на кровати, аккуратно застеленной свежим бельем и со взбитой подушкой, в точности как кровать в отеле. Только мяты и не хватало.
Все остальное пропало: альбом Вик, книги, компьютер. На столе лежала пара каких-то вещиц, но Вик не сразу их разглядела. Увидев свою комнату, убранную как номер отеля, она задохнулась.
— Что это ты устроила?
— Ты сможешь заработать свои вещи обратно, — сказала Линда, — если будешь соблюдать мои новые правила и мой новый комендантский час. Отныне я буду отвозить тебя в школу, на работу и в любое другое место, куда понадобится.
— Ты не… ты не имела права… — задыхаясь, сказала Вик.
— Я нашла кое-что у тебя в ящиках, — продолжала мать, словно Вик ничего не говорила. — Хотела бы услышать, как ты это объяснишь.
Линда кивнула, указывая в другую сторону комнаты. Повернув голову, Вик теперь как следует рассмотрела то, что лежало у нее на столе: пачка сигарет; жестянка из-под «Алтоидс», содержавшая что-то вроде красных и оранжевых леденцов, раздаваемых в День святого Валентина; несколько сувенирных бутылочек джина; два фиолетовых пакета — презервативы с банановым запахом. Один из пакетов был надорван и пуст.
Вик купила эти пакеты в автомате, стоявшем возле отеля «Говард Джонсон», и вскрыла один, чтобы сделать из него шар-персонаж, надув его и нарисовав на одной из сторон лицо. Она назвала этот персонаж Перцеголовом и забавляла им одноклассников на третьей паре, водя его по своему столу, пока не было учителя. Когда мистер Джеффи вернулся из мужской комнаты, в классе стоял такой сильный банановый запах, что он спросил, не угостит ли кто-нибудь и его бананом, из-за чего все так и прыснули.
Сигареты забыл Крейг, когда заходил однажды вечером, и Вик оставила их у себя. Она не курила, но ей нравилось вытряхивать сигарету из пачки и лежать в кровати, сладко пахнущей табаком: запахом Крейга.
Таблетки экстази Вик принимала, чтобы преодолеть те ночи, когда невозможно было уснуть, когда мысли кружились у нее в голове с пронзительными криками, как стая обезумевших летучих мышей. Иногда по ночам, закрыв глаза, она видела мост «Короткого пути», кособокое прямоугольное отверстие в темноту. Обоняла аммиачную вонь мочи летучих мышей, запах заплесневелого помета и древесины. В темноте, в дальнем конце моста, имела обыкновение мигать пара фар: два круга бледного света, установленных близко друг к другу. Фары эти были яркими и ужасными, и порой она по-прежнему видела их горящими перед ней, даже когда открывала глаза. Из-за этих фар ей хотелось кричать.
Маленькая «экс» всегда все сглаживала. Маленькая «экс» дарила ей ощущение, будто она скользит, а ветерок обдувает ей лицо. Это таблетка приводила мир в состояние гладкого, едва приметного движения, как будто она сидела на заднем сиденье отцовского мотоцикла, кренящегося на повороте. Когда она принимала экстази, ей не нужно было спать, она была слишком влюблена в мир, чтобы спать. Вместо этого она звонила своим друзьям и рассказывала им, как сильно их любит. Не ложилась допоздна и делала эскизы татуировок, которые помогли бы ей преодолеть зазор между девушкой-соседкой и прожженной стриптизеркой. Она хотела, чтобы над грудью у нее красовался мотоциклетный двигатель: пусть знают парни, какую великолепную поездку она дарует, и не беда, что в свои семнадцать она, как это ни трогательно, была последней девственницей в классе.
Крохотные сувенирные бутылочки джина вообще ничего собой не представляли. Джином она всего лишь запивала экстази.
— Что хочешь, то и думай, — сказала Вик. — Мне по фигу.
— Полагаю, мне надо быть благодарной, что ты хотя бы предохраняешься. А принесешь в подоле, не жди, чтобы я тебе помогала. Меня такой ребенок вообще никак не будет касаться. Как и ты сама.
Вик хотела было сказать ей, что это прекрасный аргумент, чтобы как можно скорее забеременеть, но вышло совсем другое:
— Я с ним не спала.
— А вот и врешь. 4 сентября. Я думала, что ты ночевала у Виллы. А в твоем дневнике говорится…
— Так ты что, совала нос в мой чертов дневник? — вскричала, едва не возопила, Вик.
— …что ты спала с Крейгом всю ночь напролет в первый раз в жизни. Думаешь, я не знаю, что это значит?
А это значило, что они спали вместе… в одежде, под одеялом, на подвальном этаже у Виллы, вместе с еще шестью друзьями. Но, когда она проснулась, он лежал, прильнув к ней сзади, обхватив ее за талию и дыша ей в затылок, и она подумала: «Пожалуйста, не просыпайся»,  и несколько мгновений испытывала такое счастье, что едва могла его вынести.
— Да, мама. Это означает, что мы трахались, — мягко сказала Вик. — Потому что мне надоело сосать его перец. Не вижу в этом ничего особенного.
Те немногие краски, что оставались в лице матери, улетучились.
— Я буду держать твои личные вещи под замком, — сказала она. — Но если ты последуешь новой программе…
— Это вот так ты делала, если тебя разочаровывал папа? Запирала не несколько месяцев свою киску, чтобы посмотреть, справится ли он с новой программой?
— Уж поверь, будь у меня в доме пояс целомудрия, я бы тебя  заставила его носить, — сказала мать. — Шалава мелкая, с грязным языком!
Вик рассмеялась, и это прозвучало дико и мучительно.
— Какая же ты внутри уродка, — сказала она — это были самые злобные слова, которые пришли ей в голову. — Я ухожу.
— Уйдешь — имей в виду: дверь будет заперта, когда явишься обратно, — сказала мать, но Вик не слушала, уже направляясь к двери спальни.

* * *

Она шла пешком.
Дождь, смешанный с мелким снегом, просачивался сквозь ее военно-морскую куртку и покрывал ей волосы хрустящей ледяной коркой.
Отец со своей подругой жили в Дареме, штат Нью-Гемпшир, и до них можно было добраться с помощью MBTA — доехать на поезде до Северной станции, а затем пересесть на «Амтрак», — но все это стоило кучу денег, которых у Вик не было.
Тем не менее она подошла к железнодорожной станции и какое-то время там слонялась, укрываясь от дождя. Она пыталась придумать, кому бы позвонить и попросить денег на проезд. Потом решила: черт с ним, она просто позвонит отцу и попросит его за ней приехать. Она, если честно, не совсем понимала, почему не подумала об этом раньше.
В прошлом году она наведывалась к нему только раз, и все обернулось очень плохо. Вик подралась с его подругой, швырнула в нее пульт дистанционного управления, который по дикой случайности посадил ей синяк под глазом. Отец в тот вечер отправил ее обратно, даже не поинтересовавшись ее точкой зрения на случившееся. С тех пор Вик с ним не разговаривала.
Крис МакКуин ответил на втором звонке и сказал, что оплатит разговор. Но обрадованным он не казался. Голос у него был скрипучим. Когда она видела его в прошлый раз, в волосах у него появилось много серебра, которого год назад не было. Она слышала, что мужчины заводят молоденьких любовниц, чтобы самим оставаться молодыми. Это не действовало.
— В общем, так, — сказала Вик, и ей вдруг потребовались усилия, чтобы снова не расплакаться. — Мама меня выставила, в точности как тебя.
Случилось, конечно, совсем другое, но это казалось верным способом начать разговор.
— Эй, Пацанка, — сказал он. — Ты где? В порядке? Звонила твоя мать, ты, говорит, ушла.
— Я здесь, на нашей станции. Совсем без денег. Пап, ты можешь за мной приехать?
— Я могу вызвать тебе такси. Мама заплатит, когда доберешься домой.
— Я не могу домой.
— Вик. Мне потребуется час, чтобы туда доехать, а сейчас уже полночь. У меня завтра работа на 5 утра. Я бы давно уже лег, но вместо этого вынужден сидеть у телефона и волноваться о тебе.
На заднем плане Вик услышала голос подруги отца Тиффани: «Она сюда не явится, Крисси!»
— Тебе сейчас надо все уладить с матерью, — сказал он. — Я не могу становиться на чью-то сторону, Вик. Ты же знаешь.
— Сюда она не явится, — снова сказала Тиффани резким, сердитым голосом.
— Вели этой суке заткнуть свой поганый рот! — крикнула, почти завопила Вик.
Когда отец заговорил снова, голос него был жестче:
— И не подумаю. А учитывая, что ты избила ее, когда была здесь в прошлый раз…
— Хрень!
— …и до сих пор не извинилась…
— Я эту безмозглую суку пальцем не тронула.
— …ладно. Я кладу трубку. Разговор закончен. Ничего не поделать, придется тебе провести эту чертову ночь под дождем.
— Значит, ты ее выбираешь, а не меня, — сказала Вик. — Ты выбираешь ее . Ну и черт с тобой, папочка. Выспись как следует, чтобы завтра хорошо взрывалось. Только это ты и умеешь.
Она дала отбой.
Вик прикинула, не сможет ли она поспать на станционной скамейке, но к двум часам ночи поняла, что не сможет. Там было слишком холодно. Она подумала, не позвонить ли ей матери, не попросить ли ее прислать такси, но мысль просить ее о помощи была невыносима, поэтому она шла и шла пешком, пока наконец не оказалась возле своего

Дома 

Она даже на пробу не толкнула входную дверь, уверенная, что та заперта. Окно ее спальни находилось в десяти футах над землей, не говоря уже о том, что и оно было заперто. Окна на задний двор тоже были заблокированы, как и раздвижные стеклянные двери. Но вот подвальное окно не запиралось и даже не закрывалось полностью. Уже шесть лет оно оставалось приоткрытым на четверть дюйма.
С помощью подвернувшегося ей ржавого секатора Вик срезала сетку, а затем толкнула окно внутрь и пролезла через длинную широкую щель.
Подвал представлял собой большое неотделанное помещение с трубами, проходившими по потолку. На одном его конце, у лестницы, располагались стиральная машина и сушилка, на другом — стоял котел. Остальная обстановка состояла из мешанины коробок, мешков для мусора, набитых старой одеждой Вик, и тартанового мягкого кресла, на сиденье которого стояла дрянная акварель в рамке, изображавшая крытый мост. Вик смутно помнила, как рисовала ее в каком-то из младших классах. Акварель была страшненькая. Никакого чувства перспективы. Вик позабавилась, нарисовав на ней в небе маркером стайку летающих пенисов, потом бросила ее в мусор и опустила спинку кресла, так что получилась чуть ли не кровать. В сушилке она нашла во что переодеться. Хотела высушить кроссовки, но знала, что глухое постукивание приведет сюда мать, а поэтому просто поставила их на нижнюю ступеньку.
В одном из мешков для мусора она нашла несколько плотных зимних курток и, свернувшись калачиком в кресле, натянула их на себя. Кресло не желало полностью разравниваться, и она не представляла себе, как сможет уснуть в таком изогнутом виде, но потом прикрыла на мгновение глаза, а когда открыла их снова, то небо в длинной щели окна было синим и сияющим.
Разбудило ее не что иное, как топот ног у нее над головой и взволнованный голос матери. Та говорила по телефону на кухне. Вик поняла это по тому, как она ходила.
— Да звонила я в полицию, Крис, — сказала она. — Говорят, вернется домой, когда будет готова. — Потом воскликнула: — Нет! Нет, не будут,  потому что она не пропавший ребенок. Ей, черт возьми, семнадцать лет, Крис. В семнадцать ее даже беглянкой не назовут.
Вик готова была подняться со своего места и пойти наверх… а потом подумала: черт с ней. Черт с ними обоими.  И снова опустилась в кресло.
Принимая такое решение, она понимала, что это неправильно, что ужасно так поступать, прятаться здесь, пока ее мать наверху сходит с ума от страха. Но, с другой стороны, ужасно и обыскивать комнату своей дочери, читать ее дневник, забирать вещи, за которые она сама заплатила. А если Вик время от времени принимает крохотные таблетки, то в этом тоже виноваты ее родители, потому что развелись. Отец виноват, потому что бил мать. Теперь она знала, что он ее бил. Она не забыла, как он промывал костяшки пальцев в раковине. Даже если эта болтливая, предвзятая сучка сама это заслужила. Вик жалела, что сейчас при ней нет маленькой «экс». У нее в рюкзаке, в пенале на молнии, хранилась одна таблетка, но рюкзак-то остался наверху. Интересно, отправится ли мать на ее розыски.
— Но ты  не растишь ее, Крис! Я  ращу! Я все делаю сама!  — чуть не прокричала Линда, и Вик, услышав слезы в ее голосе, на мгновение едва не передумала. И снова удержалась. Словно дождь со снегом прошлой ночью просочился сквозь ее кожу, всосался ей в кровь и сделал ее как-то холоднее. Она жаждала этого холода внутри, идеальной ледяной неподвижности — холода, который заглушил бы все дурные чувства, мгновенно заморозил бы все плохие мысли.
«Ты хотела, чтобы я растерялась, а я вот взяла и потерялась»,  — подумала Вик.
Мать бросила трубку телефона, подняла ее и снова бросила.
Вик залезла под куртки и свернулась калачиком.
Через пять минут она снова уснула.

Когда она проснулась в следующий раз, уже давно перевалило за полдень и в доме никого не было. Она поняла это, как только открыла глаза, поняла по особенностям тишины. Ее мать не выносила, чтобы дома было совершенно тихо. Когда Линда спала, она включала вентилятор. Когда бодрствовала — телевизор или собственный рот.
Вик отодрала себя от кресла, пересекла комнату и поднялась на какой-то ящик, чтобы выглянуть в окно, выходившее на площадку перед домом. Ржавого драндулета матери, «Датсуна», на месте не было. Вик почувствовала неприятно пульсирующее возбуждение, надеясь, что та отчаянно колесит по Хэверхиллу, разыскивая ее в торговом центре, на прилегающих переулках, в домах ее друзей и подруг.
«Я могла бы быть мертвой»,  — подумала она, произнося про себя эти слова глухим, вселяющим ужас голосом. Изнасилованной и брошенной умирать возле реки, и только ты была бы во всем виновата, властолюбивая сука . В голове у Вик было полно таких слов и оборотов, как властолюбивый  и внушающий ужас . Пусть в школе у нее были только C, но зато она читала Джерарда Мэнли Хопкинса и Уистена Хью Одена, так что была на много световых лет умнее своих родителей — и знала это.
Вик сунула свои все еще влажные кроссовки колотиться в сушилке и пошла наверх, чтобы съесть миску хлопьев «Лаки Чармс», сидя перед телевизором. Она вытащила из пенала таблетку экстази, хранившуюся там на крайний случай. Через двадцать минут стала казаться себя гладкой и легкой. Закрывая глаза, она испытывала роскошное ощущение движения, скольжения, подобного полету бумажного самолетика в восходящем потоке. Она смотрела канал «Путешествия» и всякий раз, когда видела самолет, разводила руки, как крылья, и делала вид, что парит. Экстази было движением в виде таблеток, таким же славным, как поездка через темноту в кабриолете с открытым верхом, только не надо было вставать с дивана, чтобы в нее отправиться.
Вымыв миску и ложку в раковине и вытерев, она убрала их на место. Выключила телевизор. Час был уже поздним, судя по наклону света, падавшего сквозь деревья.
Вик вернулась в подвал, проверила кроссовки, но те все еще оставались влажными. Она не знала, чем себя занять. Под лестницей она нашла свою старую теннисную ракетку и упаковку мячей. Решила, что можно некоторое время постучать о стену, но сначала надо было расчистить пространство, так что она начала передвигать ящики — и вот тогда-то она его и обнаружила.
«Роли» прислонился к бетону, скрытый за штабелем коробок с пометкой «Для Армии Спасения». Вик обалдела, увидев там свой старый велосипед. Она попала в какую-то аварию и потеряла его. Вик вспомнила, как ее родители говорили об этом, не зная, что она их слышит.
За одним исключением.  За исключением того, что она, может, слышала не то, что ей показалось. Она вспомнила, как отец говорил, что она будет горевать, когда он ей скажет, что «Роли» исчез. Почему-то она тогда подумала, что он потерялся, что отец не смог его найти. Мать сказала что-то о том, что рада исчезновению «Роли» с горизонта, потому что Вик уж слишком сильно на нем зациклена.
И она была на нем зациклена, это правда. У Вик скопился целый набор фантазий, в которых имели место поездки на «Роли» через воображаемый мост в отдаленные места и фантастические земли. Она ездила на нем в логово террориста, где спасла пропавший браслет матери, на нем же добралась до склепа, заполненного книгами, где познакомилась с девушкой-эльфом, которая заварила ей чай и предостерегла ее от привидений.
Проведя по рулю пальцем, Вик собрала на его подушечку толстый серый слой пыли. Все это время он копил здесь пыль, потому что ее родители не хотели, чтобы он у нее был. Вик любила свой байк, а тот подарил ей тысячу историй, и поэтому, естественно, родители отобрали его у нее.
Она скучала по своим историям о мосте, скучала о девочке, которой тогда была. Прежде она была лучше — и понимала это.
Не отрывая взгляда от велосипеда, она надела кроссовки (которые теперь стали подгоревшими и вонючими).
Весна пребывала почти в идеальном равновесии: под прямым солнечным светом казалось, что на дворе июль, а в тени — что январь. Вик не хотела выходить на дорогу и рисковать, что ее заметит мать, возвращаясь домой, поэтому она вывела «Роли» к задней части дома и к тропе в лес. Самым естественным делом на свете было перекинуть через него ногу и поехать.
Вик рассмеялась, когда забралась на него. Он для нее был слишком, едва ли не комично маленьким. Она представила себе клоуна, втиснутого в крошечный клоунский автомобиль. Колени у нее ударялись о руль, а ягодицы свисали с сиденья. Но когда она вставала на педалях, то чувствовала себя по-прежнему ловко.
Она направила его вниз по склону, в тень, где было на десять градусов холоднее, чем на солнце, где в лицо ей дохнула зима. Ударившись о корень, она подлетела в воздух. Не ожидая на самом деле оторваться от земли, она вскрикнула, издала тонкий, счастливый крик удивления, и мгновение не ощущалось никакой разницы между той, кем она была сейчас, и той, кем она была раньше. Ей было по-прежнему хорошо — внизу крутились два колеса, а ветер хватал ее за волосы.
Она не направилась прямо к реке, но поехала вместо этого по узкой тропе, шедшей наискосок по склону холма. Вик прорвалась через какой-то кустарник и оказалась среди группы мальчишек, стоявших вокруг огня, полыхавшего в мусорном баке. Они передавали по кругу косяк.
— Дайте и мне дернуть! — крикнула она, проезжая мимо и притворяясь, что делает маленькую затяжку.
Парнишка с косяком, тощий придурок в футболке с портретом Оззи Осборна, так испугался, что подавился дымом, которого набрал полные легкие. Вик усмехалась, уезжая прочь, пока парень с косяком не прокашлялся и не завопил:
— Может, и дадим, если отсосешь у нас, шалава долбаная!
Она продолжала ехать по холоду. Парламентское сборище ворон, рассевшихся на ветвях толстоствольной березы, обсуждало ее в самых мрачных выражениях, пока она проезжала под ними.
Может, и дадим, если отсосешь у нас,  подумала она, и на протяжении одного холодного мгновения семнадцатилетняя девушка на детском велосипеде представляла себе, как поворачивается, возвращается к ним, слезает и говорит, ладно. Кто первый?  Мать уже решила, что она шлюха. Вик очень не хотелось ее разочаровывать.
До этого она несколько мгновений чувствовала себя хорошо, гоня по склону холма на своем старом велосипеде, но ощущение счастья выгорело, оставив после себя тусклую, холодная ярость. Однако теперь она уже не была вполне уверена, на кого именно злится. Ее гнев не имел определенной направленности. Это был мягкий шум эмоций, соответствовавший мягкому жужжанию спиц.
Она подумала, не поехать ли ей к торговому центру, но ее раздражала мысль о том, что придется изображать улыбку ради других девушек в ресторанном дворике. Вик была не в настроении видеться со знакомыми, не хотела, чтобы кто-нибудь давал ей добрые советы. Она не знала, куда податься, просто склонна была угодить в какую-нибудь переделку. И не сомневалась, что если проедет достаточно долго, то непременно на что-нибудь этакое нарвется.
Насколько понимала ее мать, Вик уже угодила в переделку и теперь лежала где-нибудь голая и мертвая. Вик радовалась, что внушила ей такую мысль; жалела, что вечером с этой забавой будет покончено и мать узнает, что она по-прежнему жива. Вик отчасти хотелось найти какой-нибудь способ никогда не позволить Линде выяснить, что же с ней случилось, исчезнуть из ее жизни, уйти и никогда не возвращаться… как здорово было бы оставить обоих родителей гадать, жива ли их дочь или нет.
Ей пришлась по вкусу мысль обо всех тех днях и неделях, на протяжении которых они будут скучать по ней, терзаемые ужасными фантазиями о том, что с ней произошло. Они бы представляли ее в мокром снегу, дрожащую и несчастную, с благодарностью забравшуюся на заднее сиденье первого же автомобиля, который остановился ради нее. Она могла быть еще живой где-нибудь в багажнике этого старого автомобиля (Вик и не заметила, когда он успел стать у нее в голове старым автомобилем неопределенной марки и модели). И они никогда не узнают, ни как долго держал ее старик (Вик только что решила, что он должен быть старым, потому что таковой была его машина), ни что именно он с ней сделал, ни куда спрятал тело. Это будет хуже, чем умереть самим, — никогда не узнать, на какого ужасного злодея наткнулась Вик, в какое уединенное место он ее увез, какой конец она для себя нашла.
К этому времени Вик оказалась на широкой грунтовой дороге, ведущей к Мерримаку. Под шинами трещали желуди. Она слышала впереди шум реки, катившейся в своем русле — желобе в горных породах. Это был один из лучших звуков в мире, и она подняла голову, чтобы полюбоваться видом, но обзор ей закрыл мост «Короткого пути».
Вик нажала на тормоза, и «Роли» осторожно проехал еще немного и остановился.
Мост выглядел еще более ветхим, чем ей помнилось, все сооружение было скошено вправо, и казалось, что сильный ветер может опрокинуть его в Мерримак. Кособокий въезд был обвит зарослями плюща. Она почувствовала запах летучих мышей. В дальнем конце увидела размытое пятно слабого света.
Она дрожала от холода, а также от чего-то вроде удовольствия. Она со спокойной уверенностью понимала, что у нее что-то не так с головой. Сколько бы раз ни принимала она экстази раньше, у нее никогда не бывало галлюцинаций. Она предположила, что все когда-нибудь случается впервые.
Мост ждал, чтобы она через него проехала. Она знала, что если поедет по нему, то упадет в пустоту. Ее навсегда запомнят как одуревшую от наркотиков цыпочку, погнавшую велосипед прямо с обрыва и сломавшую себе шею. Такая перспектива ее не пугала. Это было бы почти так же здорово, как если бы ее похитил какой-то ужасный старик (призрак ), после чего никто никогда не получил бы от нее весточки.
В то же время, пусть даже она понимала, что никакого моста здесь нет, часть ее хотела знать, что на этот раз окажется на другой его стороне. Вик встала на педали и подъехала ближе, прямо к краю, где деревянная рама опиралась на грунт.
На внутренней стороне стены, слева от нее, зеленой аэрозольной краской были написаны два слова:

Санный Дом

Хэверхилл 1996 г.  

Вик наклонилась, подобрала кусок сланца и, замахнувшись снизу, бросила его на мост. Он звонко ударился о дерево и, подпрыгивая, проскользил по нему чуть дальше. Сверху донесся слабый шорох движения. Летучие мыши.
Галлюцинация, казалось, была достаточно прочной. Хотя, может, кусок сланца тоже был галлюцинацией.
Испытать мост можно было двумя способами. Она могла продвинуться вперед еще на двенадцать дюймов, поставить на него переднее колесо. Если он окажется мнимым, она успеет броситься назад, чтобы не упасть.
Или она могла просто поехать. Могла закрыть глаза и предоставить «Роли» везти ее вперед, что бы там ни ожидало.
В свои семнадцать она была бесстрашной, и ей нравился шелест, с которым ветер шевелил плющ, окружавший въезд в мост. Она поставила ноги на педали и поехала. Она слышала, как шины с толчком перевалили на дерево, слышала, как застучали под ней доски. Ощущения падения не возникало, никакого тебе ныряния с восьмидесяти футов в арктический холод реки Мерримак. Был только нарастающий рев белого шума и приступ боли в левом глазу.
Она скользила в старой знакомой темноте, и в зазорах между досками мелькала метель статических помех. Она одолела уже треть пути и на дальнем конце различала потускневший белый дом с пристроенным к нему гаражом. Санный Дом, чем бы он ни был.
Это название не содержало для нее никакого значения, да она в этом и не нуждалась. Она, в абстрактном смысле, знала, к чему  направляется, пусть даже не ведала, куда  именно.
Ей захотелось найти себе какую-нибудь проблему, а мост «Короткого пути» никогда не приводил ее не туда.

На другом конце моста 

В высоком кустарнике зудели насекомые. В Нью-Гемпшире весна была холодной и грязной тягомотиной, но здесь — где бы это ни было — воздух был теплым и свежим. На краю зрения Вик видела вспышки света, проблески яркости в деревьях, но первые несколько мгновений не придавала этому никакого значения.
Вик выехала из моста на твердый утрамбованный грунт. Она затормозила до полной остановки и поставила ногу на землю. Повернула голову, оглядываясь на мост.
«Короткий путь» устроился среди деревьев, перед одной стороной дома. Он простирался назад через лиственные породы. Посмотрев через него, она увидела на другом конце Хэверхилл, зеленый и тенистый в последнем свете дня.
Белый дом в стиле Кейп-Код одиноко стоял в конце длинной проселочной дороги. Трава во дворе выросла по пояс. Кусты сумаха между деревьями достигали роста самой Вик.
Занавески за окнами были задернуты, а сетки от насекомых заржавели и выпирали наружу; на подъездной дороге не было никакой машины, как не было и никаких оснований полагать, что в доме вообще кто-то есть, но Вик сразу же испугалась этого места и не верила, что там пусто. Это было ужасное место, и первым делом она подумала, что когда полиция его обыщет, то найдутся тела, захороненные на заднем дворе.
Въезжая в мост, она чувствовала, что парит так же легко, как ястреб, несомый восходящим потоком. Чувствовала, что скользит и что ей не может быть причинено никакого вреда. Даже сейчас, стоя на месте, она чувствовала, будто движется, плывет вперед, но это ощущение уже не было приятным. Теперь ей казалось, что ее притягивает к чему-то, чего она не хотела видеть, о чем не хотела знать.
Откуда-то донесся слабый звук телевизора или радио.
Вик снова оглянулась на мост. Он был всего в двух шагах. Глубоко вздохнув, она сказала себе, что ей ничто не угрожает. Если кто-нибудь ее увидит, она сможет развернуть велосипед, снова въехать в мост и исчезнуть, прежде чем этот кто-нибудь успеет хотя бы крикнуть.
Она слезла с велосипеда и повела его рядом с собой. С каждым мягко похрустывающим шагом она чувствовала все большую уверенность, что ее окружение вполне реально, что это вовсе не иллюзия, вызванная экстази. Звуки радио становились чуть громче по мере ее продвижения.
Вглядываясь в деревья, Вик снова увидела эти мерцающие огни, яркие пятна, висевшие в окружающих хвойных ветвях. Потребовалось мгновение, чтобы понять, что же такое она видит, а когда она разобралась, то застыла и уставилась на них. Сосны и ели вокруг дома были увешаны рождественскими украшениями — целые сотни елочных игрушек висели на дюжинах деревьев. Огромные серебряные и золотые шары, посыпанные блестками, покачивались на колышущихся сосновых ветках. Оловянные ангелы прижимали к губам безмолвные трубы. Толстые Санта-Клаусы подносили ко рту пухлые пальцы, советуя Вик сохранять тишину.
Пока она стояла, озираясь вокруг, в звучании, несшемся по радио, стал различим пышный баритон Берла Айвза, призывавший весь мир праздновать веселое святое Рождество, не обращая внимания на то, что идет третья неделя марта. Он доносился из прилегающего гаража, темного строения со сплошной рулонной дверью и четырьмя квадратными окнами, молочными от грязи.
Она сделал один детский шажок, потом другой, подкрадываясь к гаражу таким же образом, как могла бы подбираться к краю высокого уступа. На третьем шагу она оглянулась, чтобы убедиться, что мост на месте и она сможет быстро укрыться в нем, если понадобится. Решила, что сможет.
Еще один шаг, потом пятый, и она оказалась достаточно близко, чтобы заглянуть в одно из грязных окон. Вик прислонила «Роли» к стене рядом с большой гаражной дверью.
Она прижалась лицом к стеклу. В гараже стоял старый черный автомобиль с маленьким задним оконцем. Это был «Роллс-Ройс», автомобиль вроде того, из которого всегда выходит Уинстон Черчилль на фотографиях и в старых фильмах. Она увидела его номерной знак: NOS4A2.
Вот оно. Это все, что нужно. С этим полиция сможет его разыскать,  подумала Вик. Теперь надо уходить. Надо убегать.  
Но, уже собравшись отойти от гаража, через заднее окно старого автомобиля она заметила какое-то движение. Кто-то, кто сидел на заднем сиденье, слегка шевельнулся, поерзал, чтобы найти местечко поудобнее. Через туманное стекло Вик смутно различила контуры маленькой головы.
Ребенок. В автомобиле был ребенок.
Сердце у Вик билось теперь с такой силой, что у нее содрогались плечи. У него в автомобиле сидел ребенок, и если Вик вернется через «Короткий путь», то представители закона, может, и настигнут владельца этой старой колымаги, но не найдут при нем ребенка, потому что к тому времени он уже будет лежать где-нибудь под футом земли.
Вик не понимала, почему ребенок не кричит или не выберется из машины, чтобы убежать. Может, он чем-то опоен или связан, Вик не могла сказать. Какой бы ни была причина, он не вылезет, если Вик не пойдет туда и не вытащит его.
Она отодвинулась от стекла и еще раз оглянулась через плечо. Мост ждал среди деревьев. Вдруг показалось, что до него довольно долгий путь. Как это он успел так отдалиться?
Оставив «Роли», Вик пошла вокруг гаража. Она ожидала, что боковая дверь будет заперта, но стоило ей повернуть ручку, как та распахнулась. Выплеснулись дрожащие, высокие, гелиевые голоса: Элвин и бурундуки пели свою инфернальную рождественскую песнь.
Сердце у нее дрогнуло при мысли о том, чтобы туда войти. Она перенесла через порог одну ногу, на пробу, словно ступая на лед пруда, который мог еще не настолько замерзнуть, чтобы ходить по нему было безопасно. Старый автомобиль, обсидиановый и гладкий, заполнял собой почти весь гараж. То немногое пространство, что оставалось, было забито разным хламом: банками с краской, граблями, стремянками, ящиками.
Задний отсек у «Роллс-Ройса» был просторным, сиденье обтягивала лайка телесного тона. На нем спал мальчик. Он был одет в куртку с капюшоном из сыромятной кожи с костяными пуговицами. У него были темные волосы и округлое полное лицо со щеками, тронутыми розовым цветением здоровья. Он выглядел так, словно ему снились сладкие сны — возможно, видения засахаренных слив. Он никоим образом не был связан и не казался несчастным, и Вик пришла в голову мысль, не имевшая никакого смысла: «С ним все в порядке. Надо уходить. Он, наверное, приехал сюда со своим отцом и заснул, а отец решил его не тревожить, так что надо просто уйти». 
Вик отмахнулась от этой мысли, как могла бы отмахнуться от слепня. С этой мыслью было что-то не так. Такой мысли нечего было делать у нее в голове, и она не знала, как она туда попала.
Мост «Короткого пути» доставил ее сюда, чтобы найти Призрака, дурного человека, причинявшего вред людям. Она искала неприятностей, а мост никогда не приводил ее не туда. За последние несколько минут воспоминания, которые она подавляла на протяжении многих лет, прихлынули обратно. Мэгги Ли была реальной девушкой, а не грезой. Вик действительно выехала на своем велосипеде и забрала браслет матери из закусочной «Террис»; это не воображалось,  но осуществлялось. 
Она постучала по стеклу. Ребенок не двинулся. Он был моложе ее, лет двенадцати или около того. Над верхней губой у него чуть виднелась темноватый пушок.
— Эй, — окликнула она его вполголоса. — Эй, малыш.
Он пошевелился, но лишь затем, чтобы перекатиться набок, так что она перестала видеть его лицо.
Вик попробовала дверцу. Та была заперта изнутри.
Рулевое колесо располагалось с правой стороны автомобиля, с той, где она и была. Боковое окно водителя было почти опущено. Вик стала к нему пробираться. Между автомобилем и сваленными у стены вещами места было мало.
Ключи были вставлены, автомобиль расходовал заряд аккумулятора. Панель радиоприемника освещалась каким-то радиоактивным оттенком зеленого. Вик не знала, кто сейчас пел, какой-то старый пижон из Вегаса, но песня снова была о Рождестве. Рождество удалилось в зеркале заднего вида почти на четыре месяца, и в рождественской музыке, когда на дворе стояло едва ли не лето, было что-то ужасное. Что-то вроде клоуна под дождем, смывающим с него макияж.
— Эй, малыш, — прошипела она. — Эй, малыш, проснись.
Мальчик слегка шевельнулся, а потом сел и повернулся к ней лицом. Увидев его лицо, Вик едва сдержала крик.
В нем не было ничего похожего на то лицо, что она видела через заднее окно. Мальчик в автомобиле, казалось, был на пороге смерти… или по другую его сторону. Лицо у него было лунно-бледным, за исключением глазных впадин, имевших цвет синяков. Под кожей ползли черные, отравленные вены, наполненные словно бы чернилами, а не кровью, и выступавшие болезненными ветвями в уголках рта и глаз и на висках. Волосы у него были цвета морозных узоров на оконном стекле.
Он моргнул. Глаза были блестящими и любопытными — единственное, что казалось в нем полностью живым.
Он выдохнул белый пар. Как будто сидел в морозильной камере.
— Ты кто? — спросил он. Каждое слово сопровождалось новым облачком белого пара. — Тебе здесь нельзя.
— Почему тебе так холодно?
— Мне не холодно, — сказал он. — Тебе надо уйти. Здесь небезопасно.
Его дыхание порождало пар.
— О Боже, малыш, — сказала она. — Давай-ка вытащим тебя отсюда. Пойдем. Пойдем со мной.
— Я не могу отпереть дверь.
— Ну так перелезай на переднее сиденье, — сказала она.
— Не могу, — снова сказал он. Он говорил словно под воздействием седативных средств, и Вик пришло в голову, что его, конечно, накачали наркотиками. Может ли какой-нибудь препарат снизить температуру тела настолько, чтобы дыхание стало паром? Она так не думала. — Я не могу уйти с заднего сиденья. А тебе нельзя здесь оставаться, правда. Он скоро вернется. — Белый, замороженный воздух сочился у него из ноздрей.
Вик слышала его достаточно четко, но мало что понимала из того, что он говорил, за исключением последней фразы. Он скоро вернется  — это было совершенно ясно. Конечно, он  вернется — кем бы он ни был (Призрак). Он бы не оставил машину с разряжающимся аккумулятором, если бы не собирался скоро вернуться, и ей надо было уйти, прежде чем он вернется. Им обоим надо было уйти.
Больше всего на свете ей хотелось сорваться с места, броситься к двери, сказать ему, что вернется с полицией. Но она не могла уйти. Если бы она убежала, то оставила бы не только больного похищенного ребенка. Она бросила бы и лучшую часть собственной личности.
Она просунула в окно руку, разблокировала переднюю дверцу и распахнула ее.
— Пойдем, — сказала она. — Давай мне руку.
Она потянулась через спинку водительского сиденья, в заднюю часть салона.
Мгновение он смотрел ей в ладонь задумчивым взглядом, словно старался прочесть ее будущее или как будто она предложила ему шоколадку, а он пытался решить, хочет ли он этого. Для похищенного ребенка такая реакция была неправильной, и она поняла это, но все же не отдернула руку вовремя.
Он схватил ее за запястье, и она завопила от его прикосновения. Его рука опаляла ей кожу, и ей было так же больно, как если бы она прижалась запястьем к раскаленной сковороде. Потребовалось мгновение, чтобы истолковать это ощущение не так жар, но как холод .
Громко взревел клаксон. В ограниченном пространстве гаража звук его был почти невыносим. Вик не понимала, откуда он взялся. Рулевого колеса она не касалась.
— Пусти! Мне больно, — сказала она.
— Знаю, — сказал он.
Когда он улыбнулся, она увидела, что рот у него полон шедших рядами крючков, каждый из которых был маленьким и изящным, как швейная игла. Ряды их, казалось, простирались по всей его глотке. Снова взревел клаксон.
Мальчик повысил голос и закричал:
— Мистер Мэнкс! Мистер Мэнкс, я поймал девушку! Мистер Мэнкс, посмотрите! 
Вик уперлась ступней в сиденье водителя и бросилась назад, с силой отталкиваясь ногой. Мальчика дернуло вперед. Она не думала, что он ее отпустит — его пальцы, казалось, сплавились с ее запястьем, его кожа примерзла  к ее коже. Но, когда она потянула руку обратно, поверх спинки переднего сиденья, он ее отпустил. Она упала спиной на руль, и клаксон опять взревел. На этот раз по ее вине.
Мальчик взволнованно подпрыгивал на заднем сиденье.
— Мистер Мэнкс! Мистер Мэнкс, идите посмотреть на красивую девушку! 
Из ноздрей и изо рта у него валил пар.
Вик вывалилась из открытой водительской дверцы на бетон. Ударилась плечом о беспорядочно расставленные грабли и снеговые лопаты, и те с грохотом попадали на нее.
Клаксон срабатывал снова и снова, целой серией оглушительных гудков.
Вик столкнула с себя садовые инструменты. Встав на колени, посмотрела на свое запястье. Там был отвратительный черный ожог с грубым очертанием детской руки.
Захлопнув водительскую дверь, она бросила последний взгляд на мальчика на заднем сиденье. Лицо у него выражало нетерпение, блестело от возбуждения. Изо рта вывалился черный язык, облизывая губы.
— Мистер Мэнкс, она убегает!  — кричал он. Его дыхание замерзало на оконном стекле. — Идите посмотреть, идите посмотреть! 
Она взяла себя в руки и сделала один неуклюжий, плохо сбалансированный шаг назад, по направлению к боковой двери во двор.
С рычанием пробудился электродвигатель, управлявший гаражной дверью, цепь под потолком со скрежещущим грохотом потянула ее вверх. Вик резко остановилась, потом попятилась со всей возможной быстротой. Большая гаражная дверь все поднималась и поднималась, показывая черные ботинки, серебристо-серые брюки, и она думала: «Призрак, это Призрак!» 
Вик, покачиваясь, обогнула капот автомобиля. Две ступени вели к двери, которая, как она понимала, открывалась в сам дом.
Ручка повернулась. Дверь отошла в темноту.
Вик шагнула через порог, закрыла за собой дверь и начала продвигаться через

Тамбур, 

который был застелен потертым нанесенной землей линолеумом, отставшим в одном углу.
Она никогда не чувствовала такой слабости в ногах, а в ушах у нее звенело от собственного крика, застрявшего в голове, потому что она знала, что если закричит по-настоящему, то Призрак найдет ее и убьет. В этом она нисколько не сомневалась — он убьет ее и закопает на заднем дворе, и никто никогда не узнает, что с ней сталось.
Пройдя через вторую внутреннюю дверь, она попала в

Коридор, 

проходивший почти через весь дом и застеленный от стены до стены зеленым ворсистым ковром.
В коридоре пахло готовящейся индейкой.
Она бежала, не обращая внимания на двери по обе стороны коридора, зная, что они ведут только в ванные комнаты и спальни. Она держалась за правое запястье, дыша, но преодолевая боль.
Через десять шагов коридор перешел в маленькую прихожую. Дверь в передний двор была слева, сразу за узкой лестницей, поднимавшейся на второй этаж. На стенах висели принты на темы охоты. Улыбающиеся краснолицые мужчины воздевали связки мертвых гусей, демонстрируя их благородно выглядящим золотистым ретриверам. Пара распашных салунных дверей в форме крыла летучей мыши вела в кухню справа от Вик. Запах готовящейся индейки чувствовался здесь сильнее. И здесь было теплее, лихорадочно тепло.
Она увидела свой шанс, ясно увидела его у себя в уме. Человек по имени Призрак входил через гараж. Он последует за ней через боковую дверь в дом. Если она сейчас бросится, пронесется через двор, то сможет достичь «Короткого пути» пешком.
Вик метнулась через прихожую, ударившись бедром о стол. Закачалась и чуть не упала стоявшая на нем лампа с отделанным бисером абажуром.
Она схватила дверную ручку, повернула ее и уже готова была потянуть ее на себя, когда в глаза ей бросился вид через боковое окно.
Он стоял во дворе — один из самых высоких мужчин, которых ей когда-либо приходилось видеть, шести с половиной футов самое меньшее. Он был лыс, и в его бледном черепе, изборожденном голубыми прожилками, присутствовало что-то непристойное. На нем был сюртук с фалдами и двумя рядами латунных пуговиц. Он был похож на солдата какой-то древней армии, полковника на службе у некоего иностранного государства, где армия именуется не армией, но легионом.
Он слегка отвернулся от дома в сторону моста, так что она видела его в профиль. Он стоял перед «Коротким путем», положив одну руку на руль ее велосипеда.
Вик не могла шевельнуться. Ее словно парализовало. Она не могла даже заставить свои легкие заглатывать воздух.
Призрак склонил голову набок — язык тела любопытной собаки. Несмотря на крупный череп, черты у него были мелкими, как у ласки, и стянутыми близко друг к другу в центре лица. У него был съеженный подбородок и неправильный прикус, что придавало ему очень глупый, почти слабоумный вид. Он походил на какого-нибудь деревенского простачка, произносящего каждый слог в слове го-мо-сек-су-аль-ный . Его возраст она оценила как что-то между сорока и ста сорока. Откуда было ей знать, что одна из этих двух крайних возможностей в точности соответствует истине?
Он разглядывал ее мост, огромная протяженность которого вдавалась в деревья. Затем посмотрел в сторону дома, и Вик убрала лицо от окна, вжавшись спиной в дверь.
— Добрый день, кто там ни есть! — крикнул он. — Выходи поздороваться! Я не кусаюсь!
Вик вспомнила, что надо дышать. Потребовалось усилие, словно ей обвязали грудную клетку ограничительными ремнями.
Призрак крикнул:
— Ты бросила свой велосипед у меня во дворе! Не хочешь ли забрать? — Через некоторое время он добавил: — Ты и крытый мост у меня во дворе бросила! Его легко можно получить обратно!
Он рассмеялся. Его смех прозвучал как радостное лошадиное ржание, и-и-и-и-го-го-го!  Вик снова пришло в голову, что этот тип, возможно, слабоумен.
Закрыв глаза, она крепко прижималась к двери. Потом до нее дошло, что он некоторое время ничего не говорил и, возможно, приближается к фасаду дома. Она повернула засов, стала надевать цепочку. Потребовались три попытки, чтобы цепочка оказалась на месте. Руки у нее были скользкими от пота, и она все время ее роняла.
Но не успела она запереть дверь, как он снова заговорил, и по его голосу она поняла, что он по-прежнему стоит посреди заросшего двора:
— Кажется, я знаю, что это за мост. Большинство людей огорчились бы, обнаружив у себя во дворе крытый мост, но только не мистер Чарльз Талант Мэнкс Третий. Мистер Чарли Мэнкс знает кое-что о мостах и дорогах, которые появляются там, где их никогда не было. Я и сам ездил по дорогам, которых не было. Долго ездил. Уверен, ты удивилась бы, если бы узнала, как долго! Я знаю одну дорогу, на которую можно попасть только в моем «Призраке». Ее нет ни на одной карте, но она появляется, когда мне это нужно. Появляется, когда у меня есть пассажир, готовый ехать в Страну Рождества. А куда твой  мост ведет? Тебе надо выйти! У нас, я уверен, много общего! Бьюсь об заклад, мы будем верными друзьями!
Тогда Вик решилась. Каждое мгновение, что она стояла, слушая его, убавляло время, которое у нее было, чтобы спастись. Она шевельнулась, оттолкнулась от двери, пробежала по прихожей, пробилась через салунные двери, и ее глазам предстала

Кухня, 

небольшое темное помещение, где стоял стол с желтой пластиковой столешницей, а на стене, под выцветшим на солнце детским рисунком, висел уродливый черный телефон.
С потолка свисали пыльные серпантины, желтые в черный горошек, совершенно неподвижные в застывшем воздухе, как будто много лет назад здесь праздновали чей-то день рожденья и с тех пор так до конца и не прибрались. Справа от Вик была металлическая дверь, открытая в чулан, где виднелись стиральная машина и сушилка, несколько полок с припасами и встроенный в стену шкаф из нержавейки. Рядом с чуланной дверью стоял большой холодильник «Фриджидар» в аристократично-развратном стиле роскошного седана 1950-х.
В кухне было тепло, хотя воздух сперт и несвеж. В духовке разогревался готовый обед. Она представила себе кусочки индейки в одном отделении, картофельное пюре в другом, а также укрытый фольгой десерт. На разделочном столе стояли две бутылки апельсиновой шипучки. Имелась дверь на задний двор. Через три шага Вик оказалась перед ней.
За задней частью дома присматривал мертвый мальчик. Она знала, что он сейчас мертв — или еще хуже, чем мертв. Что он был ребенком этого Чарли Мэнкса.
В куртке из сыромятной кожи, в джинсах и с босыми ногами, он стоял совершенно неподвижно. Капюшон у него был откинут, открывая его светлые волосы и разветвления черных вен на висках. В открытом рту виднелись ряды игольчатых зубов. Увидев ее, он улыбнулся, но не двинулся, когда она вскрикнула и повернула защелку. За ним тянулись белые следы — от прикосновений его ступней замерзала трава. Лицо у него было гладким как стекло, как эмаль. Глаза слегка затуманивала изморозь.
— Выходи, — сказал он, выдыхая пар. — Иди сюда, хватит уже этих глупостей. Поедем в Страну Рождества все вместе.
Она попятилась от двери. Наткнулась бедром на печь. Повернулась и стала вытаскивать ящики в поисках ножа. В первом, что она открыла, было полно кухонных тряпок. Во втором лежали венички, шпатели и дохлые мухи. Она снова полезла в первый ящик, схватила пачку полотенец для рук, открыла духовку и бросила их поверх обеда с индейкой. Дверцу духовки она оставила приоткрытой.
На плите стояла сковорода. Она ухватила ее за ручку. Хорошо, когда есть чем замахнуться.
— Мистер Мэнкс! Мистер Мэнкс, я ее видел! Она просто лошара!  — крикнул мальчик. Потом он завопил: — Смехота!
Вик повернулась и бросилась через салунные двери обратно к передней части дома. Она снова глянула в окно возле двери.
Мэнкс подвел ее велосипед ближе к мосту. Он стоял перед входом, всматриваясь в темноту, склонив голову набок: возможно, прислушиваясь. Наконец он, казалось, принял какое-то решение. Он наклонился и сильным, плавным толчком запустил велосипед на мост.
Ее «Роли» перекатился через порог и исчез в темноте.
Невидимая игла скользнула ей в левый глаз и дальше, в мозг. Издав рыдание — не смогла удержаться, — она согнулась пополам. Игла отступила, потом снова скользнула внутрь. Ей хотелось, чтобы у нее взорвалась голова, хотелось умереть.
Она услышала хлопок, словно у нее вдруг перестало закладывать уши, и дом содрогнулся. Как будто реактивный самолет огласил небо, преодолев звуковой барьер.
В прихожей запахло дымом.
Вик подняла голову и прищурилась, глядя в окно.
«Короткий путь» исчез.
Она поняла, что это случится, как только услышала этот жесткий, пронзительный хлопок. Мост коллапсировал сам в себя, как умирающее солнце, обращающееся в черную дыру.
У сюртука Чарли Мэнкса развевались фалды, когда он шел к дому. Теперь в его уродливом, собранном в кучку лице не было и намека на добродушие. Напротив, он выглядел как глупец, собирающийся сделать что-то варварское.
Она взглянула на лестницу, но поняла, что если поднимется по ней, то у нее не будет возможности спуститься. Оставалась кухня.
Когда она ступила через салунные двери, мальчик стоял у задней двери, прижимаясь лицом к вставленному в нее стеклу. Он улыбнулся, показывая полный рот тонких крючков, эти мелкие ряды искривленных костей. Его дыхание распространяло на оконце перья серебристой изморози.
Зазвонил телефон. Вик вскрикнула, словно ее кто-то схватил, оглянулась на него. Ее лицо коснулось желтых в горошек серпантинов, свисавших с потолка.
Только это были вовсе не серпантины. Это были полоски липучки с дюжинами дохлых мух, приклеившихся к ним и высохших до подобия шелухи. К горлу Вик подступила желчь. У нее был кисло-сладкий вкус, словно у испортившегося фраппе из «Терриса».
Снова зазвонил телефон. Она схватила трубку, но, прежде чем ее поднять, вгляделась в детский рисунок, приклеенный лентой прямо над телефоном. Бумага была сухой, коричневатой и ломкой от старости, лента пожелтела. Там изображался целый лес карандашных рождественских елок и человек по имени Чарли Мэнкс в шляпе Санты, с двумя маленькими девочками, которые ухмылялись, показывая полный рот клыков. Дети на картинке были очень похожи на существо на заднем дворе, которое когда-то было ребенком.
Вик поднесла трубку к уху.
— Помогите, — крикнула Вик. — Помогите мне, пожалуйста!
— Где вы, мэм? — сказал кто-то детским голосом.
— Я не знаю, не знаю! Я заблудилась!
— Наш автомобиль уже там. Он в гараже. Забирайтесь на заднее сиденье, и наш водитель отвезет вас в Страну Рождества. — Кто бы ни был на другом конце линии, он захихикал. — Мы позаботимся о вас, когда вы сюда прибудете. Мы повесим ваши глазные яблоки на нашей большой рождественской елке.
Вик повесила трубку.
Услышав хруст у себя за спиной, она развернулся и увидела, что мальчик ударил лбом в окно. По стеклу разбежалась паутина трещин. Сам мальчик, казалось, не поранился.
Она слышала, как сзади, в прихожей, Мэнкс налегает на входную дверь, силясь ее открыть, слышала, как дергается цепочка.
Ребенок отвел голову, потом мотнул ею вперед и снова с громким хрустом ударился лбом в окно. Осколки стекла посыпались на пол. Мальчик рассмеялся.
Из приоткрытой духовки высунулись первые желтые языки пламени. Они издавали звук, похожий на хлопанье голубиных крыльев. Обои справа от печи чернели и извивались. Вик уже не помнила, зачем решила устроить пожар. Что-то вроде бегства под прикрытием дыма.
Ребенок сунул руку в разбитое окно, нащупывая задвижку. Зазубренные стеклянные острия царапали ему запястье, снимали стружки кожи, пускали черную кровь. Это, казалось, его не беспокоило.
Вик ударила его по руке сковородой. Она вложила в замах весь свой вес, и инерция увлекла ее прямо в дверь. Она отпрянула, попятилась и села на пол. Мальчик выдернул руку наружу, и она увидела, что три сломанных пальца у него карикатурно согнуты не в ту сторону.
— Ты смешная! — крикнул он и рассмеялся.
Отталкиваясь пятками, Вик заскользила на заду по кремовым плиткам пола. Мальчик просунул лицо в разбитое окно, показывая ей черный язык.
Духовка отрыгнулась красным пламенем, и у нее на мгновение загорелись волосы на правой стороне головы — тонкие волоски извивались, чернели и сморщивались. Она похлопала по ним ладонью. Полетели искры.
Мэнкс вышиб переднюю дверь. Цепочка лопнула с жестяным лязгающим звуком; с громким треском вырвалась задвижка. Она услышала, как дверь врезалась в стену с сотрясшим весь дом грохотом.
Мальчик снова просунул руку в разбитое окно и открыл заднюю дверь.
Вокруг нее падали горящие полоски мушиной липучки.
Когда Вик оторвала зад от пола и повернулась, Мэнкс стоял по другую сторону салунных дверей, собираясь шагнуть на кухню. Он смотрел на нее широко открытыми глазами, с плотоядным восхищением на безобразном лице.
— Я, когда увидел твой велосипед, подумал, что ты помоложе, — сказал Мэнкс. — Но ты уже совсем выросла. Тем хуже для тебя. Страна Рождества не очень-то подходит для девочек, которые совсем выросли.
Открылась дверь у нее за спиной… и это сопровождалось ощущением, будто из кухни высасывается весь горячий воздух, будто его вдыхает в себя мир снаружи. Красный циклон пламени вырвался, кружась, из открытой духовки, и вместе с ним закружились тысячи искр. Повалил черный дым.
Когда Мэнкс, вломившись в салунные двери, направился к ней, Вик уклонилась от него, съежившись и пригнувшись за громоздким «Фриджидаром», ступая в единственное остававшееся ей помещение — в

Чулан 

Ухватившись за металлическую ручку, она попыталась захлопнуть за собой дверь.
Дверь оказалась тяжелой, она завизжала, когда Вик потащила ее над полом. Никогда в жизни ей не приходилось двигать такую тяжелую дверь.
На ней не было никакого замка или запора. П-образная железная ручка крепилась болтами к металлической поверхности. Схватившись за нее, Вик расставила ноги и уперлась пятками в дверную раму. Мгновение спустя Мэнкс дернул. Вик прогнулась, ее рвануло вперед, но она сомкнула колени и удержала дверь закрытой.
Он ослабил тягу, а потом вдруг потянул снова, пытаясь застать ее врасплох. Он был тяжелее, самое меньшее, на семьдесят фунтов, и у него были длинные, как у орангутанга, лапищи, но она упиралась ступнями в дверную раму, и у нее скорее вырвались бы из плеч руки, чем подкосились бы ноги.
Мэнкс перестал тянуть. Вик улучила миг осмотреться и увидела швабру с длинной голубоватой металлической ручкой. Она стояла совсем рядом, справа от нее, на расстоянии вытянутой руки. Она просунула ее через П-образную дверную скобу, чтобы концы швабры упирались в края дверной рамы.
Когда Вик отпустила дверь и отступила назад, ноги у нее тряслись так сильно, что она едва не села на пол. Чтобы устоять, ей пришлось опереться на стиральную машину.
Мэнкс снова потянул дверь, и ручка швабры загромыхала, стуча по раме.
Он сделал паузу. В следующий раз он потянул дверь очень осторожно, как бы на пробу.
Вик услышала его кашель. Ей показалось, что прозвучал и детский шепот. Ноги у нее дрожали. Дрожали с такой силой, что она понимала: стоит ей отойти от стиральной машины, и она упадет.
— Теперь ты загнала себя в угол, маленькая поджигательница! — крикнул Мэнкс через дверь.
— Пошел вон! — крикнула она.
— Изрядной же наглостью надо обладать, чтобы вломиться к кому-то в дом, а потом велеть ему убираться! — сказал он. Но прозвучало это довольно добродушно. — Ты, кажется, боишься выходить. А будь у тебя хоть капля ума, ты гораздо больше боялась бы оставаться там, где ты есть!
— Пошел вон! — снова крикнула она. Никаких других слов не придумывалось.
Он еще раз кашлянул. У подножия двери замерцал жутковато-красный свет от огня, разбиваемый двумя тенями, показывавшими, где стоят ноги Чарли Мэнкса. Несколько мгновений снова слышался шепот.
— Детка, — обратился он к ней. — Я безо всяких раздумий предоставлю этому дому сгореть. Мне есть, куда поехать, а эта укромная дыра теперь уже все равно для меня спалена. Выходи. Выходи, или задохнешься там в дыму, и потом никто не опознает твои обгорелые останки. Открывай дверь. Я не причиню тебе никакого вреда.
Она опиралась на стиральную машину, обеими руками держась за ее край, а ноги у нее так и ходили ходуном — неистово, едва ли не комично.
— Жаль, — сказал он. — Мне бы хотелось знаться с девушкой, у которой есть собственный транспорт, позволяющий путешествовать по дорогам мысли. Мы же с тобой относимся к редкому виду. Нам надо бы учиться друг у друга. Ладно. Сейчас я тебе кое-что преподам, хотя этот урок вряд ли придется тебе по вкусу. Остался бы с тобой и поговорил чуть дольше, но здесь становится слишком тепло! А я, если честно, предпочитаю климат похолоднее. Я так люблю зиму, что практически стал одним из эльфов Санта-Клауса! — И он снова рассмеялся этим своим ржущим ковбойским смехом: и-го-го-го-го! 
На кухне что-то опрокинулось. Это что-то обрушилось на пол с такой силой, что Вик вскрикнула и едва не вскочила на стиральную машину. Удар сотряс весь дом, породив отвратительную вибрацию, пробежавшую по плиткам пола. На мгновение ей показалось, что пол может провалиться.
По звуку, по весу, по силе удара она поняла, что именно сделал Мэнкс. Он схватил этот здоровенный старый холодильник в роскошно-порнографическом стиле и опрокинул его перед дверью.

* * *

Вик долго стояла у стиральной машины, ожидая, когда же у нее перестанут трястись ноги.
Сначала она не верила по-настоящему, что Мэнкс ушел. У нее возникло чувство, что он ждет, чтобы она бросилась к двери и заколотила в нее, умоляя ее выпустить.
Она слышала гул огня. Слышала, как лопаются и трескаются от жара какие-то вещи. Обои шипели и похрустывали, словно кто-то подбрасывал в костер горсти хвои.
Чтобы лучше слышать, что происходит на кухне, Вик приложила ухо к двери. Но едва коснувшись кожей металла, она вскрикнула и отдернула голову. Железная дверь раскалилась, как сковорода, оставленная на сильном огне.
Вдоль левого края двери начал просачиваться грязновато-коричневый дым.
Вик высвободила стальную рукоятку швабры, отбросила ее. Схватилась за дверную ручку, намереваясь толкнуть ее и посмотреть, как далеко отстоит тяжесть с другой стороны, — но тут же выпустила ее и отскочила. Изогнутая металлическая ручка раскалилась ничуть не меньше, чем поверхность двери. Вик потрясла рукой в воздухе, чтобы успокоить жгущее ощущение в пальцах.
Она впервые набрала полный рот дыма. Тот вонял расплавленным пластиком. Запах был настолько мерзким, что она подавилась им, согнувшись в таком сильном кашле, что ее, казалось, вот-вот вырвет.
Она повернулась по кругу. Теснота чулана вряд ли позволяла сделать что-то большее.
Полки. Полуфабрикаты «Райс-а-Рони».  Ведро. Бутылка аммиака. Бутылка отбеливателя. Шкаф или выдвижной ящик из нержавейки, вмонтированный в стену. Стиральная машина и сушилка. Никаких окон. Никакой другой двери.
На кухне взорвалось что-то стеклянное. Вик чувствовала, что пелена в воздухе становится все гуще, — она как будто стояла в сауне.
Глянув вверх, она увидела, что белый оштукатуренный потолок прямо над дверной рамой на глазах чернеет.
Открыв сушилку, Вик нашла старую белую натяжную простыню. Выдернув ее оттуда и натянув себе на голову и плечи, она обернула тканью одну руку и попыталась открыть дверь.
Даже обмотанной простыней рукой к металлической ручке едва можно было прикоснуться, да и давить на дверь плечом нельзя было долго. Но Вик с силой приложилась к ней, раз и другой. Содрогаясь и грохоча в раме, дверь приоткрылась, может быть, на четверть дюйма — этого хватило, чтобы впустить поток мерзкого коричневого дыма. По ту сторону двери было слишком много дыма, чтобы увидеть на кухне хоть что-нибудь, даже языки пламени.
Вик отступила и бросилась на дверь в третий раз. Она ударила по ней так сильно, что отскочила, лодыжки у нее запутались в простыне, и она растянулась, упав на пол. Она крикнула от отчаяния, сбрасывая с себя простыню. В чулане было грязно от дыма.
Она ухватилась одной рукой за стиральную машину, а другой — за ручку шкафа из нержавейки. Но когда потянулась, чтобы встать на ноги, взвизгнули петли, дверца шкафа упала, распахиваясь, у Вик подогнулись колени, и она снова упала.
Прежде чем попытаться снова, она передохнула, повернув голову так, чтобы прижиматься лбом к прохладному металлу стиральной машины. Закрыв глаза, она испытывала такое чувство, словно это мать прикладывает прохладную руку к ее охваченному жаром лбу.
Вик снова поднялась на ноги, теперь нетвердые. Она отпустила ручку металлического шкафа, и дверца захлопнулась, втянутая пружинами. От ядовитого воздуха резало глаза.
Она снова открыла шкаф. Тот выходил в темную и узкую металлическую шахту бельепровода.
Вик просунула голову в отверстие и посмотрела вверх. В десяти или двенадцати футах она смутно различила другую маленькая дверцу.
Он ждет там, наверху,  поняла она.
Но это не имело значения. Оставаться в чулане было невозможно.
Вик уселась на открытую дверцу, оттянувшуюся от стены на паре тугих пружин. Извиваясь верхней частью туловища, влезла в отверстие, подтянула за собой ноги и скользнула в

Бельепровод 

Вик в свои семнадцать стала лишь на сорок фунтов тяжелее и на три дюйма выше, чем была в двенадцать, — тощая девица, состоявшая в основном из ног. Но в бельепроводе все равно было очень тесно. Она скорчилась, прижимаясь спиной к стене, коленями едва не касаясь своего лица, а ступнями упираясь в противоположную сторону шахты.
Вик пустилась в трудный путь вверх по шахте, отталкиваясь подушечками стоп и продвигаясь каждый раз дюймов на шесть. Вокруг нее клубился коричневый дым, выедавший глаза.
У нее начали подергиваться обжигаемые бедра. Она проволоклась спиной еще на шесть дюймов, продвинувшись вверх по шахте сгорбленным, изогнутым, уродливо-комичным образом. Мышцы у нее в пояснице так и пульсировали.
Она была на полпути вверх, когда левая стопа вдруг соскользнула со стены, выпроставшись вниз, из-за чего у нее перекосило ягодицы. Почувствовав разрывающую боль в правом бедре, она закричала. Лишь мгновение ей удалось удерживаться на месте, согнувшись так, что лицо упиралось в правое колено, меж тем как левая нога свисала прямиком вниз. Но вес, приходившийся на правую ногу, был слишком велик. Боль была слишком сильна. Она дала соскользнуть со стены и правой ноге, после чего повалилась обратно, на самое дно.
Падение было неловким и болезненным. Она долбанулась об алюминиевый пол шахты, врезавшись правым коленом себе в лицо. Ступня другой ноги попала в люк из нержавейки и высунулась обратно в чулан.
Вик на мгновение опасно приблизилась к панике. Она заплакала, а когда поднялась в бельепроводе на ноги, то не попыталась подняться еще раз, но стала прыгать,  хотя верх был явно вне досягаемости, а в гладкой алюминиевой шахте совершенно не за что было ухватиться. Она кричала. Звала на помощь. В шахте было полно дыма, туманившего зрение, и посреди крика она закашлялась — жестким, сухим, болезненным кашлем. Она все кашляла и кашляла, даже не надеясь, что когда-нибудь перестанет. Кашляла с такой силой, что ее почти рвало, и в конце концов она отплюнула длинную струйку слюны с привкусом желчи.
Но не дым приводил ее в ужас, не боль в задней части правого бедра, где она определенно порвала мышцу. Ужас порождало ее полное, отчаянное одиночество. Как там мать кричала отцу? Но ты не растишь ее, Крис! Я ращу! Я все это делаю сама!  Ужасно было оказаться вот в такой дыре совершенно одной. Она не помнила, когда в последний раз обнимала мать: свою испуганную, вспыльчивую, несчастную мать, которая стояла с ней рядом и клала прохладную руку на лоб Вик, когда у той бывал жар. Ужасно было думать, что вот здесь ей и придется умереть, оставив все как есть.
Потом она снова поднималась по шахте, упираясь спиной в одну стену, а ногами в другую. Из глаз текло. Теперь дым в бельепроводе стал густым — вокруг нее вздымался непрерывный коричневатый поток. В задней части правой ноги что-то было ужасно повреждено. Толкаясь этой ногой вверх, она каждый раз чувствовала, будто та же мышца рвется снова и снова.
Моргая и кашляя, отталкиваясь и извиваясь, она неуклонно продвигалась вверх по бельепроводу. Металл, прилегавший к спине, чересчур уже нагрелся. Ей казалось, что очень скоро она будет оставлять на стенах клочья кожи, что до стен бельепровода невозможно будет дотронуться. Только это уже не было бельепроводом. Это был дымоход, внизу горел дымный огонь, а она была Санта-Клаусом, карабкавшимся к своим оленям. В голове у нее вертелась эта идиотская рождественская песенка, празднуй, празднуй Рождество,  повторяясь снова и снова в бесконечном цикле. Ей не хотелось зажариться до смерти с рождественской музыкой в голове.
Когда она приблизилась к верхней части шахты, трудно было разглядеть хоть что-нибудь через дым. Она непрерывно плакала и старалась не дышать. Большая мышца правого бедра неуемно дрожала.
Где-то чуть выше своих ступней она увидела дугу тусклого света: люк, выходивший на второй этаж. Легкие у нее горели. Она задыхалась, не смогла удержаться, набрала полную грудь дыма и закашлялась. Кашлять было больно. Она чувствовала, как трескаются и рвутся мягкие ткани под ребрами. Правая нога внезапно подкосилась. Падая, она сделала выпад, толкнув руками закрытый люк. При этом успела подумать: «Не откроется, он что-нибудь перед ним поставил, и теперь он не откроется». 
Руки, распахнув люк, вылетели наружу, в восхитительно прохладный воздух. Она удержалась, ухватившись за край отверстия подмышками. Ноги свалились в шахту, ударившись коленями о металлическую стену.
Как только люк открылся, бельепровод потянул воздух, и она ощутила, как вокруг нее поднимается горячий и зловонный ветер. Хлынул дым, обволакивая ее голову. Она беспрерывно кашляла и моргала, кашляла так сильно, что сотрясалось все тело. Она ощущала вкус крови, чувствовал кровь у себя на губах, спрашивала себя, не выкашливает ли она из себя что-нибудь жизненно важное.
Долгое мгновение она висела все там же, слишком слабая, чтобы выбраться наружу. Потом забила ногами, елозя пальцами по стене. Удары ног сопровождались лязгом и гулом. Большой подъемной силы получить не удавалось, но этого ей и не требовалось. Голова и руки уже пролезли через люк, и чтобы выбраться из бельепровода, надо было уже не столько карабкаться, сколько просто наклоняться вперед.
Она вывалилась наружу, на ворсистый ковер коридора второго этажа. Воздух казался сладким. Она лежала, задыхаясь, как рыба. Какое же это блаженство, пускай и болезненное, — просто оставаться в живых.
Ей пришлось прислониться к стене, чтобы подняться на ноги. Она ожидала, что весь дом будет полон дыма и ревущего огня, но этого не было. В коридоре наверху было туманно, но совсем не так плохо, как в бельепроводе. Справа от себя Вик увидела солнце и прошла, прихрамывая, по толстому ковру 70-х на верхнюю лестничную площадку. Спотыкаясь, едва не падая, она скатилась по ступенькам, отмахиваясь от дыма.
Входная дверь была наполовину открыта. На дверной раме висела цепочка, на конце которой болталась запорная пластина с длинной щепкой. В дверь вливался прохладный, как вода, воздух, и ей хотелось броситься в него, но она удержалась.
На кухне она ничего не могла разглядеть. Там был только дым и мерцающий свет. Открытая дверь вела в гостиную. Обои на противоположной стороне гостиной выгорели, обнажив штукатурку. Ковер тлел. В вазе стоял букет пламени. Ручейки оранжевого огня вползали на дешевые белые нейлоновые занавески. Она решила, что пламенем, наверное, охвачена вся задняя часть дома, но здесь, в передней части, в прихожей, коридор наполнялся только дымом.
Вик выглянула в окно рядом с дверью. Подъездная дорога к дому представляла собой длинную узкую грунтовую полосу, уходившую прочь через деревья. Машины она не видела, но под этим углом у нее не было возможности заглянуть в гараж. Может, он сидит и ждет, когда Вик выйдет наружу. А может, стоит в конце дорожки, наблюдая, не побежит ли она по ней.
Позади нее что-то мучительно заскрипело и со страшным грохотом упало. Ее охватил дым. Горячая искра ужалила руку. И она поняла, что думать больше не о чем, там он или не там, но ей уже нигде не остается места, кроме как

Снаружи 

Двор так зарос, что приходилось буквально продираться через путаницу не трав, а настоящих проводов. Да еще и трава изготовила ловушки, чтобы хватать ее за лодыжки. Собственно говоря, никакого двора не было и в помине, только полоса дикого кустарника и сорняков, за пределами которой стоял лес.
Она даже мельком не глянула на гараж, не обернулась на дом и не побежала к подъездной дороге. Она не осмелилась проверять этот длинный прямой проселок, опасаясь, что выслеживающий может стоять невдалеке высматривать ее. Вместо этого она побежала к деревьям. Она не видела никакого перепада высот, пока не оказалась прямо над трехфутовым обрывом перед лесной подстилкой.
Она сильно ударилась пальцами ног, почувствовав, как что-то с болезненной силой схватывает  заднюю часть ее правого бедра. Она врезалась в кучу сухих веток, вырвалась из нее и повалилась на спину.
Над ней возвышались сосны. Они раскачивались на ветру. Висевшие на них игрушки мерцали, мигали, порождали вспыхивающие радуги, так что ей казалось, будто она слегка контужена.
Когда дыхание у нее восстановилось, она перевернулась, встала на колени и посмотрела на двор.
Большая дверь гаража была открыта, но «Роллс-Ройс» исчез.
Ее удивило — едва ли не разочаровало, — как мало там было дыма. Она видела устойчивую серую пелену, поднимавшуюся с тыльной стороны дома. Дым валил из открытой пасти входной двери. Но отсюда она не слышала, чтобы что-то трещало в огне, не видела никакого пламени. Она ожидала, что дом будет напоминать костер.
Потом Вик поднялась и продолжила движение. Бежать она не могла, но могла поспешать хромающей трусцой. Легкие казались запеченными, а каждый второй шаг сопровождался свежим ощущением разрыва в задней части правого бедра. Остальные свои неисчислимые повреждения и боли она осознавала меньше: ожог от холода на правом запястье, постоянную колющую боль в левом глазном яблоке.
Она держалась параллельно подъездной дороге, оставаясь в пятидесяти футах справа, готовая нырнуть за куст или ствол дерева, если увидит «Роллс-Ройс». Но грунтовой проселок шел прямо, неуклонно удаляясь от маленького белого дома, без каких-либо признаков старого автомобиля и человека по имени Чарльз Мэнкс или мертвого мальчика, который путешествовал вместе с ним.
Она неопределенно долго двигалась вдоль грунтовой дороги. Утратив ощущение вемени, она не имела ни малейшего представления, как долго пробиралась через лес. Каждое заканчивающееся мгновение казалось самым длинным в жизни вплоть до следующего — начинающегося. Позже ей казалось, что ошеломляющий бег среди деревьев длился столько же, сколько все остальное ее детство. К тому времени как она увидела шоссе, детство осталось далеко позади. Оно истлело и сгорело дотла вместе со всем Санным Домом.
Насыпь перед шоссе была выше той, с которой она упала, и ей пришлось карабкаться на четвереньках, хватаясь за пучки травы, чтобы подняться. Достигнув вершины склона, она услышала громкий постукивающий и жужжащий звук, вой и рев приближающегося мотоцикла. Звук доносился оттуда-то справа, но к тому времени, как она встала на ноги, он уже проехал мимо, крупный парень в черном на «Харлее».
Шоссе прямой линией проходило через лес, под мешаниной грозовых облаков. Слева от нее было множество высоких синих холмов, и у Вик впервые появилось чувство нахождения где-то высоко; в Хэверхилле, штат Массачусетс, она редко задумывалась о высоте над уровнем моря, но теперь понимала, что это не облака висели низко, но сама она находилась высоко.
Она, шатаясь, выбралась на асфальт, крича и маша руками вослед «Харлею». Не услышит,  думала она; не было никакой возможности , только не поверх яростного рева его собственного двигателя звук ее мог быть слышен. Но здоровяк оглянулся через плечо, и переднее колесо его «Харлея» завихляло, пока он не выпрямился и не свернул к обочине.
У него не было шлема, и это был толстый человек с бородой, покрывавшей оба подбородка, с каштановыми волосами, завивавшимися на затылке в пышном маллете. Вик потрусила к нему, при каждом шаге чувствуя колющую боль в задней части правой ноги. Добравшись до мотоцикла, она не стала ни медлить, ни объясниться, но перебросила ногу через сиденье и обхватила его руками за пояс.
В глазах у него читалось изумление и легкий испуг. У него были черные кожаные перчатки с отрезанными пальцами и черная кожаная куртка, но молния на ней была расстегнута, показывая майку с надписью «Странный Эл», и вблизи она увидела, что он не был взрослым, за которого она его поначалу приняла. Кожа у него под бородой была гладкой и розовой, а эмоции представлялись почти по-детски простыми. Он, возможно, был не старше ее.
— Чуня!  — сказал он. — Ты в порядке? В аварию попала, что ли?
— Мне нужно в полицию. Там один тип. Хотел убить меня. Загнал меня в комнату и поджег свой дом. При нем еще мальчик. Там был мальчик, и я едва сумела выбраться, а мальчика он забрал с собой. Нам нужно ехать. Он может вернуться. — Она не была уверена, что хоть что-то из сказанного можно понять. Информация была верной, но ей казалось, что она плохо ее изложила.
Бородатый толстяк вытаращился на нее так, словно она говорила с ним как безумная на каком-то иностранном языке — тагальском, возможно, или клингонском. Хотя, как оказалось, если бы она обратилась к нему по-клингонски, Луи Кармоди, вероятно, был бы в состоянии перевести.
— Пожар, — крикнула она. — Пожар! — Она ткнула пальцем назад, в направлении грунтового проселка.
Дома с шоссе видно не было, а слабый дымок, поднимавшийся над деревьями, возможно, шел из чьей-то трубы или от кучи сжигаемых листьев. Но этого слова было достаточно, чтобы вырвать его из транса и заставить двигаться.
— Держись, мать-перемать! — крикнул он ломающимся, ставшим вдруг высоким голосом и поддал своему байку столько газу, что Вик подумала, не собирается ли он подскочить на заднее колесо.
Желудок у нее упал, и она так плотно обхватила руками его брюхо, что кончики ее пальцев едва ли не соприкасались. Она опасалась, что он завалится: байк опасно вилял, передняя часть ехала в одну сторону, задняя — в другую.
Но он его выровнял, и белая осевая линия замелькала в пулеметном стаккато, идентично с соснами по обе стороны дороги.
Вик отважилась единожды оглянуться. Она ожидала увидеть старую черную машину, выползающую с грунтовой дороги, но шоссе было пусто. Она повернула голову и уткнулась ею в спину толстого парня, и они оставили дом старика позади, направляясь в сторону синих холмов, и были уже далеко и в безопасности, и все было кончено.

У Ганбаррела, штат Колорадо 

Потом он начал сбрасывать скорость.
— Что ты делаешь? — крикнула она.
Они проехали меньше полумили вниз по шоссе. Она оглянулась через плечо. Грунтовая дорога, ведущая к тому ужасному дому, была все еще видна.
— Чуня, — сказал парень. — Нам вроде как нужна помощь. У них здесь имеется телефон.
Они приближались к колдобистому и растрескавшемуся асфальтовому проезду, шедшему направо, и на углу перекрестка стояла сельская лавка с парой заправочных колонок перед ней. Парень подогнал мотоцикл к самому крыльцу.
Байк смолк внезапно, как только он опустил подставку, даже не удосужившись перевести его в нейтральное положение. Она хотела сказать ему, нет, не здесь, это слишком близко к тому дому, но толстяк уже слез и протягивал ей руку, чтобы помочь спуститься.
Она споткнулась на первой ступеньке крыльца и чуть не упала. Он ее подхватил. Она повернулась и посмотрела на него, моргая от слез. Почему она плакала? Она не знала, знала только, что плачет — беспомощно, втягивая воздух короткими сдавленными вдохами.
Занятно, но этот толстяк, Луи Кармоди, только что достигший двадцати, парень, попадавшийся на глупых преступлениях — вандализм, кражи в магазинах, курение с несовершеннолетним, — казалось, сам готов был расплакаться. Как его зовут, она узнала позже.
— Эй, — сказал он. — Эй.  Я никому не дам тебя в обиду. Теперь все в порядке. Я тебя прикрою.
Ей хотелось ему верить. Она, однако, уже поняла разницу между ребенком и взрослым. Разница в том, что когда кто-то говорит о возможности уберечься от чего-то дурного, то ребенок этому верит . Ей хотелось ему верить, но она не могла и вместо этого решила его поцеловать. Не сейчас, но позже — позже она его поцелует, и это будет лучшим поцелуем в его жизни. Он был пухлым и с плохими волосами, и она подозревала, что он никогда раньше не целовал хорошенькую девушку. Вик никогда не собиралась стать моделью для каталога нижнего белья, но была довольно миловидна. Она поняла, что он тоже так думает, по тому, как неохотно он убрал руку с ее талии.
— Давай войдем и вызовем сюда целую кучу полицейских, — сказал он. — Как насчет этого?
— И пожарные машины, — сказала она.
— Их тоже, — сказал он.
Лу провел ее в сельскую лавку с сосновым полом. На прилавке в банках с желтоватой жидкостью плавали маринованные яйца, похожие на коровьи глазные яблоки.
К единственному кассовому аппарату выстроилась маленькая очередь. У человека за прилавком в углу рта торчала трубка из кукурузного початка. С этой трубкой, косящими глазами и выпяченным подбородком он имел более чем мимолетное сходство с моряком Попаем.
В голове очереди стоял молодой человек в военном камуфляже с несколькими счетами в руке. Рядом с ним ждала его жена, держа на руках ребенка. Она была, самое большее, всего лет на пять старше самой Вик, и ее светлые волосы были собраны сзади в конский хвост, удерживаемый эластичной резинкой. Белобрысый младенец у нее на руках был одет в боди с изображением Бэтмена, украшенное спереди пятнами томатного соуса, которые свидетельствовали о плотном обеде от повара Боярди.
— Прошу прошения, — сказал Лу, возвысив свой тонкий, писклявый голос.
Никто даже не оглянулся.
— Разве у тебя, Сэм, никогда не было молочной коровы? — сказал молодой человек в камуфляже.
— Так-то оно так, — сказал тип, похожий на Попая, нажимая на какие-то клавиши на кассе. — Но вы же не хотите снова услышать о моей бывшей жене.
Мужики, собравшиеся у прилавка, разразились смехом. Блондинка с ребенком снисходительно улыбнулась, огляделась вокруг, и ее взгляд остановился на Лу и Вик. Брови у нее озабоченно нахмурились.
— Все слушайте меня!  — крикнул Лу, и на этот раз все услышали, повернулись и уставились на них. — Нам нужен телефон.
— Эй, голубушка, — сказала блондинка с младенцем, обращаясь непосредственно к Вик. По тому, как она это сказала, Вик поняла, что она официантка и всех называет «голубушка» или «голуба», «милый» или «милок». — Ты в порядке? Что случилось? Попала в аварию?
— Ей повезло, что осталась жива, — сказал Лу. — Там один тип, дальше по дороге, запер ее в своем доме. Пытался ее сжечь. Дом до сих пор горит. Она только что оттуда выбралась. А при ублюдке остается еще какой-то маленький ребенок.
Вик помотала головой. Нет-нет, это не совсем верно. Маленького ребенка не удерживали против его воли. Этот ребенок больше даже не был ребенком. Он был чем-то еще, чем-то настолько холодным, что до него было больно дотронуться. Но она не могла придумать, как поправить Лу, и поэтому ничего не сказала.
Блондинка смотрела на Лу Кармоди, пока тот говорил, а когда ее взгляд вернулся к Вик, то в нем произошли заметные изменения. Теперь в этом взгляде читалась спокойная, внимательная взвешенность… этот взгляд Вик хорошо знала по лицу своей матери. Точно так Линда оценивала травмы на шкале тяжести, прикидывая, какое потребуется лечение.
— Как тебя зовут, дорогуша? — спросила она.
— Виктория, — сказала Вик, обозначая себя полным именем, чего никогда прежде не делала.
— Теперь ты в порядке, Виктория, — сказала блондинка, и голос у нее был таким добрым, что Вик начала рыдать.
Блондинка спокойно взяла под свое командование лавку и всех, кто в ней находился, не повышая голоса и ни на миг не спуская с рук своего малыша. Позже, когда Вик размышляла о том, что ей больше всего нравится в женщинах, она всегда думала об этой солдатской жене, об ее уверенности и спокойной порядочности. Она думала о материнстве, которое действительно является синонимом участливости и озабоченности тем, что с кем-то случилось. Она хотела обладать такой же определенностью, таким же здравым осознанием происходящего, что видела в той солдатской жене, и думала, что ей хотелось бы стать такой же женщиной: матерью, с устойчивым, уверенным, женским пониманием того, что надо делать в критической ситуации. В некотором смысле, сын Вик, Брюс, был зачат именно в тот миг, хотя она не будет беременна им на протяжении еще двух лет.
Вик уселась на какие-то ящики возле прилавка. Человек, напоминавший моряка Попая, уже говорил по телефону, прося телефонистку связать его с полицией. Голос у него был спокойным. Никто не был чрезмерно возбужден, потому что блондинка не стала реагировать слишком остро, а все остальные перенимали эмоциональный настрой у нее.
— Ты из здешних мест? — спросила жена солдата.
— Я из Хэверхилла.
— Это в Колорадо? — спросил солдат, которого звали Том Прист. У него был двухнедельный отпуск, и в тот вечер он должен был возвращаться в Саудовскую Аравию через Форт-Худ.
Вик помотала головой.
— В Массачусетсе. Мне нужно позвонить маме. Она не видела меня уже несколько дней.
С этого мгновения Вик так и не находила возможности пробиться обратно к чему-то похожему на правду. Ее не было в Массачусетсе на протяжении двух дней. Теперь она находилась в Колорадо и бежала от человека, который запер ее в своем доме и пытался ее сжечь. Даже если вовсе не говорить, что ее похитили, каждому становилось ясно, что именно так оно и было.
Это стало новой правдой и для самой Вик. Так же она сумела убедить себя, что нашла браслет матери в бардачке универсала, а не в закусочной «Террис» в Хэмптон-Биче. Такую ложь легко было излагать, потому что она вообще никогда не чувствовалась ложью. Когда ее позже спросили о поездке в Колорадо, она сказала, что не помнит того, что было в машине Чарли Мэнкса, и сотрудники полиции обменялись грустными, сочувственными взглядами. Когда они «надавили» на нее, она сказала, что в машине было совсем темно. Темно, как будто она была заперта в багажнике? Да, может быть. Кто-то другой написал за нее заявление. Она подписала его, даже не удосужившись его прочитать.
Солдат сказал:
— Где ты от него ушла?
— Чуть дальше по дороге, — сказал Луи Кармоди, отвечая вместо Вик, у которой пропал голос. — В полумиле отсюда. Могу показать, куда ехать. Это в лесу. Братан, если пожарные задержатся, в огне будет полгоры.
— Это дом Санта-Клауса, — сказал Попай, убрав рот от телефона.
— Санта-Клауса? — спросил солдат.
Тыквообразный мужчина в красно-белой клетчатой рубашке сказал:
— Я знаю, где это. Бывал там по близости на охоте. Странное дело. Деревья снаружи круглый год увешаны игрушками, словно к Рождеству. Но я никогда там никого не видел.
— Этот тип поджег собственный дом и уехал? — спросил солдат.
— И при нем еще остается ребенок, — сказал Лу.
— Что у него за машина? — поинтересовался кто-то.
Вик открыла рот, чтобы ответить, а потом заметила движение снаружи, через окно в двери, и уставилась мимо солдата, и это был «Призрак», подкатывавшийся к заправочной колонке, появившийся так, словно его вызвал сюда только что прозвучавший вопрос. Даже на расстоянии, через закрытую дверь, она слышала рождественскую музыку.

* * *

Вик не могла кричать, не могла говорить, но этого и не требовалось. Солдат увидел ее лицо, увидел, куда устремлен ее взгляд, и повернул голову, чтобы посмотреть, что остановилось у заправочных колонок.
Водитель выбрался с переднего сиденья и обошел машину, чтобы подзаправиться.
— Вот этот? — спросил солдат. — Водитель лимузина?
Вик кивнула.
— Не вижу при нем ребенка, — сказал Лу, вытягивая шею, чтобы посмотреть через витрину.
Это было встречено непродолжительным, полным отвращения молчанием: каждый в лавке осмысливал, что это может означать.
— У него есть пистолет? — спросил солдат.
— Не знаю, — сказала Вик. — Я не видела.
Солдат повернулся и двинулся к двери.
Жена бросила на него резкий взгляд.
— Что это ты задумал?
— А ты как полагаешь? — ответил солдат.
— Оставь это полиции, Том Прист.
— Оставлю. Когда они сюда доберутся. Но до этого он отсюда никуда не уедет.
— Я пойду с тобой, Томми, — сказал здоровяк в красно-белой клетчатой рубашке. — Мне по-любому надо быть рядом. Я здесь единственный со значком в кармане.
Попай опустил трубку телефона, прикрыл ее рукой и сказал:
— Дик, на твоем значке написано «егерь», и у него такой вид, словно его нашли в коробке «Крекер Джек».
— Его не находили в коробке «Крекер Джек», — сказал Дик Уорнер, поправляя невидимый галстук и задирая кустистые серебряные брови с выражением притворной ярости. — Ради него мне пришлось написать в одно очень респектабельное учреждение. Оттуда же я получил водяной пистолет и настоящую пиратскую повязку на глаз.
— Если ты настаиваешь на том, чтобы пойти туда, — сказал Попай, суя руку под прилавок, — возьми с собой вот это. — И он положил рядом с кассой большой черный автоматический пистолет калибра 0,45, одной рукой подтолкнув его к егерю.
Дик Уорнер нахмурился и слегка помотал головой:
— Лучше воздержусь. Не знаю, скольких я положил оленей, но мне не хотелось бы наводить оружие на человека. Томми?
Солдат по имени Том Прист поколебался, затем подошел и поднял пистолет. Он повернул его, проверяя предохранитель.
— Томас, — сказала жена солдата, качая на руках их ребенка. — У тебя здесь полуторагодовалый ребенок. Что ты будешь делать, если этот тип вытащит собственный пистолет?
— Застрелю его, — сказал Том.
— Черт побери, — голосом чуть громче шепота сказала она. — Черт побери .
Он улыбнулся… и в этот миг стал похож на десятилетнего мальчика, собирающегося задуть свечи на торте в честь своего дня рождения.
— Кэди.  Я должен. Я на действительной военной службе в армии США и уполномочен поддерживать исполнение федерального закона. Мы только что слышали, что этот тип перевез несовершеннолетнюю через границы штатов, против ее воли. Это похищение. Я обязан посадить его на землю и удерживать для передачи гражданским властям. В общем, хватит об этом говорить.
— Почему бы нам просто не подождать, пока он придет сюда, чтобы заплатить за бензин? — спросил Попай.
Но Том вместе с егерем, Диком, уже двигались к двери. Дик оглянулся.
— Откуда нам знать, может, он просто уедет, не заплатив. Не парься. Это будет забавно. Мне с выпускного класса никого не приходилось заваливать.
Лу Кармоди тяжело сглотнул и сказал:
— Я поддержу вашу игру.
Он двинулся вслед за двумя другими.
Миловидная блондинка, Кэди, схватила его за руку, прежде чем он успел сделать три шага. Вероятно, она спасла Луи Кармоди жизнь.
— Хватит и того, что ты уже сделал. Оставайся здесь. Возможно, тебе вот-вот придется подойти к телефону и рассказать полицейским свою часть истории, — голосом, не терпящим возражений, сказала она.
Лу издал прерывистый вздох, и плечи у него поникли. Он выглядел так, словно испытывал облегчение, выглядел так, словно ему хотелось прилечь. Вик решила, что понимает его: героизм — занятие утомительное.
— Дамы, — сказал Дик Уорнер, проходя мимо Кэди и Вик и кивая им.
Том Прист и его напарник вышли за дверь и закрыли ее за собой под звон латунного колокольчика. Вик наблюдала за происходящим через витрину. Все остальные тоже.
Она видела, как Прист и Уорнер зашагали по асфальту, причем солдат шел впереди, держа пистолет у правого бедра. «Роллс-Ройс» находился по ту сторону заправочных колонок, и водитель стоял спиной к двум мужчинам. Он не оглянулся при их приближении, продолжая наполнять бензобак.
Том Прист не стал ждать или пытаться объясниться. Он уперся рукой Мэнксу в спину и толкнул его на борт автомобиля. Приставил ему к спине ствол 0,45 калибра. Дик стоял на безопасном расстоянии, позади Тома, между двумя колонками, предоставляя солдату вести разговор.
Чарли Мэнкс попытался выпрямиться, но Прист снова толкнул его на машину, ударив его о «Призрак». «Роллс-Ройс», собранный в Бристоле в 1938 году компанией, которая вскоре после этого будет сооружать танки для королевской морской пехоты, даже не покачнулся на своих рессорах. Загорелое лицо Тома Приста стало жесткой, недоброжелательной маской. Теперь в нем не было и намека на детскую улыбку; он казался озлобленным сукиным сыном, обутым в армейские башмаки и обвешанным жетонами. Понизив голос, он отдал приказ, и Мэнкс медленно, медленно  поднял руки и положил их на крышу «Роллс-Ройса».
Свободную левую руку Том опустил в карман черного пальто Мэнкса и вытащил оттуда несколько монет, латунную зажигалку и серебряный кошелек. Он положил их на крышу автомобиля.
В этот миг в задней части «Роллс-Ройса» раздался то ли взрыв, то ли удар. Он был достаточно сильным, чтобы сотрясти весь автомобиль на его раме. Том Прист глянул на Дика Уорнера.
— Дик, — сказал Том — теперь голос у него был настолько громким, что его было слышно внутри лавки. — Обойди вокруг и вынь ключи из замка зажигания. Давай посмотрим, что в багажнике.
Дик кивнул и пошел к передней части автомобиля, на ходу вытаскивая платок, чтобы высморкаться. Он добрался до водительской дверцы, где окно было открыто примерно на восемь дюймов, и сунул руку за ключами, и вот тогда все пошло не так.
Окно стало закрываться. В машине никто не сидел, повернуть рукоятку было некому. Но стекло с легкостью поднялось, совершенно неожиданно, врезавшись в руку Дика Уорнера, захватив ее в тиски. Дик закричал, запрокинув голову и закрыв глаза, привстав на цыпочки от боли.
Том Прист на мгновение — всего одно — отвернулся от Чарли Мэнкса, и тут распахнулась пассажирская дверца. Она ударила солдата в правый бок и бросила его на колонку, наполовину развернув. Пистолет загремел по асфальту. Дверца машины, казалось, открылась сама. С того места, где стояла Вик, представлялось, что никто ее не касался. Она машинально подумала о «Рыцаре дорог», сериале, который она перестала смотреть в десять лет, и о том, как гладкий «Транс-Ам» Майкла Найта мог сам ездить, сам думать, выбрасывать тех, кто ему не нравится, открывать свои дверцы для людей, которые ему по вкусу.
Мэнкс опустил левую руку и поднял снова, держа в ней бензиновый шланг. Он заехал металлическим наконечником Тому в голову, попав ему по переносице и в то же время нажав на рычаг, так что бензин хлынул солдату в лицо, стекая по его камуфляжу.
Том Прист издал сдавленный крик и прижал руки к глазам. Мэнкс снова его ударил, хлестнув жиклером шланга по самой макушке, словно пытаясь его таким образом трепанировать. Светлый неэтилированный бензин так и хлестал, пузырясь у Приста над головой.
Дик вопил снова и снова. Машина поползла вперед, волоча его за руку.
Прист попытался броситься на Мэнкса, но высокий мужчина уже отступал назад и в сторону, и Том упал на четвереньки на асфальт. Мэнкс щедро обдал бензином всю его тыльную сторону, пропитывая его так, словно поливал из садового шланга свой газон.
Автомобиль продолжал осторожно катиться вперед, и лежавшие на крыше вещицы — монеты, зажигалка — соскользнули с нее. Мэнкс поймал блестящую латунную зажигалку с такой же легкостью, с какой кэтчер первой базы достает из воздуха ленивый инфилд-флай.
Кто-то толкнул Вик слева — Лу Кармоди, — и она наткнулась на блондинку по имени Кэди. Кэди выкрикивала фамилию мужа, согнувшись почти вдвое от силы собственных воплей. Малыш у нее на руках тоже кричал: апа, апа . Дверь распахнулась. Мужчины высыпали на крыльцо. Вик то и дело лишалась обзора из-за людей, пробегавших мимо нее.
Когда она снова увидела асфальт, Мэнкс, успев отойти, щелкнул зажигалкой. Он бросил ее на спину солдату, и Том Прист воспламенился в огромной вспышке синего огня, которая выбросила всплеск жара такой силы, что окна лавки так и загремели.
«Призрак» катился теперь неуклонно, волоча за собой беспомощного егеря по имени Дик Уорнер. Толстяк орал, ударяя свободной рукой по двери, как будто мог выколотить из нее свое освобождение. Немного бензина выплеснулось на борт автомобиля. Заднее колесо со стороны пассажира превратилось во вращающийся обруч пламени.
Чарли Мэнкс отошел еще на шаг от горящего, корчащегося солдата — и получил удар сзади от одного из других покупателей, тощего старика в подтяжках. Они вдвоем повалились на землю. Лу Кармоди перепрыгнул через них обоих, снимая куртку, чтобы набросить ее на пылающее тело Тома Приста.
Боковое окно водителя резко пошло вниз, выпуская Дика Уорнера, и тот упал на асфальт, наполовину угодив под автомобиль. «Роллс-Ройс» с тяжелым ударом переехал через него.
Сэм Клири, хозяин лавки, похожий на Попая, пронесся мимо Вик, держа в руках огнетушитель.
Лу Кармоди что-то кричал, размахивая курткой над Томом Пристом, ударяя его ею. Он словно бил по пачке горящих газет: в воздухе плавали большие черные хлопья пепла. Только гораздо позже Вик поняла, что это были хлопья обугленной кожи.
Малыш на руках у Кэди хлопнул пухлой ручкой по витрине лавки. «Гояй! Гояй апа!»  Кэди, казалось, вдруг поняла, что ее ребенку все было видно, и, повернувшись на каблуках, понесла его в другой конец помещения, подальше от окна, рыдая на бегу.
«Роллс-Ройс» прокатил еще двадцать футов, прежде чем остановиться, уткнувшись бампером в телеграфный столб. Языки огня изукрасили всю его заднюю часть, и если бы в багажнике был ребенок, он бы задохнулся или сгорел, но никакого ребенка в багажнике не было. Там был кошелек, принадлежавший женщине по имени Синтия МакЛин, которая исчезла тремя днями ранее в аэропорту Кеннеди вместе с сыном Брэдом, но ни Брэда, ни Синтию никогда больше не видели. Никто не мог объяснить ужасный шум, который вроде бы донесся из задней части автомобиля, — равно как поднимающееся окно или дверцу, которая распахнулась и врезалась в Тома Приста. Казалось, машина действовала едва ли не по собственному разумению.
Сэм Клири добрался до двух стариков, боровшихся на земле, и впервые применил огнетушитель, обеими руками обрушив его вниз и попав Чарли Мэнксу в лицо. Во второй раз он воспользуется им ради Тома Приста, не пройдет и сорока секунд, но к тому времени Том уже будет основательно мертв.
Не говоря уже о том, что сделано это тоже было весьма основательно.

Интерлюдия: Фея Экстаза. 2001–2012 гг

Ганбаррел, Колорадо Январь 2000 г.  

В первый раз Вик МакКуин ответила на междугородний звонок из Страны Рождества, когда была двадцатиоднолетней незамужней матерью, жила со своим парнем в сборном доме двойной ширины, а в Колорадо шел снег.
Всю жизнь проведя в Новой Англии, она думала, что знает о снеге все, но в Скалистых горах он был другим. Бури были другими. О метелях в Скалистых горах она думала как о синей  погоде. Снег шел быстро, сильно и неуклонно, и в свете присутствовала какая-то синева, так что она словно оказывалась заточенной в тайный мир под ледником: обиталище зимы, в котором всегда стоит Сочельник.
Тогда Вик выходила на улицу в мокасинах и одной из огромных футболок Лу (которые она могла носить как ночные рубашки), стояла в синем полумраке и слушала, как падает снег. Он шипел в ветвях сосен, словно статические помехи, словно белый шум. Она стояла там, вдыхая сладкий запах древесного дыма и сосен, и пыталась понять, как, черт возьми, она, с саднящими сосками и без работы, оказалась в двух тысячах миль от дома.
Лучшее, до чего ей удавалось додуматься, состояло в том, что она приехала туда с целью отомстить. Она вернулась в Колорадо, окончив среднюю школу в Хэверхилле, чтобы обучаться в художественной школе. Она хотела поступить в художественную школу, потому что мать была категорически против этого, а отец отказался за нее платить. У Вик было много других предпочтений, которых не выносила мать и о которых не желал знать отец: она курила марихуану, пропускала занятия, чтобы покататься на горных лыжах, целовалась взасос с девушками, сожительствовала с жирным правонарушителем, который спас ее от Чарли Мэнкса, забеременела в девятнадцать лет, не дав себе труда выйти замуж. Линда всегда говорила, что не будет иметь ничего общего с ребенком, рожденным вне брака, поэтому Вик не пригласила ее после рождения, а когда Линда предложила ей приехать, Вик ответила отказом. Она даже не удосужилась отправить своему отцу фотографию ребенка.
Она все еще помнила, как славно было заглянуть в лицо Лу Кармоди за чашкой кофе в кафе яппи в Парк-Сити и сказать ему, открыто и приветливо: «Значит, я так понимаю: за то, что ты спас мне жизнь, я обязана с тобой трахнуться, да? Самое меньше, что я могу сделать. Хочешь допить кофе или убежим отсюда прямо сейчас?»
После их первого раза Лу признался, что никогда раньше не спал с девушкой, и лицо у него пылало темным румянцем, как от усилий, так и от смущения. Двадцатичетырехлетний девственник в XXI веке. Кто сказал, что в мире не осталось никаких чудес?
Иногда она сердилась на Луиса — за то, что его не удовлетворял один только секс. Ему требовалось еще и любить ее. Разговаривать он хотел не меньше, чем заниматься сексом, а то и больше; он хотел что-нибудь для нее делать, покупать ей вещи, вместе делать татуировки, отправляться в поездки. Иногда она сердилась на себя — за то, что позволила ему загнать себя в статус его подруги. Ей казалось, что она планировала быть сильнее: просто переспать с ним разок-другой — показать ему, что она такая девушка, что умеет отблагодарить парня, — а потом бросить его и завести себе альтернативную подружку, какую-нибудь девицу с розовой прядью в волосах и парой шариков в языке. Проблема с этим ее замыслом была в том, что парни ей нравились больше, чем девушки, а Лу нравился ей больше, чем большинство парней, — от него хорошо пахло, он медленно двигался, а разозлить его было примерно так же трудно, как вызвать гнев у персонажа Дремучего леса. Он был таким же мягким, как обитатель Дремучего леса. Ее раздражало, что ей нравится трогать его и прислоняться к нему. Ее тело постоянно работало против нее, устремляясь к своим собственным бесполезным целям.
Лу работал за городом, в гараже, который открыл на наличные, предоставленные ему родителями, и жили они в трейлере на заднем дворе, в двух милях от Ганбаррела, в тысяче миль от чего-либо еще. У Вик не было автомобиля, и она проводила дома, вероятно, по сто шестьдесят часов в неделю. Дома пахло подгузниками, пропитанными мочой, и автомобильными запчастями, а раковина была всегда полной.
Ее сын, Брюс Уэйн Кармоди — Брюс для дедушки и бабушки по отцовской линии, Уэйн для Вик и Бэт для Лу, — знал, как включить телевизор и как регулировать громкость. Телевизор всегда был включен, а звук всегда был слишком громок. От истерического смеха Губки Боба гремела посуда в шкафах. Когда Уэйн не восседал перед экраном в подгузнике, пропитанном его собственной мочой, он ползал за кошкой, пытаясь ухватить ее за хвост. Кошка Селина уводила его под журнальный столик, где он разбивал себе голову при попытке встать, или приманивала его к углам приставных столиков, чтобы он бился о них лицом, или увлекала его к окну кошачьего туалета, где бы Уэйн задумчиво нашаривал колбаски кошачьего дерьма и лизал их, проверяя, насколько они съедобны.
В ретроспективе Вик только удивлялась, что не сошла с ума раньше. Ее удивляло, что и другие молодые матери не теряют рассудок. Когда твои груди становятся столовыми, а звуковое сопровождение всей жизни состоит из истерических слез и безумного смеха, как можно ожидать, что ты останешься в здравом уме?
У нее имелся один аварийный люк, которым она время от времени пользовалась. Всякий раз, когда шел снег, она оставляла Уэйна с Лу, одалживала грузовик-буксир и говорила, что едет в город, чтобы выпить эспрессо и купить какой-нибудь журнал. Это было нечто, предназначенное для их ушей. Вик не хотела допускать их к правде. То, чем она на самом деле собиралась заняться, ощущалось необычайно частным, возможно, даже постыдным, сугубо личным делом.
Однажды случилось так, что они все вместе оказались заперты внутри: Уэйн стучал ложкой по игрушечному ксилофону, Лу жарил блины, телевизор ревел Дорой, чтоб ее, Следопытом. Вик вышла во двор покурить. Снаружи было сине, шел снег, шурша в деревьях, и к тому времени как окурок сигареты «Американ спирит» стал обжигать ей пальцы, она поняла, что нужно проехаться на буксире.
Она одолжила у Лу ключи, надела балахон с надписью «Колорадо Эвеланш» и подошла к гаражу, запертому в то морозное синее воскресное утро. Внутри пахло металлом и пролитым маслом — очень похоже на запах крови. От Уэйна все время так пахло, и она терпеть этого не могла. Игровой площадкой для ее ребенка служила гора лысеющих шин по одну сторону прицепа, отец ее ребенка был обладателем всего двух пар белья и татуировки Джокера на бедре. Это было нечто — перебирать в уме все обстоятельства, которые привели ее в эту обитель высоких скал, бесконечных снегов и безнадежности. Она никак не могла понять, как здесь оказалась. Раньше ей так хорошо удавалось находить места, куда она хотела попасть.
В гараже она помедлила, уже став одной ногой на подножку грузовика. Лу взял у какого-то приятеля заказ на раскраску мотоцикла. Он только что закончил наносить на бензобак слой черной матовой грунтовки. Теперь бензобак походил на оружие, на бомбу.
На полу, рядом с байком, лежал лист трансферной бумаги с пылающим черепом на нем и словами «Хард Кор», написанными ниже. Бросив один-единственный взгляд на то, что Лу нарисовал на трансферной бумаге, Вик поняла, что эту работу он запорет. И вот что любопытно: что-то в грубости его рисунка, в его очевидных недостатках заставило ее почувствовать себя едва ли не больной от любви к нему. Больной — и виноватой. Даже тогда какая-то часть ее уже знала, что она его когда-нибудь оставит. Даже тогда какая-то часть ее чувствовала, что Лу — Лу и Уэйн, оба — заслуживают чего-то лучшего, нежели могла предложить Вик МакКуин.
Шоссе вилось две мили до Ганбаррела, где имелись кофейни, свечные магазины и спа-салон, в котором делали сливочно-сырные маски для лица. Но Вик проехала меньше половины, прежде чем свернуть с шоссе на грунтовую дорогу, которая уходила через сосны в дремучие лесозаготовительные края.
Она включила фары и утопила педаль газа. Это казалось прыжком с обрыва. Это казалось самоубийством.
Большой «Форд» сокрушал кусты, ударялся на рытвинах, переваливался через уступы. Она ехала на опасных скоростях, огибая углы и разбрасывая снег и камни.
Вик что-то искала. Она пристально вглядывалась в лучи фар, которые вырезали отверстие в падающем снегу, белый проход. Снег мельтешил мимо, как будто она ехала через туннель статических помех.
Вик чувствовала, что он где-то близко, мост «Короткого пути», он ждет ее сразу за пределом досягаемости дальних фар. Она чувствовала, что это вопрос скорости. Если бы удалось просто достаточно быстро поехать, она смогла бы силой вернуть его в бытие, спрыгнуть с ухабистой просеки на старые доски моста. Но она никогда не осмеливалась разогнать грузовик сверх той скорости, на которой могла им управлять, и никогда не достигала «Короткого пути».
Может, если бы у нее снова был тот байк. Может, если бы сейчас стояло лето.
Может, если бы она не была настолько глупа, чтобы родить ребенка. Ее бесило, что она родила ребенка. Теперь ей кранты. Она слишком сильно любила Уэйна, чтобы вдавить педаль в пол и понестись в темноту.
Прежде она думала, что любовь имеет какое-то отношение к счастью, но оказалось, что они даже отдаленно не связаны между собой. Любовь ближе к потребности, не отличающейся от потребности есть или дышать. Когда Уэйн кричал: «Мотли, мам, я пыймал коску », — голос у него был писклявым и возбужденным, и это было как дыхание. Это наполняло ее чем-то, что было ей необходимо, нравится ей это или нет.
Может, она не могла произвести на свет мост, потому что не оставалось ничего, что надо было бы найти. Может, она нашла все, что мир мог ей предложить: мысль, очень похожая на отчаяние.
Это никуда не годится — быть матерью. Ей хотелось завести веб-сайт, начать кампанию по информированию общественности, выпускать информационный бюллетень, чтобы довести до всех: если ты женщина и у тебя есть ребенок, то ты все теряешь, ты оказываешься в заложницах у любви — террористки, удовлетворить которую можно только отказом от всего твоего будущего.
Просека заканчивалась тупиком в гравийном карьере, откуда она и повернула обратно. Как это часто бывало, обратно к шоссе она поехала с головной болью.
Нет. Не с головной болью. Эта боль была не в голове. Эта боль была в левом глазу. Медленное, мягкое пульсирование.
Она поехала обратно в гараж, подпевая Курту Кобейну. Курт Кобейн понимал, каково это на вкус — утратить свой волшебный мост, доступ к вещам, которые тебе необходимы. На вкус это похоже на оружейный ствол… возможно, на Ганбаррел, штат Колорадо.
Припарковавшись в гараже, она сидела за рулем на холоде, наблюдая за своим дымным дыханием. Могла бы, наверное, просидеть там целую вечность, если бы не зазвонил телефон.
Аппарат висел на стене, прямо за дверью в офис, которым Лу никогда не пользовался. Он был старым, с диском для набора номера — как в телефоне Чарли Мэнкса в Санном Доме. Звонок у него был резким, с медным отзвуком.
Вик нахмурилась.
Телефон этот был не на той же линии, что аппарат, стоявший в доме. Ее комично называли бизнес-линией. Им никто никогда по ней не звонил.
Она соскочила с переднего сиденья, с высоты в добрых четыре фута, на бетонный пол. Схватила трубку на третьем звонке.
— «Автомобильная Карма» Кармоди, — сказала она.
Телефон был до боли холодным. От ладони, сжимавшей трубку, на пластмассе образовался бледный морозный ореол.
Слышалось шипение, словно вызов производился с большого расстояния. На заднем плане Вик различала рождественские гимны, милые детские голоса.
Стоял февраль.
— Гм, — сказал какой-то мальчик.
— Алло? Могу я чем-то помочь?
— Гм. Да, — сказал мальчик. — Это Брэд. Брэд МакКоли. Я звоню из Страны Рождества.
Имя мальчика она узнала, но поначалу ни с чем не могла его соотнести.
— Брэд, — сказала она. — Могу я тебе помочь? Откуда, говоришь, ты звонишь?
— Из Страны Рождества, глупая . Ты знаешь, кто я. Я был в машине, — сказал он. — У дома мистера Мэнкса. Ты помнишь. Было весело .
У нее заледенела грудь. Трудно стало дышать.
— Ой, да пошел ты, малыш, — сказала она. — Пошел ты вместе со своей долбаной шуточкой.
— Я потому звоню, — сказал он, — что мы все проголодались. Здесь никогда  не бывает ничего съестного, а зачем тогда все эти зубы, если их не к чему приложить?
— Еще раз позвонишь, и я напущу на тебя копов, придурок ты долбаный, — сказала она и бросила трубку на рычаг.
Вик прижала руку ко рту и издала что-то среднее между рыданием и воплем ярости. Согнувшись вдвое, она дрожала в промерзшем гараже.
Придя в себя, она выпрямилась, сняла трубку и спокойно позвонила телефонистке.
— Можете ли вы дать мне номер, по которому мне только что звонили? — спросила Вик. — Нас разъединили. Я хочу перезвонить.
— По номеру, с которого вы говорите?
— Да. Связь только что разорвалась.
— Мне очень жаль. У меня есть телефонный вызов за пятницу, с номера восемь-сто. Хотите, чтобы я вас соединила?
— Вызов поступил только что. Я хочу знать, кто это был.
Последовало молчание, прежде чем телефонистка ответила, пауза, в течение которой Вик различала голоса других телефонисток, говоривших на заднем плане.
— Прошу прощения. У меня нет никаких звонков по этому номеру с прошлой пятницы.
— Спасибо, — сказала Вик и повесила трубку.
Вик, обхватив себя руками, сидела на полу, под телефоном, когда ее нашел Лу.
— Ты вроде как давно здесь сидишь, — сказал он. — Хочешь, принесу тебе одеяло, мертвого таунтауна или еще что-нибудь?
— Что такое таунтаун?
— Что-то вроде верблюда. Или, может, большого козла. По-моему, без разницы.
— Как там Уэйн?
— Я читал Бэту комикс, и он на мне задремал, так что я положил его в кроватку. Он классный. А ты что здесь делаешь?
Он оглядел тусклое помещение, как будто думал, что она могла быть не одна.
Ей нужно было сказать ему что-нибудь, придумать какое-нибудь объяснение, чего это ради она сидит на полу в холодном темном гараже, поэтому она кивнула на мотоцикл, который он загрунтовал.
— Думала о байке, с которым ты работаешь.
Он посмотрел на нее прищуренными глазами. Она поняла, что он ей не верит.
Но потом он посмотрел на мотоцикл, на трансферную бумагу на полу рядом с ним и сказал:
— Боюсь, я с ним напортачу. Думаешь, получится?
— Нет. Не думаю. Прости.
Он бросил на нее испуганный взгляд.
— В самом деле?
Она слабо улыбнулась и кивнула.
Он тяжело вздохнул.
— Можешь сказать, что я сделал не так?
— Хардкор — это одно слово, а не два. И твое «а» выглядит как цифра 2. А кроме того, писать надо было зеркально. Когда наклеишь трансферную бумагу и сделаешь копию, «Хардкор» выйдет наоборот.
— Ох. Вот дерьмо. Чуня.  Какой же я идиот. — Лу бросил на нее еще один взгляд, исполненный надежды. — Но тебе хотя бы мой череп понравился, верно?
— Честно?
Лу уставился себе под ноги.
— Боже мой. Я надеялся, что Тони Б. отстегнет мне пятьдесят баксов — или сколько-нибудь — за хорошую раскраску. Если бы ты меня не остановила, мне бы, наверное, самому пришлось заплатить полсотни, за то, что испортил его байк. И почему у меня ничего не получается?
— У тебя получается быть папой.
— Это не ракетостроение.
Да уж, подумала Вик. Это сложнее.
— Хочешь, я это исправлю? — спросила она.
— А ты когда-нибудь расписывала байки?
— Нет.
Он кивнул:
— Ладно. Давай. Если ты напортачишь, мы просто скажем, что это сделал я. Никто не удивится. Но если заладится, надо будет всем рассказать, кто его на самом деле расписывал. Может, привлечем новые заказы. — Он снова окинул ее долгим оценивающим взглядом. — Ты уверена, что все в порядке? Не предаешься здесь темным женским мыслям, верно?
— Нет.
— Ты никогда не думала, что, типа, тебе не стоило завязывать с терапией? Ты же прошла через такое дерьмо, чуня. Может, тебе стоит поговорить об этом. О нем .
«Только что поговорила,  — подумала она. — У меня состоялась прекрасная меленькая беседа с последним ребенком, похищенным Чарли Мэнксом. Теперь он своего рода холодный вампир, пребывает в Стране Рождества и хочет чего-нибудь поесть». 
— Разговоров, я думаю, хватит, — сказала она и взяла руку Лу, когда тот ее предложил. — Вместо этого я, пожалуй, просто распишу этот байк.

Шугаркрик, штат Пенсильвания Лето 2001 г.  

Бингу было пятьдесят три года, и он не надевал своего противогаза вот уже пять лет, когда до него дошло известие о том, что Чарли Мэнкс тяжело болен.
Бинг узнал об этом из статьи на AOL, доступ куда он получал с помощью большого черного компьютера Dell, которым его наградила компания «НорКемФарм» за двадцать пять лет службы. Он каждый день смотрел на AOL новости из Колорадо о мистере Мэнксе, но долгие годы до этого там ничего не было: Чарльз Талант Мэнкс III, возраст неизвестен, осужденный убийца, подозреваемый в десятках похищений детей, был перемещен в больничное крыло федерального исправительного учреждения «Энглвуд», когда разбудить его оказалось невозможным.

Мэнкса осмотрел видный нейрохирург из Денвера Марк Софер, который описал его заболевание как достойное войти в медицинские книги.
«Пациент страдает от прогерии взрослых или редкой формы синдрома Вернера, — сказал Софер. — Проще говоря, он начал очень быстро стареть. Месяц для него больше похож на год. Год — это почти десять лет. А этот парень с самого начала не был желторотым птенцом».
Врач сказал, что нет никакого способа узнать, может ли заболевание Мэнкса частично объяснить его аномальное поведение, которое привело к жестокому убийству рядового Томаса Приста в 1996 году. Он также отказался описать текущее состояние Чарли Мэнкса как кому.
«Он не отвечает строгому определению [комы]. Его мозговая функция высока — как будто он спит. Он просто не может больше проснуться. Его тело слишком устало. В его бензобаке не осталось ни капли бензина».

Бинг не раз думал написать мистеру Мэнксу, заверить, что он ему по-прежнему предан, по-прежнему его любит, всегда будет любить и готов служить ему до самого смертного дня. Но хотя Бинг, возможно, не был самой яркой лампочкой на елке — ха-ха-ха, — ему хватало ума понимать, что мистер Мэнкс рассердится на него, если он напишет, и будет прав. Письмо от Бинга наверняка привело бы к появлению мужчин в костюмах, стучащихся в дверь, мужчин в солнечных очках и с пистолетами в подмышечных кобурах. Здравствуйте, мистер Партридж, не могли бы вы ответить на несколько вопросов? Как бы вы себя почувствовали, если бы мы спустились к вам в подвал с лопатой, покопались бы там немного?  Так что он никогда ему не писал, а теперь было слишком поздно, и от этой мысли ему становилось нехорошо.
Между тем сам мистер Мэнкс однажды передал послание Бингу, хотя Бинг не знал, каким образом. Пакет без обратного адреса на нем бросили ему на порог через два дня после того, как мистера Мэнкса приговорили к пожизненному заключению в «Энглвуде». Внутри была пара номерных знаков — NOS4A2/КАНЗАС — и маленькая карточка на бумаге верже цвета слоновой кости, с рождественским ангелом, выбитым на лицевой стороне.
Бинг хранил эти номерные знаки у себя в погребе, где была похоронена вся остальная его жизнь с Чарли Мэнксом: опустевшие украденные баллоны севофлурана, пистолет калибра 0,45 его папы, а также останки тех женщин, матерей, которых Бинг доставлял к себе домой после многих миссий спасения с мистером Мэнксом… всего было девять  миссий.
Брэд МакКоли был девятым ребенком, спасенным ими для Страны Рождества, а его мать Синтия — последней шлюхой, с которой Бинг имел дело в тихой комнате в подвале. В некотором смысле, она тоже была спасена, прежде чем умерла: Бинг научил ее любви.
Бинг и мистер Мэнкс собирались спасти еще одного ребенка летом 1997 года, и на этот раз Бинг проехал бы всю дорогу в Страну Рождества с мистером Мэнксом, чтобы жить там, где никто не стареет, а несчастье противозаконно, где он мог бы кататься на всех аттракционах, все время пить какао и каждое утро вскрывать рождественские подарки. Когда он думал о вселенской несправедливости — мистера Мэнкса скрутили как раз перед тем, как он мог бы наконец широко распахнуть ворота Страны Рождества перед Бингом, — то чувствовал себя сокрушенным внутри, как будто надежда была вазой, сброшенной с высоты: хрясть .
Хуже всего, однако, была не потеря мистера Мэнкса или Страны Рождества. Хуже всего была потеря любви. Потеря мамочек.
Его последняя, миссис МакКоли, была самой лучшей. Они вели долгие беседы вдвоем в подвале, когда миссис МакКоли, голая, загорелая и подтянутая, лежала, прильнув к боку Бинга. Ей было сорок, но у нее так и выпирали мышцы, которые она накачала, тренируя волейболисток. Кожа у нее лучилась теплом и здоровьем. Она гладила седеющие волосы на груди Бинга и говорила, что любит его сильнее, чем мать или отца, больше, чем Иисуса, крепче, чем собственного сына, нежнее, чем котят, беззаветнее, чем солнце. Хорошо было слушать, как она это говорит: «Я люблю тебя, Бинг Партридж. Я так тебя люблю, что это меня сжигает. Я вся внутри пылаю. Это сжигает меня заживо». Дыхание у нее было сладким от запаха пряничного дыма; она была такой подтянутой, такой здоровой, что ему приходилось потчевать ее порцией своей ароматизированной смеси севофлурана каждые три часа. Она любила его так сильно, что перерезала себе вены, когда он сказал ей, что они не смогут жить вместе. Они занимались любовью в последний раз, пока она истекала кровью — пока она заливала его кровью с головы до ног.
«Тебе больно?» — спросил он.
«О, Бинг, Бинг, какой ты глупыш, — сказала она. — Я ведь уже несколько дней сгораю от любви. А пара таких маленьких порезов — это совсем не больно».
Она была такой красивой — с такими совершенными материнскими сиськами, — что ему претило обливать ее щелочью, пока она не начала пахнуть. Даже с мухами в волосах она была красива; очень  красива, правда. Навозные мухи сверкали, как драгоценные камни.
Бинг вместе с мистером Мэнксом посещал КЛАДБИЩЕ ТОГО, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ, и знал, что, если бы Синтия МакКоли была предоставлена самой себе, она бы убила своего сына в подпитываемой стероидами ярости. Но в своей тихой комнате внизу Бинг научил ее доброте и любви, научил, как сосать член, так что она хотя бы закончила свою жизнь на хорошей ноте.
В этом-то все и заключалось: брать что-то ужасное и делать из него что-то хорошее. Мистер Мэнкс спасал детей, а Бинг спасал мам.
Теперь, однако, с мамами было покончено. Мистер Мэнкс сидел взаперти, а противогаз Бинга с 1996 года висел на крючке за задней дверью. В новостях он прочел о том, что мистер Мэнкс заснул — впал в глубокий, бесконечный сон, храбрый воин под злыми чарами, — а затем распечатал это сообщение, сложил листок и решил как-то на него помолиться.
На пятьдесят третьем году жизни Бинг Партридж снова стал воцерковленным человеком, вернулся в Скинию Новой Американской Веры в надежде, что Бог предложит какое-то утешение одному из самых одиноких Своих детей. Он молился, чтобы в один прекрасный день снова услышать, как на подъездной дороге играет «Белое Рождество», отодвинуть льняную занавеску и увидеть мистера Мэнкса за рулем «Призрака» — окно опущено, и Добрый Человек смотрит прямо на него. Давай, Бинг, безумный ты мой! Поехали на прогулку! Число десять ждет нас! Давай схватим одного малыша, и я отвезу тебя в Страну Рождества! Небо знает, что ты это заслужил! 
В удушающем зное июльского дня он поднялся по крутому холму. Цветы из фольги у него во дворе — их насчитывалось тридцать три — были совершенно тихи и неподвижны. Как же он их ненавидел! Как он ненавидел голубое небо и невыносимую гармонику цикад, пульсирующих в деревьях! Бинг тащился в гору с новостной заметкой в одной руке («Осужденного убийцу постигло редкое заболевание») и последней запиской от мистера Мэнкса — в другой («Я, возможно, задержусь. 9»), чтобы поговорить с Богом об этих вещах.
Церковь стояла на гектаре вспученного асфальтобетона, в трещинах которого торчали бледные побеги травы по колено Бингу. Входные двери были обвязаны тяжелой цепью, запертой на йельский навесной замок. Последние пятнадцать лет никто, кроме самого Бинга, там не молился. Скиния некогда принадлежали Господу, но теперь она стала собственностью кредиторов; так говорилось на выцветшем на солнце листе бумаги в прозрачном пластиковом конверте, прикрепленном к одной из дверей.
Цикады гудели в голове у Бинга, как сумасшествие.
Снаружи у одного из краев участка стоял большой щит, подобный тем, что выставляют перед «Молочной Королевой» или стоянкой подержанных автомобилей, сообщавший прихожанам, какой гимн им следует петь в данный день. БОЖЕ! ТЫ БОГ МОЙ, ОН СНОВА ЖИВ и ГОСПОДЬ НИКОГДА НЕ СПИТ. МОЛИТВЫ были назначены на час дня. Щит возвещал одни и те же гимны со времени первого срока Билла Клинтона.
В некоторых из витражей имелись отверстия, пробитые камнями шпаны, но Бинг не пробирался туда этим путем. С одной стороны церкви стоял сарай, наполовину скрытый пыльными тополями и сумахом. Перед дверью сарая лежал гниющий плетеный коврик. Под ним был спрятан блестящий медный ключ.
Этот ключ открывал замок на покосившейся двери подвала в задней части здания. Бинг вошел и спустился. Он пересек прохладный подземный зал, пробираясь через запах старого креозота и заплесневелых книг, и взошел в большой открытый амфитеатр церкви.
Бингу всегда нравилась церковь, начиная с тех дней, когда он еще ходил туда вместе с матерью. Ему нравилось, как солнечный свет пронизывал витражи в двадцать футов высотой, наполняя помещение теплом и красками, ему нравилось, как были одеты другие мамы: белые кружева, каблуки и молочно-белые чулки. Бинг любил белые чулки и любил слушать женское пение. Все мамы, которые оставались с ним в Доме Сна, пели ему, прежде чем принять свое последнее упокоение.
Но после того как пастор сбежал со всеми деньгами, а банк запер церковь, он обнаружил, что это место его смущает. Ему не нравилось, что тень от шпиля на исходе дня словно бы тянется к его дому. Начав забирать мамочек к себе в дом — который мистер Мэнкс окрестил Домом Сна, — Бинг заметил, что смотреть на вершину холма стало стоить ему огромного труда. Церковь угрожающе маячила, тень от шпиля была обвиняющим перстом, который простирался вниз по склону и указывал на его двор: ЗДЕСЬ СКРЫВАЕТСЯ СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА! У НЕГО В ПОДВАЛЕ ДЕВЯТЬ МЕРТВЫХ ЖЕНЩИН! 
Бинг пытался убедить себя, что ведет себя глупо. На самом деле они с мистером Мэнксом герои, они исполняют христианскую работу. Если бы кто-то написал о них книгу, их нельзя было бы не отметить как хороших парней. Неважно, что многие матери, когда им вводили севофлуран, по-прежнему не признавали своих планов сделать шлюх из дочерей или бить сыновей, что некоторые из них утверждали, будто никогда не принимали наркотики, не пили сверх меры и не имели судимостей. Эти вещи были в будущем, гнусном будущем, которое Бинг и мистер Мэнкс предотвращали не покладая рук. Если Бинга когда-нибудь арестуют — потому что ни один законник никогда, конечно, не поймет всей важности их работы, не поймет лежащей в ее основе доброты, — то, Бинг это чувствовал, он сможет говорить о своей работе с гордостью. Ни в одном из деяний, которые он совершил с мистером Мэнксом, не было ничего постыдного.
Тем не менее он иногда беспокоился, глядя на церковь.
Он говорил себе, поднимаясь по лестнице из подвала, что ведет себя как дурачок, что в доме Божьем рады каждому и что мистеру Мэнксу молитвы Бинга необходимы… сейчас более, чем когда-либо. Со своей стороны, Бинг никогда не чувствовал себя таким одиноким и несчастным. Несколькими неделями ранее мистер Паладин спросил у Бинга, чем он собирается заняться, когда уйдет в отставку. Бинг был потрясен и спросил, зачем ему уходить в отставку. Он любит свою работу. Мистер Паладин поморгал и сказал, что после сорока лет работы его заставят уйти в отставку. Выбора в этом вопросе нет. Бинг никогда об этом не думал. Он исходил из того, что к настоящему времени будет пить какао в Стране Рождества, по утрам открывая подарки, а по ночам колядуя.
В тот день огромное пустое святилище не умиротворило его сознание. В сущности, ровно наоборот. Все скамьи по-прежнему находились там же, хотя были уже не выстроены ровными рядами, но распиханы и так и этак, кривые, как зубы у мистера Мэнкса. На полу валялись осколки стекла и куски штукатурки, которые хрустели под ногами. В помещении густо пахло аммиаком, птичьей мочой. Кто-то заходил сюда, чтобы выпить. Скамьи были усеяны пустыми бутылками и пивными банками.
Он пошел дальше, меря шагами протяженность помещения. Его проход потревожил ласточек в стропилах. Звук их бьющихся крыльев отдавался эхом — это походило на тот звук, с каким маг пускает в воздухе мерцающую полосу игральных карт.
Свет, наклонно падавший в окна, был холодным и синим, и в солнечных лучах вращались пылинки, словно церковь была внутренностью снежного шара, только что начавшего успокаиваться.
Какие-то люди — подростки, бездомные — устроили алтарь в одной из глубоко посаженных оконных рам. В затвердевших лужицах воска стояли оплывшие красные свечи, а за свечами были установлены несколько фотографий Майкла Стайпа из R.E.M., тощего гомика со светлыми волосами и светлыми глазами. На одной из фотографий кто-то написал вишневой помадой: Я ТЕРЯЮ ВЕРУ. Бинг и сам чувствовал, что со времен «Эбби-роуд» в рок-музыке не было ни одной вещи, достойной прослушивания.
Бинг установил карточку от мистера Мэнкса и распечатку заметки о нем в центре этого самодельного алтаря, потом зажег пару свечей ради Доброго Человека. Расчистив небольшой участок на полу, отбросив ногами в сторону куски штукатурки и грязные трусики — украшенные маленькими сердечками, они на вид пришлись бы впору десятилетнему ребенку, — он опустился на колени.
Он прочистил горло. В огромном отдающемся эхом пространстве церкви это прозвучало громко, как выстрел.
Ласточка затрещала крыльями, скользя от одного стропила к другому.
Он видел ряд голубей, наклонявшихся вперед, чтобы смотреть на него сверху вниз своими блестящими бешено-красными глазами. Они наблюдали за ним как зачарованные.
Закрыв глаза и сложив ладони, он заговорил с Богом.
— Эй, там, бог, — сказал Бинг. — Это Бинг, тот самый старый тупица. О боже. О Боже, Боже, Боже. Пожалуйста, помоги мистеру Мэнксу. Мистер Мэнкс пошел баиньки, он крепко  заснул, и я не знаю, что делать, а если он не поправится, не вернется ко мне, я никогда не поеду в Страну Рождества. Я изо всех сил старался сделать в своей жизни что-нибудь хорошее. Я изо всех сил старался спасать детей, чтобы они ни в коем случае не оставались без какао, аттракционов и подарков. Это было нелегко. Никто не хотел,  чтобы мы их спасали. Но даже тогда, когда мамы кричали и обзывали нас ужасными словами, даже когда их дети плакали и мочились, я любил их. Я любил этих детей, и я любил их мам, пусть даже они были дурными  женщинами. А больше всего я любил мистера Мэнкса. Все, что он делает, он делает для того, чтобы другие люди могли быть счастливы . Разве это не самое хорошее, что может делать человек, — распространить вокруг себя немного счастья? Пожалуйста, господи, если мы сделали что-то хорошее, пожалуйста, помоги мне, дай мне знак, скажи мне, что делать. Пожалуйста, пожалуйста,  пожалуйста, пож… 
Лицо у него было запрокинуто, а рот открыт, когда что-то горячее ударило его по щеке, а на губах он ощутил что-то соленое и горькое. Он вздрогнул; было похоже, что кто-то на него кончил. Он провел рукой по рту и посмотрел на свои пальцы, теперь покрытые беловато-зеленым свернувшимся молоком, комковатым жидким пюре. Потребовалось время, чтобы распознать в этом голубиный помет.
Бинг закричал: раз, потом другой. Рот у него был полон солено-кремового вкуса птичьего дерьма. Дрянь, собранная в сложенную лодочкой ладонь, была похожа на болезненную мокроту. Он крикнул в третий раз и отшатнулся, ударяя ногами по штукатурке и стеклу, и опустил другую руку на что-то влажное и липкое, с мягкой текстурой сарановой пленки. Он посмотрел вниз и обнаружил, что угодил рукой на использованный презерватив, кишащий муравьями.
В ужасе, в отвращении он поднял руку, а презерватив прилип к пальцам, и он взмахнул рукой, раз, другой, и тот сорвался и приземлился у него в волосах. Он завизжал. Птицы шумно вспорхнули со стропил.
— Что?  — орал он церкви. — Что?  Я стоял здесь на коленях!  Я СТОЯЛ НА КОЛЕНЯХ! А ты — что? ЧТО?  
Он схватил резиновую мерзость и дернул, вырвав при этом горсть собственных тонких седых волос (когда это они все поседели?). В лучах света крутилась пыль.
Бинг Партридж спускался с холма неуклюжей трусцой, чувствуя себя оскверненным и больным… оскверненным, больным и разъяренным . Пошатываясь, как пьяный, он прошел мимо металлических цветов на своем дворе и захлопнул за собой дверь.
Через двадцать минут из нее вышел не кто иной, как Человек в Противогазе, держа по бутылке зажигательной жидкости в каждой руке.
Прежде чем запалить церковь, он загородил досками дыры в окнах, чтобы птицы не могли вылететь наружу. Большую часть одной бутылки он разбрызгал над скамьями и кучами деревянных обломков и кусков штукатурки: прекрасными маленькими кострами, разложенными заранее. Другую бутылку он опустошил на фигуру Иисуса на кресте, установленную в апсиде. Тот, казалось, продрог в своей маленькой набедренной повязке, так что Бинг чиркнул спичкой и облачил его в огненное одеяние. С настенной росписи над ним Мария печально взирала на это последнее поругание, которому подвергся ее сын. Бинг, постучав двумя пальцами по респиратору противогаза, послал ей воздушный поцелуй.
Дайте ему шанс схватить вместе с мистером Мэнксом ребенка № 10, подумал Бинг, и его ничуть не смутило бы, если бы пришлось отравить газом и убить собственную маму Христа, чтобы заполучить маленького ублюдка.
И еще: Святой Дух не сделал в киске Богоматери ничего такого, чего Бинг не сделал бы лучше, если бы провел три дня наедине с ней в Доме Сна.

Ганбаррел 2001 г.  

Дети никогда не звонили, если она рисовала.
Прошел год — может быть, больше, — прежде чем Вик это осознала, но на каком-то уровне ее психики эта зависимость существовала помимо разума, она восприняла ее почти сразу. Когда она не рисовала, когда ее не занимала какая-то творческая работа, она начинала осознавать растущее физическое напряжение, словно стояла под краном, который удерживал на весу фортепиано; в любой момент, чувствовала она, трос может лопнуть, чтобы вся тяжесть обрушилась на нее смертоносным ударом.
Так что она бралась за все работы, которые ей предлагали, и по семьдесят часов в неделю проводила в гараже, слушая группу «Форинер» и раскрашивая аэрозольными красками мотоциклы для парней с криминальным прошлым и оскорбительными расовыми понятиями.
Вик изображала языки пламени и пистолеты, голых цыпочек и гранаты, флаги Дикси и нацистские флаги, Иисуса Христа и белых тигров, разлагающихся упырей и снова голых цыпочек. Она не думала о себе как о художнице. Рисование уберегало от звонков из Страны Рождества и позволяло платить за памперсы. Все остальные соображения мало что значили.
Но иногда работы иссякали. Иногда казалось, что она расписала все мотоциклы, имевшиеся в Скалистых горах, и других представлений больше никогда не будет. Когда такое происходило — когда она не рисовала больше недели-другой, — Вик заставала себя за мрачным ожиданием. За подготовкой.
А потом в один прекрасный день звонил телефон.
Это произошло в сентябре, во вторник утром, через четыре года после того, как Мэнкса отправили в тюрьму. Лу уехал ни свет ни заря вытаскивать кого-то из кювета, оставив ее с Уэйном, который захотел на завтрак хот-доги. Все эти годы пропахли исходящими паром хот-догами и исходящим паром детским дерьмом.
Припарковав Уэйна перед телевизором, Вик поливала кетчупом дешевые булочки для хот-догов, как вдруг зазвонил телефон.
Она уставилась на трубку. Для телефонных звонков было слишком рано, и она заранее знала, кто это, потому что уже почти месяц ничего не расписывала.
Вик тронула трубку. Та была холодной .
— Уэйн, — сказала она.
Мальчик поднял голову, держа палец во рту и пуская слюни на свою футболку с людьми Икс.
— Уэйн, ты слышишь, как звонит телефон? — спросила она.
Мгновение он тупо смотрел на нее, не понимая, потом помотал головой.
Телефон зазвонил снова.
— Вот, — сказала она. — Вот, ты его слышал? Разве ты не слышал, как он звонит?
— Не-а, — сказал он, энергично мотая головой. И снова переключил свое внимание на телевизор.
Вик подняла трубку.
Детский голос — не Брэда МакКоли, другой, девочки на сей раз — сказал:
— Когда  папа вернется в Страну Рождества? Что ты сделала  с папой?
— Ты ненастоящая, — сказала Вик.
На заднем плане она слышала, как колядуют дети.

Хоть про елочку поют, 
Рождеством не пахнет тут… 

— А вот и настоящая, — сказала девочка. Белое дыхание морозного воздуха бурлило, просачиваясь через маленькие дырочки в трубке. — Мы такие же настоящие, как и то, что происходит сегодня утром в Нью-Йорке. Тебе надо увидеть, что происходит в Нью-Йорке. Это интересно! Люди прыгают в небо! Это интересно,  это забавно . Почти так же забавно, как в Стране Рождества.
— Ты ненастоящая, — снова прошептала Вик.
— Ты все врала  про папу, — сказала она. — Это было плохо. Ты плохая мать. Уэйн должен быть с нами. Он мог бы играть с нами целыми днями. Мы бы научили его играть в ножницы-для-бродяги.
Вик бросила трубку на рычаг. Подняла и снова бросила. На нее оглянулся Уэйн — глаза у него были широко раскрыты и встревожены.
Она помахала ему рукой — не бери в голову  — и отвернулась, прерывисто дыша и изо всех сил стараясь не заплакать.
Хот-доги кипели слишком сильно, вода выплескивалась из кастрюльки и брызгала на синее пламя газовой конфорки. Она не обратила на них внимания, опустилась на кухонный пол и закрыла глаза. Потребовалась немалая воля, чтобы сдержать рыдания, она не хотела пугать Уэйна.
— Ам! — крикнул ее мальчик, и она, моргая, подняла взгляд. — Сто-то слусилось с Оска’ом! — «Оскаром» он называл «Улицу Сезам». — Сто-то слусилось, и Оска’ посол бай-бай.
Вик вытерла слезящиеся глаза, судорожно вздохнула и выключил газ. Пошатываясь, подошла к телевизору. «Улица Сезам» прервалась выпуском новостей. Большой реактивный самолет врезался в одну из башен Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. В синее-синее небе взвивался черный дым.
Несколько недель спустя Вик расчистила место во второй спальне размером с кладовку, прибралась там и подмела пол. Она перенесла туда мольберт и установила на него лист бристольского картона.
— Что ты делаешь? — спросил Лу, просунув голову в дверь на следующий день после того, как она там обустроилась.
— Думаю нарисовать книжку в картинках, — сказала Вик. Она набросала первую страницу синим карандашом и была почти готова начать обводку тушью.
Лу заглянул ей через плечо.
— Мотоциклетный завод рисуешь? — спросил он.
— Почти угадал. Завод роботов, — сказала она. — Герой — робот по имени ПоискоВик. На каждой странице он должен пробраться через лабиринт и найти что-то важное. Элементы питания, тайные планы и все такое.
— Кажется, у меня встает на твою книжку в картинках. Потрясающую ты придумала штуковину для Уэйна. Он просто обделается.
Вик кивнула. Она с радостью предоставила Лу думать, что она делает это для малыша. Но у нее самой не было никаких иллюзий. Она делала это для себя.
Книжка в картинках оказалась лучше, чем расписывание «Харлеев». Работа была постоянная, на каждый день.
После того как она начала рисовать «ПоискоВика», телефон не звонил ни разу, если не считать звонков от кредитных агентств.
А после того как она продала эту книжку, кредитные агентства тоже перестали названивать.

Бранденбург, штат Кентукки 2006 г.  

Мишель Деметр было двенадцать, когда отец впервые позволил ей сесть за руль. Двенадцатилетняя девочка в один из первых дней лета повела «Роллс-Ройс Призрак» 1938 года через высокую траву, при этом окна были опущены, а по радио играла рождественская музыка. Мишель подпевала громким, счастливым, пронзительным голосом… фальшиво и не в такт. Когда она не знала слов, то придумывала их сама:
— Все, кто верит, приходите! Чтобы радостью гореть! Все, кто верит, приходите славу Господу пропеть! 
Автомобиль плыл сквозь траву — черная акула, рассекающая рябящий океан желтых и зеленых оттенков. Перед ним вспархивали птицы, устремляясь в лимонное небо. Колеса то звонко, то глухо стучали по невидимым рытвинам.
Ее отец, измотанный и становящийся все более измотанным, сидел на пассажирском сиденье и возился с тюнером, держа между ног теплую банку «Курса». Только тюнер ничем не помогал. Радио прыгало с полосы на полосу, но все было белым шумом. Единственная станция, на которую вообще удалось настроиться, была далекой, трещала, захлебывалась фоновым шипением и играла эту чертову рождественскую музыку.
— Кто играет это дерьмо в середине мая? — спросил он, обильно и гротескно отрыгиваясь.
Мишель восхищенно хихикнула.
Не было никакой возможности выключить радио или хотя бы убавить звук. Регулятор громкости бесполезно вертелся, ничего не регулируя.
— Эта машина вроде твоего старика, — сказал Натан, вытаскивая еще одну банку «Курса» из упаковки на шесть штук, стоявшей возле его ног, и вскрывая еще одну крышку. — Развалина былого.
Это было просто очередной его глупой болтовней. С ее отцом дело обстояло не так плохо. Он изобрел какой-то клапан для «Боинга», и это дало ему возможность заплатить за триста акров над рекой Огайо. По этому участку они сейчас и ехали.
Автомобиль, напротив, действительно оставил свои лучшие дни позади. Ковер из него пропал, и там, где он когда-то лежал, был только голый гудящий металл. Через отверстия под педалями Мишель видела траву, хлеставшую по днищу. Кожа на приборной панели отставала. Одна из задних дверей, неокрашенная и покрытая ржавчиной, не соответствовала остальным. Заднего стекла вообще не было, просто круглое открытое отверстие. Не было и заднего сиденья, а задняя часть салона была опалена, словно там кто-то однажды пытался разжечь костер.
Девочка умело нажимала правой ногой на сцепление, газ и тормоз, в точности как учил ее отец. Переднее сиденье было полностью поднято, но ей все же приходилось сидеть на подушке, чтобы высокая приборная панель не мешала смотреть через лобовое стекло.
— На днях выберу время, чтобы поработать над этой зверюгой. Засучу рукава и верну старушку к жизни. Чертовски хорошо будет полностью ее восстановить, чтобы ты могла поехать в ней на бал, — сказал отец. — Когда будешь достаточно взрослой для балов.
— Да! Хорошая мысль. Сзади хватит места, чтобы миловаться, — сказала она, изворачиваясь, чтобы посмотреть через плечо в задний отсек.
— Прекрасно подойдет и для того, чтобы отвезти тебя в монастырь. Да не своди ты глаз с дороги, что ты вертишься?
Жестикуляция пивной банкой отмечала подъемы и понижения ландшафта, среди зарослей травы, кустарника и золотарника ни в одном направлении не видно было никаких дорог, а единственным признаком человеческого существования выступали далекий сарай в зеркальце заднего вида да следы реактивных самолетов над головой.
Она нажимала на педали. Они хрипели и ахали.
В этом автомобиле Мишель не нравилось только украшение капота — жуткая серебряная дама, со слепыми глазами и в развевающемся платье. Она высовывалась в стегающие сорняки и маниакально улыбалась, подвергаясь бичеванию. Эта серебряная дама должна была быть волшебной и миловидной, но все портила ее улыбка. У нее был безумный оскал сумасшедшей, которая только что столкнула любимого человека с уступа и собирается последовать за ним в вечность.
— Она ужасна, — сказала Мишель, задирая подбородок в сторону капота. — Похожа на вампиршу.
— На красиву тетю, — сказал отец, вспомнив нечто, что когда-то читал.
— На кого? Она вовсе не красавица.
— Ну да, — сказал Натан. — Ее называют Феей Экстаза. Это классика. Классическая деталь классического автомобиля.
— Экстаз — это как экстази? Как наркотик? — спросила Мишель. — Ничего себе. Потрясно. Они уже тогда были в теме?
— Нет, не как наркотик. Как веселье. Она — символ бесконечного веселья. По-моему, она красивая, — сказал он, хотя на самом деле думал, что она похожа на одну из жертв Джокера, богатую даму, умершую смеясь.
— Только склонится ко сну голова,  — тихонько пропела Мишель. Сейчас по радио звучал только рев статических помех и завывания, так что она могла петь без конкурентов. — Как поеду я в Страну Рождества! 
— Это еще что? Я такого не знаю, — сказал отец.
— Это куда мы едем, — сказала она. — В Страну Рождества. Только что придумала.
Небо примеряло разнообразные цитрусовые оттенки. Мишель чувствовала себя совершенно умиротворенно. Чувствовала, что может вести машину целую вечность.
От волнения и восторга голос у нее размягчился, а когда отец взглянул на нее, то на лбу у нее выступили росинки пота, а глаза смотрели куда-то очень далеко.
— Это вон там, папа, — сказала она. — Вон там, в горах. Если не будем останавливаться, то к вечеру приедем в Страну Рождества.
Натан Деметр прищурился и глянул через пыльное окно. На западе высился огромный бледный горный хребет с покрытыми снегом пиками выше Скалистых гор, горный хребет, которого не было там ни сегодня утром, ни даже когда они отправились в эту поездку, двадцать минут назад.
Он быстро отвернулся, поморгал, чтобы прояснить взгляд, потом посмотрел снова — и горный хребет обратился в массу грозовых туч, надвигающуюся с западного горизонта. Еще несколько секунд сердце у него в груди продолжало трехногую гонку.
— Очень жаль, но у тебя есть домашнее задание. Нельзя тебе в Страну Рождества, — сказал он. Пусть даже была суббота и ни один на свете папа по субботам не заставляет своих двенадцатилетних деток делать алгебру. — Пора поворачивать, малая. У папы много дел.
Он откинулся на спинку сиденья и сделал глоток пива, хотя больше его не хотел. В левом виске чувствовалось первое тупое лезвие завтрашнего похмелья. Джуди Гарленд трагически желала всем веселенького Рождества, и чего только обкурился диск-жокей, чтобы проигрывать «Веселенького всем вам Рождества» в мае?
Но музыка длилась лишь до тех пор, пока они не достигли заросшего сорняками края их земельного участка, где Мишель с трудом развернула «Призрак» обратно к дому. Когда колеса «Роллс-Ройса» описали полукруг, радио перестало принимать то немногое, что имелось, и стало снова издавать тихий рев белого шума, безумных статических помех.

2007 г.  

Вот что было написано о второй книжке «ПоискоВика» в книжном обозрении «Нью-Йорк таймс», в разделе «Детская книга», в воскресенье, 8 июля 2007… в тот единственный раз, когда там рецензировалась какая-либо из книг Вик МакКуин.

ПоискоВик: 2-я передача 
Автор Вик Маккуин, 22 страницы. Харпер для детей. $ 16,95. 
(Головоломки /Книжки в картинках; возраст от 6 до 12 лет) 

Если бы М. К Эшеру поручили переосмыслить «Где Уолдо?», результат мог бы выглядеть примерно как увлекательная и заслуженно популярная серия «ПоискоВик» мисс МакКуин. Одноименный герой, ПоискоВик, — веселый и похожий на ребенка робот, который напоминает помесь между C-3PO и мотоциклом «Харлей Дэвидсон», — преследует безумного Мебиуса Стриппа через целый ряд невероятно головокружительных конструкций и сюрреалистических лабиринтов. Одну поразительную загадку невозможно разгадать, не приставив к краю книги зеркала; другая головоломка требует, чтобы дети свернули страницу в трубку, создав волшебный крытый мост; третью страницу надо вырвать и сложить в оригами мотоцикла, чтобы ПоискоВик мог продолжить свое преследование на полном газу. Юные читатели, завершившие книгу «ПоискоВик: вторая передача», окажутся перед лицом самой ужасной загадки изо всех… Как долго ждать продолжения?!

Тюрьма «Энглвуд», штат Колорадо Декабрь 2008 г.  

Незадолго до восьми вечера медсестра Торнтон вошла в палату длительного ухода с пластиковым контейнером теплой крови для Чарли Мэнкса.

Гарфилд-стрит, Денвер 2009 г.  

В первую субботу октября Лу сказал Виктории МакКуин, что возьмет с собой малыша и на какое-то время уедет к матери. По какой-то причине он сказал ей это шепотом, да еще закрыв дверь, так что Уэйн, остававшийся в гостиной, не мог слышать их разговор. Лу нервничал, сильно потел, так что его лицо буквально блестело. Он все время облизывал губы, пока говорил.
Они расположились в спальне. Лу сидел на краю кровати, из-за чего матрас скрипел и прогибался чуть ли не до пола. Вик трудно было почувствовать себя комфортно в такой обстановке. Она продолжала смотреть на телефон на приставном столике, ожидая, что он зазвонит. Несколько дней назад она пыталась от него избавиться, отключила его и сунула в нижний ящик, но Лу случайно обнаружил его там и снова подключил.
Лу говорил что-то еще — и о том, как он обеспокоен, и о том, как обеспокоены все остальные. Она не улавливала смысла того, что он говорил. Ее мысли целиком были направлены на телефон, она смотрела на него и ожидала, что он зазвонит. Она знала, что он зазвонит. Ожидание этого было ужасно. Ее злило, что Лу привел ее внутрь дома, что они не смогли поговорить на веранде. Это лишало ее веры в Лу. Невозможно разговаривать в комнате с телефоном. Также невозможно разговаривать в комнате, где с потолка свисает летучая мышь. Даже если эта летучая мышь спит, как можно ожидать, что ты будешь думать о чем-то другом или смотреть на что-нибудь еще? Если бы телефон зазвонил, она бы выдернула его из розетки, вынесла бы на веранду и бросила бы его через перила. Ее соблазняла мысль не ждать, а сделать это прямо сейчас.
Она удивилась, когда Лу сказал, что ей, быть может, тоже надо поехать погостить у матери. Мать Вик безвылазно сидела у себя в Массачусетсе, и Лу знал, что они не ладят. Смешнее было бы только одно — предположить, что Вик поедет повидаться с отцом, с которым не разговаривала уже три года.
— Лучше я сяду в тюрьму, чем остановлюсь у мамы. Господи, Лу! Ты знаешь, сколько в доме у моей матери телефонов? — спросила Вик.
Лу бросил на нее взгляд, в котором каким-то образом сочетались смятение и усталость. Взгляд капитуляции, подумала Вик.
— Если захочешь поговорить — типа, о чем угодно, — то при мне мой сотовый, — сказал Лу.
На это Вик просто рассмеялась, не дав себе труда сказать ему, что накануне раскурочила его мобильник и сунула его в мусор.
Он обхватил ее руками, подержал в своих медвежьих объятиях. Он был крупным мужчиной, огорчался своему избыточному весу, но от него пахло лучше, чем от любого парня, которого она когда-либо встречала. Грудь у него пахла кедром, моторным маслом и пребыванием на открытом воздухе. От него пахло ответственностью. Оказавшись на мгновение в его объятиях, она вспомнила, что такое быть счастливой.
— Надо ехать, — сказал он наконец. — Вести машину долго придется.
— Куда ехать? — испуганно спросила она.
Он моргнул, потом сказал:
— Типа, Вик… чуня… ты вообще слушала?
— Очень внимательно, — сказала Вик, и это было правдой. Она слушала. Только не его. Она слушала телефон. Ждала, когда тот зазвонит.
После того как Луи с малышом уехали, она ходила по комнатам кирпичного таунхауса на Гарфилд-стрит, за который заплатила теми деньгами, что заработала, рисуя «ПоискоВика», — когда еще рисовала, когда дети, обитавшие в Стране Рождества, еще не начали снова каждый день ей названивать. В руках у нее были ножницы, и она перерезала все телефонные линии.
Вик собрала телефоны и принесла их на кухню. Она положила их в духовку, на верхнюю полку, и повернула диск на режим ЖАРКА. А что, это ведь сработало в прошлый раз, когда ей надо было сражаться с Чарли Мэнксом, разве нет?
Когда духовка начала нагреваться, она распахнула окна и включила вентилятор.
После этого Вик в одних трусиках и больше ни в чем сидела в гостиной и смотрела телевизор. Сначала она смотрела новости. Но в студии «Си-Эн-Эн» было слишком много звонящих телефонов, и этот звук ее нервировал. Она переключилась на «Губку Боба». Когда зазвонил телефон в закусочной «Красти Краб», она снова сменила канал. Она попала на программу о спортивной рыбалке. Это казалось достаточно безопасным — никаких телефонов в передачах такого рода, — и действие происходило на озере Уиннипесоки, где она проводила каждое лето своего детства. Ей всегда нравилось, как выглядит это озеро сразу после рассвета — гладкое черное зеркало, укутанное в белый шелк утреннего тумана.
Сначала она пила виски со льдом. Потом ей пришлось пить его чистым: на кухне стоял слишком дурной запах, чтобы выйти туда за льдом. По всему таунхаусу, несмотря на вентилятор и открытые окна, воняло горелой пластмассой.
Вик МакКуин наблюдала, как один из рыбаков борется с форелью, как вдруг где-то у ее ног зачирикал какой-то телефон. Она посмотрела на разбросанные на полу игрушки, коллекцию роботов Уэйна: Эр-два, Далека и, конечно, пару ПоискоВиков. Один из роботов был трансформером — черный, с громоздким туловищем и красной линзой в качестве головы. Он заметно вздрагивал, когда зачирикал во второй раз.
Она подняла его и стала складывать внутрь руки и ноги. Втолкнула голову в тело. Со щелчком сложила вместе две половинки его туловища, и ей вдруг предстал пластиковый, нефункциональный, игрушечный мобильный телефон.
Пластиковый, нефункциональный, игрушечный мобильный телефон зазвонил снова. Она нажала на кнопку ОТВЕТИТЬ и поднесла его к уху.
— Ты большая, толстая врунья, — сказала Миллисент Мэнкс. — И папа тебе покажет, когда выйдет. Он воткнет тебе в глаза вилки и выдернет их как пробки.
Вик отнесла игрушку на кухню и открыла духовку. Ядовитый черный дым так и хлынул. Испеченные телефоны почернели, как зефиры, упавшие в костер. Она бросила трансформер поверх кучи расплавленного коричневого шлака и снова захлопнула духовку.
Вонь была настолько сильной, что ей пришлось покинуть дом. Она надела мотоциклетную куртку Лу и свои сапоги, взяла сумочку и пошла на выход. Схватила бутылку виски и закрыла за собой дверь как раз в тот миг, когда услышала, как заверещал детектор дыма.
Она прошла всю улицу и свернула за угол, прежде чем поняла, что на ней нет ничего, кроме куртки и сапог. В два часа ночи она брела по большому Денверу в выцветших розовых трусиках. Хорошо, хоть виски не забыла.
Она хотела вернуться домой и натянуть джинсы, но заблудились, пытаясь найти дорогу обратно, чего никогда раньше не случалось, и оказалась на красивой улице из трехэтажных кирпичных зданий. В ночи витали запахи осени и суровый аромат недавно увлажненного асфальтобетона. Как она любила дорожные запахи: асфальт, пекущийся и размягчающийся в середине июля; грунтовые дороги с их июньским благоуханием пыли и пыльцы; проселки, пряные от запаха крошащихся листьев в строгом октябре; песчано-соленый запах шоссе, так похожего на устье реки в феврале.
В это время ночи улица было почти в полном ее распоряжении, хотя в одно из мгновений по мостовой прокатили трое мужчин на «Харлеях». Они сбросили скорость, проезжая мимо, чтобы рассмотреть ее. Но это были не байкеры. Это были яппи, которые, вероятно, крались домой ублажать своих жен после ночного мальчишника в высококлассном стриптиз-клубе. По их итальянским кожаным курткам, синим джинсам из GAP и байкам салонного качества она поняла, что они больше привыкли к пиццериям, чем к брутальной жизни на дорогах. Тем не менее. Они не жалели времени, рассматривая ее. Она помахала им бутылкой виски и свистнула, сунув в рот пальцы свободной руки, и они тут же газанули и умчались — выхлопные трубы у них между ног представились ей поджатыми хвостами.
Она набрела на книжную лавку. Закрытую, конечно. Маленький несетевой магазинчик, одна из витрин которого была оформлена множеством ее книг. Год назад она проводила здесь беседу. Тогда она была в штанах.
Она прищурилась в темноту лавки, близко наклонившись к стеклу, чтобы увидеть, какой из ее книжек там торгуют. Четвертой. Что, четвертая книжка уже вышла? Вик казалось, что она все еще работает над ней. Потеряв равновесие, она расплющилась лицом о стекло, выставив зад.
Ее обрадовало, что четвертая книжка все-таки вышла. Порой она думала, что никогда ее не закончит.
Когда Вик начала рисовать книжки, звонки из Страны Рождества прекратились. Именно поэтому она прежде всего и затеяла «ПоискоВик» — потому что телефоны молчали, пока она рисовала. Но потом, посреди третьей книжки, радиостанции, которые ей нравились, начали исполнять рождественские песни в разгар лета — и снова начались звонки. Она пыталась устроить вокруг себя защитный ров, ров, наполненный бурбоном «Мейкерс Марк», но утопила в нем только саму свою работу
Вик готова была оттолкнуться от окна, когда в книжной лавке зазвонил телефон.
Она видела, как высвечивается он на столе у дальней стены магазина. В тишине теплой ночи, изредка нарушаемой порывами ветра, она слышала его совершенно ясно и знала, что это они. Милли, Лорри и другие дети Мэнкса.
— Мне очень жаль, — сказала она в магазин. — Я не доступна для вашего звонка. Если хотите оставить сообщение, то вам чертовски не повезло.
Она оттолкнулась от витрины, немного сильнее, чем требовалось, и засеменила поперек тротуара. Потом тротуар кончился, ее нога опустилась за край бордюра, и она упала, резко села задницей на мокрый асфальт.
Было больно, но, наверное, недостаточно. Она не могла с уверенностью сказать, виски ли приглушило боль или дополнительная смягчающая прослойка, образовавшаяся сзади от слишком долгого пребывания на диете Лу Кармоди. Ее беспокоило, что она могла уронить и разбить бутылку, но нет, та оставалась у нее в руке, целая и невредимая. Она сделала глоток. У него был вкус дубовой бочки и сладкого уничтожения.
Она с трудом поднялась на ноги, и зазвонил еще один телефон, в другом магазине, в затемненной кофейне. Телефон в книжной лавке тоже продолжал звонить. Затем подключился какой-то еще — на втором этаже здания справа от нее. Потом — четвертый, и пятый. В квартирах над ней. По обе стороны улицы, вверх и вниз по переулку.
Ночь наполнилась хором телефонов. Чужеродная гармония хрипов, чириканий и свистов походила на весеннюю перекличку лягушек. На перезвон колоколов в рождественское утро.
— Убирайтесь к чертовой матери! — крикнула она и швырнула бутылку в свое отражение в витрине магазина на другой стороне улицу.
Стеклянная панель взорвалась. Все телефоны перестали звонить одновременно — гуляки, которых поверг в молчание пистолетный выстрел.
Через полсекунды в магазине заработала охранная сигнализация — электронное дзинь-пиу-чунг и мигающий серебряный свет. Серебряный свет силуэтами высветил изделия, выставленные в витрине: велосипеды.
Ночь поймалась и удерживалась на месте в течение одного пышного, нежного мгновения.
В витрине (конечно) стоял «Роли», белый и простой. Вик покачнулась. Ощущение, что ей что-то угрожает, улетучилось так быстро, словно кто-то щелкнул выключателем.
Она перешла через дорогу, приближаясь к велосипедному магазину, и к тому времени как под ногами у нее захрустело битое стекло, в голове у нее созрел план. Она украдет велосипед и выедет на нем из города. Поедет к хребту Дакота, в сосны и ночь, и будет ехать, пока не найдет «Короткий путь».
Мост «Короткого пути» проведет ее прямо над стенами тюрьмы, в больничную палату, где лежит Чарли Мэнкс. Это будет чертовское зрелище — тридцатилетняя женщина в нижнем белье, скользящая на десятискоростном велосипеде по палате долгосрочного ухода при тщательно охраняемой тюрьме в два часа утра. Она представила, как плывет в темноте между осужденными, спящими в своих постелях. Она подъедет прямо к Мэнксу, опустит подножку, выдернет подушку из-под его головы и задушит грязного убийцу, сжигавшего людей. Это навсегда положит конец звонкам из Страны Рождества. Она знала, что так оно и будет.
Вик просунула руки через разбитое стекло, взяла «Роли» и вывела его на дорогу. Она услышала первый отдаленный вой сирены, тоскливый, мучительный звук, далеко разносившийся в теплой и влажной ночи.
Она удивилась. Сигнализация заработала всего полминуты назад. Она не думала, что копы среагируют так быстро.
Но сирена, которую она слышала, принадлежала не копам. Это была сирена пожарной машины, направлявшейся к ее дому, хотя к тому времени как она прибыла, спасать оставалось не так уж много.
А полицейские машины появились несколькими минутами позже.

Бранденбург, штат Кентукки Весна 2013 г.  

Напоследок Натан Деметр припас самое трудное: в конце апреля он с помощью лебедки вытащил двигатель из «Призрака» и два дня его восстанавливал, чистил толкатели и заменял головки деталями, заказанными в специализированном магазине в Англии. Двигатель был большой, однорядный шестицилиндровый, объемом в 4257 см3, и, помещенный на верстак, он представлялся неким огромным механическим сердцем… каковым и являлся, решил он. Столь многие из изобретений человека — шприц, меч, авторучка, пистолет — оказывались метафорами полового органа, но двигатель внутреннего сгорания, должно быть, придумал человек, видевший человеческое сердце.
— Дешевле было бы арендовать лимузин, — сказала Мишель. — А ты бы не пачкал рук.
— Если ты думаешь, что я боюсь испачкать руки, — сказал он, — значит, не обращала на них особого внимания последние восемнадцать лет.
— Я думаю, это имеет какое-то отношение к твоей нервной энергии, — сказала она.
— Это кто здесь нервный? — спросил он, но она только улыбнулась и поцеловала его.
Иногда, поработав настолько часов над автомобилем, он растягивался на переднем сиденье, свесив одну ногу из открытой двери, с пивом в руке, и прокручивал в голове те дни, когда они ездили, стелясь над самой землей, по западному полю: его дочь вела машину, устремив взгляд в траву, а по бортам «Призрака» хлопали сорняки.
Экзамен на водительские права она сдала с первой попытки, когда ей было всего шестнадцать. Теперь ей исполнилось восемнадцать, и у нее была своя машина, маленькая спортивная «Джетта», на которой она собиралась проехать всю дорогу до Дартмута, после того как окончит школу. Мысли о том, как она окажется одна на дороге — заглядывая по пути в обшарпанные мотели и подставляя себя взглядам типа за кассой и дальнобойщиков в баре, — заставляли его беспокоиться, подстегивали его нервной энергией.
Мишель любила стирать, а ему нравилось предоставлять ей этим заниматься, потому что, когда он натыкался в сушилке на ее нижнее белье, красочные кружева из магазина «Викториас Сикрет», он начинал тревожиться о таких вещах, как нежелательная беременность и венерические заболевания. Он знал, как говорить с ней об автомобилях. Он любил смотреть, как она учится работать сцеплением и точно править рулем. Тогда он казался себе Грегори Пеком в фильме «Убить пересмешника». Он не знал, как говорить с ней о мужчинах или сексе, и его сбивало с толку собственное ощущение, что в его советах по этим вопросам она все равно не нуждается.
— Это кто здесь нервный? — спросил он однажды ночью у пустого гаража и поднял банку пива, приветствуя собственную тень.
За шесть дней до больших танцев он поставил двигатель обратно в «Призрак», закрыл капот и отступил, оценивая свою работу, — скульптор, рассматривающий обнаженную, которая когда-то была глыбой мрамора. Холодный сезон сбитых костяшек пальцев, масла под ногтями и хлопьев ржавчины, падающих в глаза, — это было священное время, важное для него настолько же, насколько переписывание священного текста важно для кающегося в монастыре. Он постарался довести машину до ума, и это было заметно.
Эбонитовое тело сверкало, как торпеда, как полированная плита вулканического стекла. Задняя боковая дверца, ржавая и несоответствующая остальным, была заменена подлинной, присланной ему коллекционером из одной из бывших советских республик. Он заново обтянул интерьер лайковой кожей, заменил раскладные лотки и ящики в задней части лимузина новыми принадлежностями вишневого дерева, вручную сделанными плотником в Новой Шотландии. Все было подлинным, даже ламповый радиоприемник, хотя было время, когда он поигрывал мыслью установить проигрыватель компакт-дисков, вмонтировав сабвуфер Бозе в багажник. В конце концов он решил этого не делать. Когда у вас в руках Мона Лиза, вы не станете распылять краску, изображая на ней бейсболку.
Когда-то давно, жарким, грозовым летним днем, он обещал дочери, что отремонтирует «Роллс-Ройс» к ее выпускному вечеру, и вот ремонт наконец закончен, и в запасе осталось чуть менее недели. После выпускного вечера он сможет его продать; полностью восстановленный «Призрак» на рынке коллекционеров потянет на четверть миллиона долларов. Неплохо для автомобиля, стоившего всего 5000 американских долларов в год своего выпуска. Совсем неплохо, если учесть, что десять лет назад он заплатил всего вдвое больше, покупая его на аукционе ФБР.
— Как ты думаешь, кому он принадлежал до тебя? — спросила однажды Мишель, когда он упомянул, откуда у него этот автомобиль.
— Торговцу наркотиками, полагаю, — сказал он.
— Ух ты, — сказала она. — Надеюсь, в нем никого не убили.
Машина выглядела хорошо — но хорошо выглядеть было недостаточно. Ему хотелось ее послушать, и он считал, что Мишель не стоит выезжать в ней на дорогу, пока он сам не нагоняет на ней с дюжину миль, не увидит, как она слушается руля на всех скоростях, вплоть до самой высокой.
— Давай, красивая сучка, — сказал он машине. — Давай-ка тебя разбудим и посмотрим, на что ты способна.
Деметр сел за руль, захлопнул за собой дверцу и повернул ключ.
Двигатель с грубым хлопком ожил — с рваным, почти свирепо торжествующим взрывом шума, — но тут же перешел на низкое, роскошное урчание. Обтянутое кремовой кожей переднее сиденье было удобнее, чем ортопедическая кровать, на которой он спал. В те дни, когда собирали «Призрак», все строилось, как танки, строилось, чтобы длиться. Он был уверен, что эта машина его переживет.
Он был прав.
Он оставил мобильный телефон на своем верстаке и решил взять его, прежде чем вывести машину, ему не хотелось оказаться где-нибудь на мели, если «Призраку» вздумается выбросить шток поршня или сотворить еще какую-нибудь пакость. Он потянулся к ручке — и именно тогда ему был преподнесен первый сюрприз того дня. Кнопка блокировки задвинулась с таким громким звуком, что он чуть не вскрикнул.
Деметр был поражен настолько — настолько и не подготовлен, — так что засомневался, действительно ли он видел, как это произошло. Но затем опустились другие кнопки блокировки: одна за другой, бум, бум, бум,  в точности как будто кто-то стрелял из пистолета, и он не мог сказать себе, что все это ему лишь померещилось.
— Что за черт? 
Он потянул кнопку блокировки на дверце со стороны водителя, но та осталась вдавленной, словно была приварена.
Машина содрогалась на холостом ходу, по бортам ее поднимались выхлопные газы.
Деметр подался вперед, чтобы выключить зажигание, и ему был преподнесен второй сюрприз этого дня. Ключ не поворачивался. Он пошевелил его туда-сюда, затем надавил на него запястьем, но ключ не сдвигался с места — он был полностью повернут, и его невозможно было выдернуть.
Включилось радио, на полной громкости заиграв «Звон бубенцов» — так громко, что стало больно ушам, — песенку, исполнять которую в апреле не было никакого смысла. От неожиданного звука все тело у Деметра покрылось грубой и холодной гусиной кожей. Он ткнул кнопку «ВЫКЛ», но его способность к удивлению истончилась настолько, что он не почувствовал особого изумления, когда та не поддалась. Он нажимал на кнопки, меняя станции, но на всех каналах звучала одна лишь песня — «Звон бубенцов».
Теперь он видел, как выхлопные газы затуманивают воздух. Он ощущал вкус  этих дурманящих испарений, от которых у него кружилась голова. Бобби Хелмс заверил его, что время бубенцов — это самое подходящее время, чтобы прокатиться в санях, запряженных одной лошадью. Ему надо было заткнуть это дерьмо, надо было добиться какой-то тишины, но когда он повернул регулятор громкости, звук не убавился и вообще ничего не произошло.
Вокруг фар клубился туман. Сделав следующий вдох, он набрал полный рот отравы и зашелся в приступе кашля настолько напряженного, что ему казалось, будто у него отдираются внутренние ткани горла. Мысли мелькали, как лошадки на разогнавшейся карусели. Мишель не вернется домой еще час-полтора. До ближайших соседей было три четверти мили; никто вокруг не услышит его криков. Машина не выключится, замки не поддадутся, это походило на что-то из дурацкого шпионского фильма — он представил себе наемного убийцу, которого зовут чуть ли не Блоу Джобом, управляющего «Роллс-Ройсом» с помощью дистанционного пульта, — но это было безумием: он сам разобрал «Призрак» и собрал его снова — и знал, что в него не встроено ничего такого, что давало бы кому-то власть над двигателем, кнопками блокировки, радио.
Даже не додумав до конца этих мыслей, он шарил по приборной панели в поисках пульта автоматической двери гаража. Если в гараж не поступит свежий воздух, он через миг-другой потеряет сознание. На протяжении панического мгновения он ничего не нащупывал и думал, не там, он не там,  — но потом его пальцы нашли его за выпуклостью, в которой помещался механизм рулевого колеса. Он сомкнул вокруг него руку, затем направил его на дверь гаража и нажал на кнопку.
Дверь загремела, поднимаясь к потолку. Рычаг коробки передач со стуком перевел себя в положение заднего хода, и «Призрак» выскочил из гаража, пронзительно взвизгнув шинами.
Натан Деметр закричал, схватился за руль — не чтобы управлять автомобилем, а лишь затем, чтобы за что-то держаться. Узкие белобокие покрышки цеплялись за усыпанную белой галькой подъездную дорогу, бросая камни в днище. «Призрак» мчался в обратную сторону, словно тележка на безумной обратной горке, опускаясь на триста футов по крутому склону подъездной дороги к шоссе. Натану казалось, что он кричал всю дорогу, хотя на самом деле он остановился задолго до того, как автомобиль проехал полпути вниз по склону. Крик, который ему слышался, колом встал у него в голове.
«Призрак» не замедлил хода, приближаясь к шоссе, наоборот, ускорился; и если кто-то едет в любую сторону, его ударит в бок со скоростью около сорока миль в час. Даже если там никто не едет, «Призрак» пересечет шоссе и застрянет в деревьях на другой стороне; Натан предположил, что в любом случае вылетит через лобовое стекло при отскоке. У «Призрака», как и у всех автомобилей его времени, не было ремней безопасности, даже поясных.
Дорога была пуста, и, когда задние шины ударились об асфальт, рулевое колесо крутанулось в руках Натана так быстро, что ожгло ему ладони, и ему пришлось его выпустить. «Призрак» резко повернул на девяносто градусов вправо, и Натана Деметра бросило поперек переднего сиденья в левую боковую дверцу и ударило головой о железный каркас.
Какое-то время он не знал, насколько сильно ранен. Растянувшись на переднем сиденье, он моргал, глядя в потолок. Через окно со стороны пассажира он видел клонящееся к вечеру небо, темно-синее, с перистыми облаками в верхних слоях атмосферы. Он потрогал больное место на лбу и оторопел, глядя на кровь на своих пальцах, меж тем как флейта начала играть первые такты «12 дней Рождества».
Машина двигалась, самостоятельно переводя рычаг коробки передач вплоть до пятой. Натан знал дороги вокруг своего дома, чувствовал, что они едут на восток по маршруту 1638 к шоссе Дикси. Еще минута — и они достигнут пересечения, и — и что? Дунут прямо через него, может быть, воткнутся в грузовик, едущий на север, и будут разорваны на части? Эта мысль пришла ему в голову как возможность, но он не чувствовал, чтобы у машины была какая-то склонность к аварии, не думал, что она выполняет сейчас миссию камикадзе. Он в каком-то ошеломлении признал, что «Призрак» действует по собственному усмотрению. У него было дело, и он намеревался его выполнить. Сам он для автомобиля не имел никакого смысла, может быть, «механизм» его присутствие не более, чем собака может осознавать присутствие клеща, застрявшего в шерсти у нее за ухом.
Натан приподнялся на локте, покачнулся, окончательно сел и посмотрел на себя в зеркало заднего вида.
На нем была красная маска крови. Снова дотронувшись до лба, он нащупал шестидюймовую рану, пересекавшую линию волосяного покрова. Он легонько исследовал ее пальцами и ощутил под ними кость.
«Призрак» начал замедляться перед сигналом СТОП на пересечении с шоссе 60. Натан смотрел, загипнотизированный, как рычаг коробки передач перешел с четвертой на третью, затем клацнул, становясь на вторую. Он снова начал кричать.
Перед ним, ожидая у сигнала СТОП, стоял универсал. На заднем сиденье теснились три белобрысых ребенка с пухлыми лицами и с ямочками на щеках. Они обернулась, глядя на «Призрак».
Он захлопал руками по лобовому стеклу, размазывая по нему ржаво-красные отпечатки.
— ПОМОГИТЕ! — закричал он, меж тем как теплая кровь стекала по лбу на лицо. — ПОМОГИТЕ, ПОМОГИТЕ, ПОМОГИТЕ МНЕ, ПОМОГИТЕ МНЕ, ПОМОГИТЕ!  
Дети необъяснимо усмехались, как будто он вел себя совсем глупо, и неистово махали руками. Он начал бессвязно кричать — звук, издаваемый на бойне коровой, скользящей в дымящейся крови тех, с кем покончили раньше.
При первом же разрыве в транспортном потоке универсал повернул направо. «Призрак» свернул налево, ускоряясь так быстро, что Натан Деметр чувствовал, будто невидимая рука придавливает его к спинке сиденья.
Даже при поднятых окнах он чувствовал чистые запахи раннего лета — благоухание скошенной травы, запах дыма от барбекю на задних дворах, зеленый аромат свежих почек на деревьях.
Небо краснело, словно тоже истекало кровью. Облака были подобны лохмотьям золотой фольги, впечатанным в него.
Натан Деметр рассеянно отметил, что «Призрак» работает как мечта. Двигатель никогда не звучал так ровно. Так сильно. Можно с уверенностью сказать, подумал он, что красивая сучка полностью восстановлена.

* * *

Он был уверен, что задремал, сидя за рулем, но не помнил, как начал клевать носом. Знал только, что в какой-то миг, прежде чем окончательно стемнело, он закрыл глаза, а когда открыл их, «Призрак» мчался через туннель вихрящегося снега, туннель декабрьской ночи. Передние боковые стекла были затуманены кровавыми отпечатками его рук, но через них он видел снежных бесов, вихляющихся на черном асфальте двухполосного шоссе, которого он не узнавал. Клубы снега двигались, как оживший шелк, как привидения.
Он пытался думать, что они, возможно, заехали достаточно далеко к северу, пока он спал, чтобы попасть в причудливую весеннюю метель. Отказался от этой мысли как от идиотской. Сопоставив холодную ночь и незнакомую дорогу, он сказал себе, что спит, но не поверил в это. Его собственный посекундный считыватель тактильных ощущений — пульсирующая голова, стянутое и липкое от крови лицо, спина, задеревеневшая от долгого сидения за рулем, — слишком убедительно изображал бодрствование. Автомобиль держался дороги, как танк, не скользил, не вихлял, не сбрасывал скорость ниже шестидесяти миль в час.
Продолжали звучать песни: «Все, что я хочу на Рождество», «Серебряные колокольчики», «Радуйся, мир», «Оно настало ровно в полночь». Иногда Деметр замечал эту музыку. Иногда она скользила мимо его внимания. Ни рекламы, ни новостей, только святые хоры, возносящие хвалу Господу, да Эрта Китт, обещающая быть очень хорошей девочкой, если Санта исполнит ее рождественские пожелания.
Закрыв глаза, он представлял себе свой мобильный телефон, лежащий на верстаке в гараже. Искала ли его там Мишель? Конечно, как только вернулась домой и обнаружила, что дверь гаража открыта, а сам гараж пуст. Сейчас она уже с ума сходит от беспокойства, и он жалел, что у него нет телефона, не чтобы позвать на помощь — он полагал, что помочь ему давно невозможно, — но только потому, что почувствовал бы себя лучше, если бы он услышал ее голос. Он хотел бы позвонить ей и сказать, что по-прежнему хочет, чтобы она отправилась на свой выпускной вечер и постаралась повеселиться. Он хотел бы сказать ей, что не боится того, что она становится женщиной — если он о чем-то по-настоящему тревожился, то о себе, стареющем и одиноком без нее, но теперь ему, наверное, не придется об этом беспокоиться. Он хотел бы сказать ей, что она была лучшим в его жизни. Он не говорил ей этого в последнее время — и ни разу не говорил этого должным образом.
После шести часов пребывания в машине он не чувствовал никакой паники, только безмолвное удивление. На каком-то уровне он начал рассматривать свое положение как почти естественное. Рано или поздно черная машина приходит за каждым. Приходит и увозит тебя от близких, и тебе никогда не суждено вернуться.
Перри Комо вкрадчивым тоном предупреждал Натана, что все начинает очень походить на Рождество.
— Не ври, Перри, — сказал Натан, а затем хриплым, трескающимся голосом завел, колотя кулаком по дверце со стороны водителя: — А мне по нраву добрый старый рок-н-ролл. В той музыке души успокоенье я обрел!  — Он выкрикивал это так громко, как только мог, одну строку и другую, а когда затих, то обнаружил, что радио само собой выключилось.
Ну что ж. Вот и рождественский подарок. Последний, который он когда-либо получит, подумал он.

* * *

Когда он в следующий раз открыл глаза, то прижимался лицом к рулю, машина работала на холостом ходу и было так много света, что от него резало глаза.
Он прищурился на ярко-синий размытый мир. Никогда голова по ночам не болела у него так сильно, как сейчас. Боль в черепе была настолько невыносима, что он опасался, как бы его не вырвало. Это было где-то позади глаз, желтое  свечение боли. Весь этот солнечный свет был неправедным.
Он поморгал, смахивая слезы, и мир стал четче, начал собираться в фокус.
Через боковое окно водителя на него смотрел какой-то толстяк в камуфляже и противогазе, вглядываясь внутрь через кровавые отпечатки ладоней, размазанные по стеклу. Противогаз был старинный, времен Второй мировой войны или около того, горчично-зеленый.
— Ты кто такой, черт возьми? — спросил Натан.
Толстяк, казалось, колыхался вверх-вниз. Натан не видел лица этого типа, но подумал, что тот подпрыгивает на цыпочках от возбуждения.
Кнопка блокировки на двери со стороны водителя взлетела вверх с громким стальным щелчком.
В одной руке у толстяка был какой-то цилиндр, похожий на аэрозольный баллон. На боку значилось «Имбирный освежитель воздуха», и там же помещалась старомодная картинка, изображавшая веселую мамашу, вынимавшую из духовки противень с пряничными человечками.
— Где я? — спросил Натан Деметр. — Что это за место, черт возьми?
Человек в Противогазе повернул защелку и открыл дверцу в благоухающее весеннее утро.
— Это там, где тебе выходить, — сказал он.

Пресвитерианская больница, Денвер Весна 2013 г.  

Хикс всегда фотографировался с интересными людьми, когда они умирали.
Например, с одной местной телеведущей, миловидной тридцатидвухлетней женщиной с великолепными белыми волосами и голубыми глазами, которая перепила и захлебнулась собственной блевотиной. Хикс пробрался в морг в час дня, вытащил ее из ящика и усадил. Обхватив ее рукой, он пригнулся к ее соску, в то же время вытянув другую руку с сотовым телефоном, чтобы сделать снимок. Но на самом деле он ее не лизал. Это было бы чересчур.
Имелся также снимок с рок-звездой — во всяком случае, с малой рок-звездой. Он играл в той группе, у которой был хит из фильма со Сталлоне. Рок-музыкант скончался от рака, и, мертвый, он, со своими перистыми каштановыми волосами, длинными ресницами и широкими, в чем-то женскими губами, походил на иссохшую старуху. Хикс вынул его из ящика, согнул ему пальцы в виде рогов дьявола, потом наклонился, чтобы попасть в кадр, выбросил рога сам и сфотографировал, как они подвисают вместе. У рок-звезды обвисли веки, из-за чего он казался сонным и надменным.
На этот раз подружка Хикса Саша сообщила ему, что в морге внизу находится знаменитый серийный убийца. Саша была медсестрой в отделении педиатрии, восемью этажами выше. Она любила его фотографии с известными мертвецами; она всегда была первой, кому он отправлял их по электронной почте. Саша считала Хикса весельчаком. Она говорила, что ему надо участвовать в «Дейли Шоу». Хикс тоже увлекался Сашей. У нее был ключ от аптечного шкафчика, и по субботам она утаскивала для них что-нибудь классное, немного окси или кокса медицинского класса, а в перерывах они находили пустую родильную палату, где она выбиралась из своей свободной медсестринской пижамы и залезала на кресло со стременами.
Хикс об этом типе никогда не слыхал, так что Саша воспользовалась рабочим компьютером, чтобы скачать о нем репортаж. Полицейский снимок был довольно дурен — лысый парень с узким лицом и полным ртом острых кривых зубов. Глаза в запавших глазницах выглядели яркими, круглыми и глупыми. Подпись обозначала его как Чарльза Таланта Мэнкса, отправленного в федеральную тюрьму более десяти лет назад за то, что сжег какого-то жалкого ублюдка на глазах у доброй дюжины свидетелей.
— Никакой он не крупняк, — сказал Хикс. — Убил всего одного чувака.
— Гм… гм!  Он хуже Джона Уэйна Стейси. Он убивал детей, типа, всех видов. Всех  видов. У него был дом, где он этим занимался. Он развешивал на деревьях ангелочков, по одному для каждого зарезанного ребенка. Это потрясающе. Это, типа, жуткий символизм. Рождественские ангелочки. Это место назвали Санный Дом. Доходит? До тебя доходит, Хикс?
— Нет.
— Типа, он их там угробил?  А когда сани Санта-Клауса скачут, вокруг, типа, лежат сугробы?  Теперь доходит? — сказала она.
— Нет. — Он не понимал, какое отношение имел Санта-Клаус к типу вроде Мэнкса.
— Сам дом сожжен, но елочные игрушки по-прежнему там, висят на деревьях, как память. — Она дернула завязку своего халата. — Серийные убийцы меня возбуждают. Только и думаю, на какое паскудство пошла бы, чтобы они меня не убили. Пойди и снимись с ним, а потом отправь мне снимок по почте. И типа напиши мне, что ты сделаешь, если я для тебя не разденусь.
Он не видел смысла спорить с такого рода рассуждениями, к тому же ему все равно надо было отправляться в обход. Кроме того, если этот тип убил многих людей, то, может, стоит сделать с ним снимок, чтобы добавить к своей коллекции. Хикс уже сделал несколько забавных фотографий, но чувствовал, что было бы неплохо обзавестись снимком с серийным убийцей, чтобы продемонстрировать свою более темную, более серьезную сторону.
В лифте наедине с собой Хикс навел пистолет на свое отражение и сказал: «Или это будет у тебя во рту, или мой большой  перец». Репетируя свое послание Саше.
Все было хорошо, пока не ожила его рация и его дядя не сказал: «Эй, тупица, продолжай играть с этой пушкой, может, сам себя пристрелишь, и мы наймем кого-нибудь, кто будет реально делать эту чертову работенку».
Он забыл, что в лифте стоит камера. Счастье еще, что скрытого микрофона там не было. Хикс сунул свой пистолет калибра 0,38 обратно в кобуру и опустил голову, надеясь, что поля шляпы скрывают его лицо. Он выждал десять секунд, борясь с гневом и смущением, затем нажал на своей рации кнопку ГОВОРИТЬ, намереваясь выдать что-нибудь реально грубое,  что разом заткнуло бы старого гада. Но взамен ему удалось только выдавить: «Вас понял», — прищемленным писклявым голоском, который он ненавидел.
Дядя Джим устроил его на эту работу охранником, скрыв преждевременный уход Хикса из средней школы, а также арест за пьянство в общественном месте. Хикс проработал в больнице всего два месяца и уже дважды схлопотал выговор, один раз за опоздание, другой — за то, что не ответил на вызов по рации (в то время была его очередь сидеть в кресле со стременами). Дядя Джим уже сказал, что, если случится третий выговор, прежде чем он отработает полный год, им придется с ним распрощаться.
У дяди Джима был безупречный послужной список — вероятно, потому, что от него только и требовалось, что сидеть в офисе службы безопасности шесть часов в день и следить одним глазом за мониторами, другим тем временем просматривая мягкое порно. Тридцать лет смотреть телевизор за четырнадцать долларов в час и все социальные льготы. За тем же самым охотился и сам Хикс, но, если он потеряет работу охранника — снова схлопотав выговор, — ему, возможно, придется вернуться в «Макдоналдс». Это было бы плохо. Устроившись в больницу, он покончил с шикарной  работой у окна обслуживания автомобилистов, и мысль снова начинать с нижней ступени была ему отвратительна. Хуже того, тогда, вероятно, пришел бы конец и Саше, ее ключу от аптечного шкафчика и всему тому веселью, которое они получали, по очереди усаживаясь в кресло со стременами. Саше нравилась форма Хикса; он не думал, что она чувствовала бы то же самое к облачению официанта «Макдоналдса».
Хикс достиг подвального этажа и, сгорбившись, вылез наружу. Когда двери лифта закрылись, он повернулся, ухватился за промежность и послал закрытым дверям влажный воздушный поцелуй.
— Пососи мне яйца, толстозадый  гомик, — сказал он. — Бьюсь об заклад, тебе это понравится! 
В половине двенадцатого ночи в подвале было не очень-то оживленно. Большинство ламп были выключены, горело лишь по одной потолочной люминесцентной лампе через каждые пятьдесят футов — одна из новых мер жесткой экономии в больнице. Единственным пешеходом там был какой-то случайный тип, забредший с парковки на другой стороне улицы через подземный переход.
Там же была припаркована самая ценная собственность Хикса — черный «Транс-Ам» с обивкой под зебру и синими неоновыми лампами, установленными в шасси, так что когда он с ревом несся по дороге, то один в один походил на НЛО из «Инопланетятина». Еще кое-что, от чего придется отказаться, если он потеряет эту работу. Ни в коем разе не смог бы он вносить за него платежи, подавая гамбургеры. Саша любила миловаться с ним в «Транс-Аме». Она с ума сходила по животным, и сиденья, покрытые мехом под зебру, раскрывали ее с необузданной стороны.
Хикс думал, что серийный убийца лежит в морге, но оказалось, что его уже доставили в анатомический театр. Один из врачей начал с ним работать, а затем оставил его там, чтобы закончить завтра. Хикс включил свет над столами, но остальную часть помещения оставил в темноте. Он задернул занавеску на оконце в двери. Задвижек там не было, но он втолкнул под дверь распорку, насколько она входила, чтобы никто не мог случайно туда забрести.
Тот, кто работал над Чарли Мэнксом, накрыл его простыней перед уходом. Сегодня вечером его тело было в театре единственным, и его каталка стояла под плитой с надписью hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae . Хикс собирался когда-нибудь поискать ее в Гугле и узнать, какого черта она означает.
Он сдернул простыню до лодыжек Мэнкса, посмотрел. Грудная клетка была распилена, а потом зашита грубой черной нитью. Разрез был Y-образным и расширялся вниз, к тазовым костям. Пенис у Чарли Мэнкса был длинным и тощим, как кошерная сосиска. У него был ужасный прикус, так что его коричневые кривые зубы впивались в нижнюю губу. Глаза у него были открыты, и он, казалось, смотрел на Хикса в какой-то бессмысленной зачарованности.
Хиксу это не очень понравилось. Хикс видел немало мертвецов, но глаза у них обычно были закрыты. А если не закрыты, то имели какой-то молочный вид, словно что-то в них прокисло: сама жизнь, возможно. Но эти глаза казались яркими и настороженными, глазами живого, а не мертвого. В них было жадное, птичье любопытство. Нет, Хикса это ничуть не привлекало.
По большей части, однако, мертвецы Хикса не тревожили. Он и темноты не боялся. Он немного боялся дядю Джима, его тревожило, когда Саша норовила засунуть палец ему в задницу (она настаивала, что это должно ему понравиться), и ему снились повторяющиеся кошмары о том, как он оказывается на работе без штанов, блуждает по залам с хлопающим по бедрам членом, а люди поворачиваются, чтобы поглазеть. Вот и все, что касалось его страхов и фобий.
Он не вполне понимал, почему Мэнкса не убрали обратно в ящик, потому что с грудной полостью, похоже, было покончено. Но когда Хикс усадил его — он прислонил его к стене, уложив длинные тощие руки у него в паху, — то увидел на затылке изогнутую пунктирную линию, нарисованную маркером. Правильно. Хикс читал в той статье у Саши, что на протяжении последних шести лет Мэнкс то впадал в кому, то выходил из нее, поэтому врачам, естественно, хотелось покопаться у него в голове. Кроме того, кто не хотел бы взглянуть на мозг серийного убийцы? Вероятно, там таилась какая-нибудь медицинская статья.
Инструменты для вскрытия — пила, щипцы, резаки для ребер, костный молоток — лежали на стальном лотке на колесиках рядом с трупом. Сначала Хикс думал вручить Мэнксу скальпель, который для серийного убийцы выглядел вполне уместно. Но тот оказался слишком маленьким. По одному его виду можно было сказать, что он не будет смотреться на снимке, который он сделает своей дерьмовой телефонной камерой.
Костный молоток — совсем другое дело. Это был большой серебряный молоток, с головкой в форме кирпича, но суженной с одной стороны, причем задний край был острым, как тесак для разделки мяса. На другом конце ручки имелся крюк, с помощью которого поддевают край черепа и снимают его, словно крышку с бутылки. Костный молоток — это хардкор,  это круто. 
У Хикса ушла минута, чтобы приладить его в руку Мэнксу. Он поморщился при виде омерзительно длинных ногтей Мэнкса, расщепленных на концах и желтых, как его чертовы зубы. Он походил бы на этого актера из фильма «Чужой», Лэнса Хенриксена, если бы Хенриксену обрили голову, а затем пару раз ударили угловатой палкой. Кроме того, у Мэнкса были тощие, розовато-белые, обвисшие груди, к ужасу Хикса напомнившие ему о том, что скрывалось под бюстгальтером у его собственной матери.
Выбрав для себя костную пилу, Хикс обхватил рукой плечи Мэнкса. Мэнкс осел, его большая лысая голова прижалась к груди Хикса. Это было хорошо. Теперь они были похожи на изрядно подзаправившихся собутыльников. Хикс вытащил из футляра свой мобильник и протянул его подальше от себя. Он прищурился, скорчил угрожающую гримасу и сделал снимок.
Он опустил труп и посмотрел на телефон. Снимок не удался. Хикс хотел выглядеть опасным, но болезненное выражение у него на лице позволяло предположить, что Саша все-таки до конца просунула мизинец ему в задницу. Он думал о пересъемке, как вдруг услышал громкие голоса прямо за дверью зала аутопсии. Одно ужасное мгновение ему казалось, что первый голос принадлежит дяде Джиму:
— …да, маленький ублюдок вляпался в это дерьмо. Он понятия не имеет…
Хикс набросил на тело простыню, меж тем как сердце у него колотилось так, словно кто-то вел скоростную стрельбу из «Глока». Эти голоса остановились прямо за дверью, и он был уверен, что их хозяева вот-вот начнут ее толкать, пытаясь войти. Он был на полпути к двери, чтобы вытащить распорку, когда понял, что все еще держит костную пилу. Дрожащей рукой он положил ее на тележку с инструментами.
Он уже приходил в себя, когда направился обратно к двери. Второй человек смеялся, а первый снова заговорил:
— …выдернут все четыре моляра. Дадут подышать севофлураном, и он ни черта не заметит, когда ему будут крушить зубы. Но когда очнется, то почувствует, будто его трахнули в рот лопатой…
Хикс не знал, кому собираются удалять зубы, но стоило ему послушать этот голос немного дольше, и он понял, что это был не дядя Джим, а какой-то старый ублюдок, говоривший скрипучим голосом старого ублюдка. Он подождал, пока не услышал, как двое мужчин уходят, потом нагнулся и вытащил распорку из-под двери. Досчитал до пяти, затем выскользнул наружу. Хиксу надо было выпить воды и вымыть руки. Он все еще слегка дрожал.
Чтобы успокоиться, он долго прогуливался, глубоко дыша. Когда наконец он достиг мужского туалета, ему надо было не только выпить воды, но и облегчить кишечник. Хикс уселся на инвалидный унитаз, где было просторнее ногам. Сидя там и сбрасывая бомбы, он отправил Саше свое фото с Мэнксом, приписав: НАГНИСЬ И СКИНЬ ШТАНЫ. ПАПОЧКА ИДЕТ С ПИЛОЙ. ЕСЛИ НЕ СДЕЛАЕШЬ ЧТО ГОВОРЮ, ТЫ БЕШЕНАЯ СУКА. ЖДИ МЕНЯ В КОМНАТЕ ПЫТОК.
Но к тому времени, когда Хикс склонился над раковиной, шумно хлебая воду, у него появились тревожные мысли. Он так испугался голосов в коридоре, что теперь не мог вспомнить, оставил ли тело в том же положении, в каком его нашел. Хуже того: ему пришла ужасная мысль, что он оставил костный молоток в руке у Чарли Мэнкса. Если утром это обнаружится, то какому-нибудь проныре-врачу, вероятно, захочется узнать, в чем дело, и можно поспорить на что угодно, что дядя Джим примется поджаривать всех сотрудников. Хикс не был уверен, сможет ли он справиться с таким давлением
Он решил пройти обратно в анатомический театр и убедиться, что убрал за собой должным образом.
Он остановился у двери, чтобы заглянуть в оконце, но лишь обнаружил, что оставил занавеску задернутой. Это надо было исправить прямо сейчас. Хикс приоткрыл дверь и нахмурился. Спеша убраться из анатомического театра, он выключил все лампы… не только лампы над каталками, но и охранные лампы, всегда горевшие по углам комнаты и над столом. В комнате пахло йодом и бензальдегидом. Хикс предоставил двери со вздохом закрыться и стоял, окруженный темнотой.
Он водил рукой по выложенной кафельной плиткой стене, нащупывая выключатели, когда услышал в темноте скрип колес и легкий звон металла о металл.
Хикс застыл и слушал, а в следующий миг почувствовал, что кто-то бросается на него через комнату. Это не было ни звуком, ни чем-то видимым. Это было нечто, что он чувствовал кожей, ощущением в барабанных перепонках, как при изменении давления. Живот у него стал водянистым и заболел. До этого он протягивал правую руку к выключателю. Теперь он опустил ее, нащупывая пистолет. Он его частично вытащил, когда что-то просвистело в темноте и его ударило в живот чем-то, что показалось ему алюминиевой бейсбольной битой. Он согнулся с гавкающим звуком. Пистолет скользнул обратно в кобуру.
Дубинка отошла прочь и вернулась. Она угодила Хиксу в левый висок, над ухом, развернув его на каблуках и свалив с ног. Он упал спиной вперед, из самолета, понесся вниз через морозное ночное небо, падая и падая, изо всех сил стараясь закричать и не производя ни звука, потому что из его легких был выбит весь воздух.

* * *

Когда Эрнест Хикс открыл глаза, над ним, застенчиво улыбаясь, склонялся какой-то человек. Хикс открыл рот, чтобы спросить, что случилось, и тогда боль хлынула ему в голову, и он повернул лицо и облевал этому типу все его черные туфли. Желудок исторг его ужин — цыпленка генерала Гау — остро пахнущей струей.
— Я дико  извиняюсь, — сказал Хикс, когда потуги прекратились.
— Все в порядке, сынок, — сказал врач. — Не пытайся вставать. Мы собираемся поднять тебя в травматологию. Ты получил сотрясение мозга. Хочу убедиться, что у тебя не проломлен череп.
Но к Хиксу возвращалось все, что случилось, тот тип в темноте, ударивший его металлической дубинкой.
— Какого хрена? — вскричал он. — Что за черт?  Мой пистолет… Кто-нибудь видел мой пистолет?
Врач — на его бейджике значилось СОФЕР — положил руку Хиксу на грудь, чтобы не дать ему сесть.
— Думаю, он пропал, сынок, — сказал Софер.
— Не пытайся встать, Эрни, — сказала Саша, стоя в трех футах и глядя на него с выражением, которое можно было приблизительно описать как ужас. Рядом с ней стояли несколько других медсестер, все бледные и напряженные.
— О Боже. Боже мой. Украли мой пистолет. Больше ничего не прихватили?
— Только твои штаны, — сказал Софер.
— Только мои — что? Что,  черт возьми?
Хикс повернул голову, чтобы посмотреть вниз, и увидел, что он голый от пояса и ниже и его член выставлен напоказ перед врачом, Сашей и другими медсестрами. Хикс подумал, что его снова вырвет. Это было похоже на дурной сон, который иногда ему снился, о том, как он появляется на работе без штанов и все на него смотрят. У него вдруг возникла мучительная мысль, что больной мудак, сорвавший с него штаны, быть может, засунул палец ему в задницу, как всегда угрожала сделать Саша.
— Он ко мне прикасался? Черт, он прикасался ко мне? — крикнул Хикс.
— Мы не знаем, — сказал врач. — Наверное, нет. Он, наверное, просто не хотел, чтобы ты встал и преследовал его, и решил, что ты не побежишь за ним, если будешь голым. Очень может быть, что он взял твой пистолет только потому, что он был у тебя в кобуре на поясе.
Этот тип хотя бы не взял его рубашку. Он прихватил ветровку Хикса, но не рубашку.
Хикс заплакал. Он пукнул: влажный, свистящий звук. Никогда он не чувствовал себя таким несчастным.
— Боже мой. Боже мой. Что, черт побери, творится с людьми? — крикнул Хикс.
Доктор Софер покачал головой:
— Кто знает, что это парень подумал. Может, чего-то испугался. Может, он просто какой-то больной подонок, которому понадобился единственный в своем роде трофей. Пусть об этом беспокоятся копы, а я хочу сосредоточиться только на тебе.
— Трофей? — вскричал Хикс, воображая свои штаны, повешенные на стену в картинной раме.
— Думаю, да, — сказал доктор Софер, оглядываясь через плечо на комнату. — Единственная причина, которую я могу придумать, чтобы кому-то понадобилось прийти сюда и украсть тело известного серийного убийцы.
Хикс повернул голову — в ней ударил гонг, наполнив его череп темными реверберациями — и увидел, что каталка стоит посреди комнаты и кто-то умыкнул с нее труп. Он снова застонал и закрыл глаза.
Он услышал быстрое клацанье каблуков, приближавшееся по коридору, и подумал, что узнает гусиную походку дяди Джима, выбравшегося из-за своего стола и не обрадованного случившимся. Не было никаких логических оснований его опасаться. Хикс стал здесь жертвой, он, черт возьми, подвергся нападению . Но, одинокий и несчастный в своем единственном убежище — в темноте за веками, — он чувствовал, что логика не имеет к этому отношения. Дядя Джим приближался, а вместе с ним приближался и третий выговор, готовый обрушиться, как серебряный молоток. Его буквально застали со спущенными штанами, и он понимал, что — по крайней мере, в одном смысле — ему уже никогда больше не суждено влезть в те же штаны охранника.
Все пропало, все было отнято в один миг, в тенях прозекторской: хорошая работа, славные деньки с Сашей, кресло со стременами, угощения из аптечного шкафчика и забавные фотографии с трупами. Пропал даже его «Транс-Ам» с обивкой под зебру, хотя никто не знал об этом еще несколько часов; больной мудак, забивший его дубинкой до потери сознания, забрал себе ключи и уехал в нем.
Пропало. Все. Подчистую.
Пропало вместе с мертвым старым Чарли Мэнксом и никогда не вернется.

Плохая мать. 2012 г. — наши дни 

Реабилитационный центр Ламар, штат Массачусетс 2012 г.  

В начале Рождества, когда Вик МакКуин находилась в реабилитационном центре, отбывая свои двадцать восемь дней, Лу приехал к ней вместе с мальчиком. Елка в комнате отдыха сооружена была из проволоки и мишуры, и они втроем ели посыпанные сахарной пудрой пончики из супермаркета.
— Здесь все сумасшедшие, да? — спросил Уэйн без какой-либо робости — ее в нем никогда не было.
— Здесь все пьяницы, — сказала Вик. — Сумасшедших держали в прошлом заведении.
— Значит, это улучшение?
— Вертикальная мобильность, — сказал ему Лу Кармоди. — У нас в семье все отличаются вертикальной мобильностью.

Хэверхилл, штат Массачусетс 2012 г.  

Вик выпустили в середине января, впервые в своей взрослой жизни просохшую, и она приехала домой, чтобы посмотреть, как умирает ее мать, стать свидетельницей героических попыток Линды МакКуин завершить свою жизнь.
Вик помогала, покупала маме сигареты «Вирджиния Слимс», которые ей нравились, и курила их вместе с ней. Линда продолжала курить, даже когда у нее осталось только одно легкое. Рядом с кроватью стоял помятый зеленый баллон с кислородом, на боку которого над изображением красных языков пламени значилось слово ОГНЕОПАСНО. Линда прикладывала к лицу маску, чтобы глотнуть воздуха, затем опускала ее и затягивалась сигаретой.
— Все в порядке, верно? Тебя не тревожит… — Линда многозначительно ткнула пальцем в кислородный баллон.
— Что? Что ты разрушишь мою жизнь? — спросила Вик. — Слишком поздно, мама. Тебя опередили.
Вик ни дня не провела в одном доме с матерью после того, как навсегда ушла отсюда тем летом, когда ей исполнилось девятнадцать. Ребенком она не осознавала, как темно было внутри дома ее детства. Он стоял в тени высоких сосен и почти совсем не получал естественного освещения, так что даже в полдень приходилось включать свет, чтобы видеть, куда, черт возьми, ты идешь. В нем воняло сигаретами и мочой. К концу января ей отчаянно хотелось бежать. Темнота и нехватка воздуха заставляли ее думать о бельепроводе в Санном Доме Чарли Мэнкса.
— Нам надо поехать куда-нибудь на лето. Мы могли, как раньше, снять домик у озера. — Ей не нужно говорить: у озера Уиннипесоки. Оно всегда было просто озером, как будто не было никакого другого водоема, достойного упоминания, так же как город всегда означал Бостон. — Деньги у меня есть.
Не так уж много, собственно говоря. Она умудрилась пропить изрядную часть своих заработков. То же, что не пропила, было съедено судебными издержками или выплачено различным учреждениям. Но было еще достаточно, чтобы она оставалась в лучшем финансовом положении, чем среднестатистический выздоравливающий алкоголик с татуировками и судимостями. Да и будет больше, если она сможет закончить очередную книжку «ПоискоВика». Иногда ей казалось, что здоровой и трезвой она стала лишь для того, чтобы закончить очередную книжку, да поможет ей Бог. Она должна была сделать это ради сына, но все было не так.
Линда ответила хитрой и ленивой улыбкой, говорившей об известном им обеим обстоятельстве: до июля она не протянет и этим летом будет отдыхать в трех кварталах отсюда, на кладбище, где похоронены ее старшие сестры и родители. Но вслух сказала:
— Конечно. Захвати своего мальчика у Лу, возьми его с собой. Я хотела бы провести какое-то время с этим малышом… если ты не думаешь, что это пойдет ему во вред.
Вик возражать не стала. Она достигла восьмого этапа своей программы и приехала в Хэверхилл, чтобы загладить вину. Много лет она не хотела, чтобы Линда общалась с Уэйном, была частью его жизни. Она с удовольствием ограничивала контакты своей матери с мальчиком, чувствовала, что обязана защищать Уэйна от Линды. Сейчас ей хотелось, чтобы нашелся кто-то, кто защитил бы Уэйна от нее самой. Ей надо было загладить вину и перед ним.
— Ты могла бы и отца своего познакомить с его внуком, пока то да се, — сказала Линда. — Он там же, ты знаешь. В Довере. Это недалеко от озера. По-прежнему занимается взрывами. Знаю, он будет рад познакомиться с мальчиком.
Вик не возразила и на это. Нужно ли ей было загладить вину и перед Кристофером МакКуином? Иногда она думала, что да… А потом вспоминала, как он промывал под холодной водой ободранные костяшки пальцев, и отбрасывала эту мысль.
Всю весну шли дожди, держа Вик внутри хэверхиллского дома наедине с умирающей женщиной. Иногда дождь лил так сильно, что это было все равно что оказаться запертой внутри барабана. Линда отхаркивала в резиновую плевательницу жирные сгустки испещренной красным мокроты и на слишком большой громкости смотрела «Пищевую сеть». Уход — выход — стал казаться чем-то отчаянно необходимым, вопросом выживания. Закрывая глаза, Вик видела плоскую протяженность озера на закате и стрекоз размером с ласточек, скользящих над поверхностью воды.
Но она не решались ничего там снять, пока однажды ночью из Колорадо не позвонил Лу и не предложил, чтобы Уэйн и Вик провели лето вместе.
— Малышу нужна его мама, — сказал Лу. — Ты не думаешь, что пора?
— Я бы хотела этого, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы голос у нее звучал ровно. Было больно дышать. Прошли добрые четыре года с тех пор, как они с Лу перестали жить вместе. Она не могла переварить, что он так безоглядно ее любит, а она так скудно на это отвечает. Ей приходилось выдавать себя по кусочку.
Но одно дело было порвать с Лу, и совсем другое — перестать общаться с мальчиком. Лу сказал, что малышу нужна мать, но Вик думала, что ей Уэйн нужен больше. Мысль провести с ним лето — начать снова, сделать еще одну попытку стать матерью, которой заслуживает Уэйн, — вызывала у Вик вспышки паники. И вспышки ярко мерцающей надежды. Ей не нравилось испытывать чувства такой силы. Это напоминало ей о безумии.
— А ты-то сам не против? Доверить его мне? После всего того дерьма, что я натворила?
— Ой, чуня, — сказал он. — Если ты готова вернуться на ринг, то и он готов залезть на него вместе с тобой.
Вик не стала напоминать Лу, что когда люди поднимаются вместе на ринг, то обычно затем, чтобы выколачивать друг из друга дерьмо. Может быть, это была не такая уж плохая метафора. Бог свидетель, у Уэйна было много веских причин для желания адресовать ей несколько раундхаусов. Если Уэйну нужна боксерская груша, Вик готова принимать удары. Это даст ей возможность загладить свою вину, переменить все к лучшему.
Ей хотелось таких перемен … Как же она любила это слово. Ей нравилось улавливать в его звучание некоторое сходство со словом аминь .
Она начала лихорадочно подыскивать место, где провести лето, которое соответствовало бы картинке у нее в голове. Если бы у нее по-прежнему был ее «Роли», она, возможно, нашла бы прекрасное место за несколько минут, за одну быструю поездку через Краткопуток и обратно. Конечно, теперь она знала, что никаких поездок по мосту «Короткого пути» никогда не было. Она узнала правду о своих поисковых вылазках, пока пребывала в Колорадской психиатрической больнице. Здравый рассудок представлялся ей хрупкой вещицей, бабочкой, обхваченной ладонями, которую она носит с собой повсюду, опасаясь того, что случится, если она ее отпустит — или окажется небрежной и раздавит ее.
Без «Короткого пути» Вик приходилось полагаться на Гугл — так же, как и всем остальным. Только к концу апреля она нашла то, что хотела, — уединенный коттедж с фасадом длиной в сто футов, собственным причалом, плотом и каретным сараем. Все находилось на одном этаже, поэтому Линде не придется подниматься по лестницам. К этому времени Вик отчасти по-настоящему верила, что мать поедет с ними, что перемены к лучшему произойдут. Для инвалидного кресла Линды даже имелся пандус, шедший вокруг задней части дома.
Риелтор прислал ей с полдюжины полноформатных глянцевых проспектов, и Вик забралась на постель матери, чтобы посмотреть их вместе с ней.
— Видишь каретный сарай? Я там приберусь и устрою рисовальную студию. Спорить готова, там здорово пахнет, — сказала Вик. — Наверняка там пахнет сеном. Лошадьми. Странно, что у меня никогда не было конного периода. Думала, это непременный этап для избалованных девочек.
— Ни Крис, ни я никогда особо не старались избаловать тебя, Вики. Я боялась. Теперь я даже не думаю, что родитель в состоянии это сделать. Избаловать ребенка, я имею в виду. Я ничего не замечала, пока не стало слишком поздно. У меня вроде никогда не было большой склонности к воспитанию. Я настолько боялась поступить как-то не так, что почти никогда не поступала правильно.
Вик опробовала у себя в голове несколько разных ответов. И у меня то же самое,  звучал один. Ты сделала все, что могла… а это больше, чем я могу сказать о себе,  гласил другой. Ты любила меня изо всех сил. Я бы все отдала, чтобы вернуться и любить тебя сильней,  утверждалось в третьем. Но у нее куда-то пропал голос — перехватило горло, — а потом миг был упущен.
— Во всяком случае, — сказала Линда, — лошадь тебе была не нужна. У тебя был велосипед. Быстрейшая из Машин Виктории МакКуин. Он увозил тебя дальше, чем всякая лошадь. Знаешь, я его искала. Пару лет назад. Думала, твой отец засунул его в подвал, и у меня возникла мысль, что я могла бы передать его Уэйну. Всегда думала, что это велосипед для мальчика. Но он пропал. Не знаю, куда он мог исчезнуть. — Она была спокойна, держала глаза полузакрытыми. Вик слезла с кровати. Но, прежде чем она успела добраться до двери, Линда сказала: — Ты не знаешь, что с ним случилось, а, Вик? С твоей Быстрейшей из Машин?
В ее голосе было что-то хитрое и опасное.
— Пропал, — сказала Вик. — Это все, что я знаю.
Мать сказала:
— Мне нравится этот коттедж. Твой дом у озера. Хорошее ты нашла место, Вик. Я так и знала, что у тебя получится. У тебя всегда это получалось. Находить.
Руки у Вик покрылись гусиной кожей.
— Отдохни, мама, — сказала она, направляясь к двери. — Я рада, что дом тебе нравится. Надо будет съездить туда в ближайшее время. Когда подпишу бумаги, он будет наш на все лето. Надо его опробовать. Провести там пару дней, вдвоем.
— Конечно, — сказала мать. — На обратном пути заглянем в «Террис Примо Субс». Возьмем молочные коктейли.
В комнате, и без того мрачной, быстро темнело, словно на солнце надвигались тучи.
— Фраппе, — грубым от волнения голосом сказала Вик. — Если хочешь молочный коктейль, надо поехать куда-нибудь в другое место.
Мать кивнула.
— Верно.
— В эти выходные, — сказала Вик. — Поедем туда в эти выходные.
— Тебе придется заглянуть в мой календарь, — сказала мать. — Может, у меня что-то запланировано.
Дождь прекратился на следующее утро, и вместо того чтобы в предстоящие выходные отвезти мать на озеро Уиннипесоки, в первый ясный и теплый день мая Вик отвезла ее на кладбище и похоронила.

* * *

Позвонив Лу в час ночи по восточному времени, то есть в одиннадцать по горному, она сказала:
— Как ты думаешь, чем он захочет заниматься? Впереди два месяца. А я не знаю, смогу ли развлекать Уэйна хотя бы два дня.
Лу, казалось, был совершенно сбит с толку ее вопросом.
— Ему одиннадцать. С ним просто. Я уверен, что ему понравится все то, что нравится тебе. Тебе что нравится?
— «Мейкерс Марк».
Лу издал жужжащий звук.
— Знаешь, я, кажется, больше склоняюсь к теннису.
Она купила теннисные ракетки, не зная, умеет ли Уэйн играть. Она сама так долго не играла, что даже забыла, как там ведется счет. Помнила только, что даже если у тебя ничего нет, при тебе все равно остается любовь.
Она купила купальники, шлепанцы, солнечные очки, фрисби. Купила лосьон для загара, надеясь, что ему не захочется проводить много времени на солнце. В перерыве между сумасшедшим домом и центром реабилитации Вик полностью покрыла себе руки и ноги татуировками, а избыток солнца делал их чернила ядовитыми.
Она предполагала, что Лу прилетит на восточное побережье вместе с сыном, и удивилась, когда Лу дал ей номер рейса, которым летит Уэйн, и попросил ее позвонить, когда тот доберется
— Он когда-нибудь летал один?
— Он вообще никогда не летал, но я об этом не беспокоюсь. Чуня . Малыш вполне может за себя постоять. Чем уже какое-то время и занимается. Ему, типа, можно дать хоть двенадцать, хоть пятьдесят. По-моему, он больше радуется самому полету, а не тому, куда прилетит. — За этим последовало неловкое, смущенное молчание. — Прости. Получилось совсем уж безмозгло, я не хотел.
— Да ладно, Лу, — сказала она.
Ее это не задело. Ни Лу, ни Уэйн не могли сказать ничего такого, что бы ее огорчило. Она все это заслужила. Долгие годы ненавидя собственную мать, Вик никогда не думала, что сама будет еще хуже.
— Кроме того, он на самом деле отправится не один. Он поедет с Хупером.
— Хорошо, — сказала она. — Но он -то что ест?
— Обычно все, что лежит на полу. Пульт дистанционного управления. Нижнее белье. Коврик. Он вроде тигровой акулы из «Челюстей». Той, что Дрейфус скрывает в подвале рыбака. Вот почему мы зовем его Хупером. Помнишь ту тигровую акулу? У которой в желудке обнаружили номерной знак?
— Я «Челюсти» ни разу не видела. Нарвалась только на какой-то сиквел по ТВ, когда была на реабилитации. На тот, что с Майклом Кейном.
Снова последовало молчание, на этот раз исполненное благоговейного ужаса и недоумения.
— Господи. Неудивительно, что долго мы не протянули, — сказал Лу.
В шесть утра тремя днями позже она стояла у окна на цокольном этаже аэропорта Логан, глядя, как «Боинг-727» Уэйна выруливает через стоянку на взлетно-посадочную полосу. Пассажиры выходили из туннеля и устремлялись мимо нее безмолвными группами, катя за собой ручную кладь. Толпа редела, а она старалась не подпускать к себе никакого беспокойства — где же он, черт возьми? Может, Лу напутал с номером рейса? Уэйн еще даже не под ее опекой, а она уже облажалась… как вдруг малыш наконец вышел, обхватив свой рюкзак, словно это был его любимый плюшевый мишка. Он бросил его на пол, а Вик обняла его, засопела в ухо, стала хватать его губами за шею, пока он со смехом не крикнул, чтобы она его отпустила.
— Понравилось летать? — спросила она.
— Так понравилось, что я заснул, как только мы взлетели, и все пропустил. Десять минут назад я был в Колорадо — и вот я здесь. Разве это не безумие? Вдруг ни с того ни с сего так далеко перенестись?
— Так и есть. Совершенное безумие, — сказала она.
Хупер сидел в собачьей переноске размером с детскую кроватку, и им обоим пришлось немало потрудиться, чтобы стянуть его с ленточного транспортера. Изо рта у здоровенного сенбернара свисала слюна. Внутри клетки возле его лап лежали остатки телефонной книги.
— Что это было? — спросила Вик. — Обед?
— Он любит что-нибудь грызть, когда нервничает, — сказал он. — Совсем как ты.
Они поехали обратно в дом Линды, чтобы перекусить сэндвичами с индейкой. Хупер полакомился банкой собачьих консервов, одной из новых пар вьетнамок и теннисной ракеткой Вик, еще не вынутой из полиэтиленовой обертки. Даже при открытых окнах в доме пахло сигаретным пеплом, ментолом и кровью. Вик не терпелось отправиться в путь. Она собрала купальники, листы бристольского картона, свои туши и акварели, усадила в машину собаку и мальчика, которого любила, но — как она боялась — не знала или не заслуживала, и они нацелились на север, чтобы провести там лето.
«Вик МакКуин пытается быть матерью, часть II»,  — подумала она.
Их ждал «Триумф».

Озеро Уиннипесоки 18 июня  

В то утро, когда Уэйн нашел «Триумф», Вик сидела на причале с парой удочек, лесок которых никак не могла распутать. Эти удочки она обнаружила в чулане коттеджа — тронутые ржавчиной мощи восьмидесятых с монофильными лесками, спутавшимися в клубок размером с кулак. Вик вроде бы видела коробку со снастями в каретном сарае, и она отправила Уэйна поискать ее.
Она, сняв туфли и носки и опустив ноги в воду, сидела на краю причала и сражалась с узлом. Пробавляясь коксом — да, было у нее в жизни и такое, — она могла счастливо сражаться с каким-нибудь узлом целый час, наслаждаясь этим не меньше, чем сексом. Она играла  этот узел, словно Слэш, выдающий соло на гитаре.
Но через пять минут она это дело бросила. Нет смысла. В коробке со снастями найдется нож. Надо знать, когда имеет смысл стараться что-то распутать, а когда эту дрянь лучше просто разрезать.
Кроме того, от вспышек солнца на водной поверхности у нее болели глаза. Особенно левый. Левый глаз казался твердым  и тяжелым, словно был не из мягких тканей, а из свинца.
Вик распростерлась на жаре, ожидая возвращения Уэйна. Ей хотелось подремать, но каждый раз, начиная засыпать, она вдруг вздрагивала и пробуждалась, услышав у себя в голове песенку сумасшедшей.
Впервые Вик услышала песню сумасшедшей, находясь в психиатрической больнице в Денвере, куда попала после того, как спалила таунхаус. В песне сумасшедшей было всего четыре строки, но ни Боб Дилан, ни Джон Леннон, ни Байрон и ни Китс — никто и никогда не снизывал вместе четырех строк в такой глубоко проницательный и эмоционально точный стих.

Коль пою я эту песню, то никто здесь не уснет! 
Я сегодня в настроенье — ночь петь буду напролет! 
Вик жалеет, что не может, сев на байк, умчаться прочь! 
А ведь точно так могли бы сани Санты ей помочь! 

Эта песня разбудила ее в первый же вечер в клинике. Ее пела неизвестная женщина в какой-то палате строгой изоляции. И пела она ее не просто для собственного удовольствия, но обращалась с ней непосредственно к Вик словно с серенадой.
Сумасшедшая визжала-вопила свою песню по три-четыре раза в ночь, как правило, именно тогда, когда Вик погружалась в сон. Иногда сумасшедшая начинала так сильно смеяться, что не могла воспроизвести мелодию от начала до конца.
Вик тоже приходилось кричать. Она кричала, чтобы кто-нибудь заткнул эту мразь. Начинали вопить другие, всю палату охватывали крики, все кричали, требуя соблюдать тишину, дать им поспать, прекратить это безобразие. Вик кричала до хрипоты, пока не приходили черные мужчины в белых халатах, чтобы скрутить ее и вставить ей в руку иглу.
Днем Вик сердито рассматривала лица других пациенток, ища в них признаки вины и усталости. Но они все  выглядели виноватыми и усталыми. На сеансах групповой терапии она внимательно прислушивалась к другим, думая, что полуночная певица выдаст себя хриплым голосом. Но хриплые голоса были у всех  — из-за тяжелых ночей, плохого кофе и сигарет.
В конце концов наступил вечер, когда Вик перестала слышать сумасшедшую с ее сумасшедшей песней. Она решила, что ту перевели в другое крыло, в кои-то веки проявив заботу об остальных пациентках. Вик уже полгода как вышла из больницы, когда наконец узнала голос и поняла, кто был той сумасшедшей.
— Тот мотоцикл, что в гараже, — он наш? — спросил Уэйн. И, прежде чем она успела разобраться с этим вопросом, сказал: — Что это ты поешь?
Она не замечала, что напевает ту песенку себе под нос, вплоть до самого этого мига. Исполняемая мягким голосом, она звучала гораздо лучше, чем раньше, когда Вик, заходясь смехом, визжала ее в психушке.
Вик села, потирая лицо.
— Не знаю. Ничего.
Уэйн окинул ее темным сомневающимся взглядом.
Он вышел на причал семенящим, затрудненным шагом, а Хупер, ссутулившись, брел позади него, как ручной медведь. Уэйн нес большой побитый желтый ящик с инструментами, ухватившись за ручку обеими руками. Когда он одолел треть пути, хватка его разжалась и ящик с грохотом упал. Причал содрогнулся.
— Вот, нашел коробку со снастями, — сказал Уэйн.
— Это не коробка со снастями.
— Ты же сказала — поискать коричневую коробку.
— А это желтый ящик.
— Здесь есть коричневые пятна.
— Это ржавые  пятна.
— Ну? И что? Ржавчина же коричневая.
Он открыл защелку ящика с инструментами, откинул крышку, хмуро посмотрел на содержимое.
— Запросто можно ошибиться, — сказала она.
— Может, это для рыбалки? — спросил он, вытаскивая любопытный инструмент. Он походил на лезвие тупой миниатюрной косы, достаточно маленькое, чтобы поместиться у него в ладони. — Форма как у крючка.
Вик знала, что это такое, хотя много лет ничего подобного не видела. Потом до нее наконец дошло, что сказал Уэйн, впервые ступив на причал.
— Дай-ка я посмотрю, что это за ящик, — сказала Вик.
Повернув его, она увидела набор, состоявший из ржавых плоскогубцев, манометра давления и старого ключа с прямоугольной головкой, на которой было выдавлено слово ТРИУМФ.
— Где ты это нашел?
— Лежало на сиденье того старого мотоцикла. Мотоцикл — он же вместе с домом?
— Покажи мне, — сказала Вик.

Каретный сарай 

В каретном сарае Вик была только раз, когда впервые осматривала дом и постройки. Она говорила матери, что приберется там и превратит его в студию. Пока, однако, ее карандаши и краски не продвинулись дальше шкафа в спальне, и каретный сарай оставался таким же загроможденным, как в день их приезда.
Это было длинное, узкое помещение, настолько заваленное разнообразным хламом, что по прямой линии до задней стены добраться было невозможно. В нескольких стойлах там когда-то держали лошадей. Вик очень нравился запах сарая — аромат бензина, земли, старого сухого сена и дерева, прокаленного и состаренного восьмьюдесятью периодами летней жары.
Будь Вик ровесницей Уэйна, она бы жила там в стропилах, среди голубей и белок-летяг. Но Уэйн, казалось, не был склонен к чему-то подобному. Уэйн не взаимодействовал с природой. Он снимал ее на свой айфон, а затем склонялся над экраном и тыкал в него пальцем. В озерном доме ему больше всего нравилось наличие Wi-Fi.
Не то чтобы он не хотел выходить под открытое небо. Он хотел оставаться в своем телефоне. Тот служил ему мостом, уводившим от мира, в котором его мама была сумасшедшей алкоголичкой, а папа — автомобильным механиком весом в триста фунтов, который недоучился в средней школе и, согласно комиксовым конвенциям, в Хэллоуин надевал костюм Железного Человека.
Мотоцикл стоял в задней части каретного сарая, и, хотя на него был накинут забрызганный краской брезент, очертания его оставались вполне различимы. Вик заметила его, как только ступила через порог, и недоумевала, как могла не обратить на него внимания, когда просунула сюда голову в прошлый раз.
Но недоумение ее продлилось всего лишь миг. Никто лучше Вик МакКуин не знал, как легко может что-то важное затеряться среди обильного визуального беспорядка. Весь этот сарай походил на сцену, которую она могла бы нарисовать для одной из книжек серии «ПоискоВик». Найти свой путь к мотоциклу по лабиринту хлама — не задевая растяжек-ловушек, — и улизнуть! В самом деле, неплохой замысел, есть над чем подумать, что обтесать. Ни одну стоящую идею она не могла себе позволить игнорировать. Разве кто-нибудь другой смог бы?
Уэйн взялся за один угол брезента, она — за другой, и они вдвоем его откинули.
Байк был покрыт слоем грязи и опилок толщиной в четверть дюйма. Руль и приборы были затянуты паутиной. Передняя фара свободно свисала из своего гнезда на проводах. Запыленный бензобак в форме слезы был цвета клюквы и серебра, с вытисненным на нем хромом словом «Триумф».
Он походил на мотоцикл из старого байкерского фильма — не из байкерского фильма, полного голых сисек, размытых красок и Питера Фонды, но из какого-нибудь более старого, более прирученного мотоциклетного фильма, черно-белого, в котором много гонок и разговоров о Человеке. Вик уже его полюбила.
Уэйн провел рукой по сиденью, посмотрел на серый пушок у себя на ладони.
— Мы можем взять его себе?
Как будто он был приблудным котом.
Конечно, они не могли взять его себе. Он не был их собственностью. Он принадлежал старушке, сдававшей им этот дом.
И все же.
И все же Вик чувствовала, что он в некотором роде уже принадлежит ей.
— Сомневаюсь, чтобы он хотя бы ездил, — сказала она.
— Ну и что? — спросил Уэйн с небрежной уверенностью двенадцатилетнего мальчишки. — Почини его. Папа мог бы объяснить тебе, что да как.
— Твой папа уже объяснил мне, что да как.
Семь лет она пыталась быть девушкой Лу. Это не всегда было хорошо и никогда не было легко, но у них в гараже случались счастливые дни, когда Лу чинил байки, Вик раскрашивала их аэрозольными красками, по радио звучал «Звуковой сад», а в холодильнике стояли холодные бутылки пива. Она вместе с ним ползала вокруг мотоциклов, светила ему и задавала вопросы. Он рассказывал ей о свечах, тормозных тросах, коллекторах отработанных газов. Тогда ей нравилось находиться рядом с ним и почти нравилось быть самой собой.
— Значит, ты думаешь, мы можем его взять? — снова спросил Уэйн.
— Он принадлежит старой даме, которая сдает нам дом. Я могу спросить, не продаст ли она его.
— Готов поспорить, что она согласится, — сказал он и написал слово «НАШ»  на пыльном боку бензобака. — Какая старушка захочет втаскивать свою задницу на такую рухлядь?
— Такая, что стоит рядом с тобой, — сказала она, протягивая рядом с ним руку и стирая ладонью слово «НАШ» .
Пыль вспорхнула в столб солнечного света раннего утра и заметалась в нем золотистыми хлопьями.
Ниже того места, где было слово «НАШ» , Вик написала «МОЙ» . Уэйн поднял свой «айфон» и сделал снимок.

Хэверхилл 28 июня  

Каждый день после обеда у Зигмунда де Зута имелся час для себя, который он посвящал раскраске своих крошечных солдатиков. Это был его любимый час дня. Он слушал Берлинский оркестр, исполнявший секстет Фробишера, «Облачный атлас», и раскрашивал гуннов, одевая их в каски XIX века, шинели с фалдами и противогазы. На листе фанеры размером шесть на шесть футов у него была устроена миниатюрная диорама, представлявшая собой акр земли под Верденом: протяженность пропитанной кровью почвы, сожженных деревьев, запутанных кустарников, колючей проволоки и трупов.
Зиг гордился тем, как тщательно он работает кисточкой. Он рисовал золотую тесьму на эполетах, микроскопические латунные пуговицы на шинелях, пятна ржавчины на касках. У него было такое чувство, что если его человечки будут хорошо раскрашены, то обретут живость, создающую впечатление, что они в любой миг могут начать двигаться по собственному усмотрению и атаковать линию французской обороны.
Он работал над ними в тот день, когда это наконец произошло, в тот день, когда они наконец начали двигаться.
Он раскрашивал раненого гунна, человечка, схватившегося за грудь, раскрыв рот в безмолвном крике. На конце кисточки у Зига была капелька красной краски, которой надо было нанести всплеск красного вокруг пальцев немецкого солдата, но когда он протянул руку, гунн попятился.
Зигмунд уставился на дюймового солдатика под ярким светом лампы на шарнирной стойке. Он снова потянулся кончиком кисти, а солдатик опять уклонился.
Зиг попытался в третий раз — да стой же ты тихо, маленький ублюдок,  подумал он, — и совсем промахнулся, даже близко не попал, оставив взамен алую черточку на металлическом щитке лампы.
И теперь двигался не только один этот солдатик. Теперь все они начали двигаться. Они подавались друг к другу, колеблясь, как огоньки свечей.
Зигмунд провел рукой по лбу, почувствовал там горячий и скользкий пот. Он глубоко вздохнул и уловил запах пряников.
«Инсульт, — подумал он. — У меня случился инсульт».
Только он подумал это по-нидерландски, потому что английский сейчас ускользал от него, хотя он говорил на английском как на родном, начиная с пятилетнего возраста.
Он потянулся к краю стола, чтобы подняться на ноги, — но промахнулся и упал. Зиг ударился об пол грецкого ореха правым боком и почувствовал, как что-то треснуло у него в бедре. Это что-то сломалось, как сухая палка под немецким сапогом. Весь дом содрогнулся от того, с какой силой он упал, и он подумал — по-прежнему по-нидерландски: «Жизель услышит и придет». 
— Hulp!  — крикнул он. — Ik heb een slag . — Это звучало как-то не так, но ему потребовалось время, чтобы понять, почему. Нидерландский. Она не поймет по-нидерландски. — Жизель! Я упал!
Она не приходила и никак не отзывалась. Он пытался понять, чем таким она могла заниматься, что не слышит его, потом подумал, не вышла ли она на улицу вместе с мастером по кондиционерам. Этот мастер, приземистый человечек по имени Бинг Имярек, заявился к ним в замызганном жиром комбинезоне, чтобы произвести гарантийную замену конденсационного змеевика.
Здесь, на полу, в голове у него вроде немного прояснилось. Когда он сидел на табурете, воздух начал казаться сырым и медленным, перегретым и немного приторным, с этим внезапным запахом пряников. Но здесь, внизу, он был прохладнее, и жизнь, казалось, налаживалась. Он увидел отвертку, которую не мог найти несколько месяцев, устроившуюся среди залежей пыли под верстаком.
Бедро у него было сломано. Он был уверен в этом и ощущал перелом, как горячую проволоку, вставленную под кожу. Но думал, что если бы смог встать, то сумел бы воспользоваться своим табуретом как импровизированным костылем, чтобы пробраться через всю комнату к двери и выйти в прихожую.
Возможно, ему удастся добраться до двери и позвать этого мастера по кондиционерам. Или Вик МакКуин, через улицу. Нет, это исключено: Вики уехала куда-то в Нью-Гемпшир с этим своим мальчиком. Нет — если он доберется до телефона на кухне, то просто позвонит в экстренные службы и будет надеяться, что Жизель найдет его до приезда неотложки. Он не хотел шокировать ее больше чем надо.
Зиг дотянулся своей длинной рукой до табурета и с трудом поднялся на ноги, стараясь, чтобы тяжесть не приходилась на левую ногу. Она все равно болела. Он слышал, как щелкает кость.
— Жизель! — снова крикнул он, и на этот раз его голос обратился в хриплый рев. — Gott dam,  Жизель!
Он оперся на табурет, держа обе руки на его краю, сделал долгий дрожащий вдох — и снова обонял рождественский пряничный запах. Он чуть не вздрогнул, настолько сильным и отчетливым был этот аромат.
Инсульт, снова подумал он. Вот что происходит, когда у человека инсульт. Мозг дает осечку, и ты ощущаешь запахи, которых нет, меж тем как мир вокруг скукоживается и тает, словно грязный снег под теплым весенним дождем.
Он повернулся лицом к двери, до которой было не больше двенадцати шагов. Дверь в его мастерскую была широко открыта. Он не мог себе представить, как Жизель, находясь хоть где-нибудь в доме, могла не слышать его криков. Она либо снаружи, рядом с шумным кондиционером, либо отправилась за покупками, либо мертва.
Он еще раз перебрал этот список возможностей — снаружи, рядом с шумным кондиционером, отправилась за покупками, мертва, — и встревожился, найдя третий вариант не вполне нелепым.
Приподняв табурет, он передвинул его вперед, опустил и кое-как шагнул вслед за ним. Теперь, когда он стоял, голова у него снова начинала кружиться, а мысли витали, как гусиные перья в теплом ветре.
В голове у него снова и снова прокручивалась какая-то песенка, застряв в идиотском цикле. Старушка проглотила мушку, приняв, наверно, за горбушку. За жизнь той взбалмошной старушки не дам теперь я и полушки . Только песенка становилась все громче, нарастала и нарастала, пока не стало казаться, что она звучит уже не у него в голове, но в воздухе вокруг него, доносится из прихожей.
— Старушка выпила слегка и проглотила паука — тот ерзает, щекочется, а ей загнуться хочется,  — пел этот голос, высокий, фальшивый и на удивление глухой, словно слышимый издалека, через вентиляционную шахту.
Зиг поднял взгляд и увидел человека в противогазе, двигавшегося мимо открытой двери. Человек в Противогазе держал Жизель за волосы и тащил ее по коридору. Жизель, казалось, не возражала. На ней было аккуратное голубое льняное платье и в тон ему голубые туфельки на шпильках, но, пока Жизель волочили, одна из туфелек сползла и упала с ноги. Человек в Противогазе намотал себе на кулак ее длинные каштановые волосы, тронутые сединой. Глаза у нее были закрыты, а узкое, худое лицо оставалось безмятежным.
Человек в Противогазе повернул голову и посмотрел на него. Зиг никогда не видел ничего более ужасного. Это было как в том фильме с Винсентом Прайсом, где ученый скрестил себя с насекомым. Его голова была черной резиновой грушей с блестящими линзами вместо глаз и уродливым клапаном вместо рта.
Что-то не так было в мозгу у Зига, что-то, может быть, худшее, чем инсульт. Может ли инсульт вызывать галлюцинации? Это же один из его раскрашенных гуннов, вышедший прямо из его диорамы мясорубки под Верденом, похищал его жену. Может, поэтому Зиг изо всех сил пытался удержаться на ногах. Гунны вторгались в Хэверхилл и обстреливали улицы снарядами с горчичным газом. Хотя пахло не горчицей. Пахло пряниками.
Человек в Противогазе поднял палец, давая понять, что скоро вернется, затем пошел дальше по коридору, таща Жизель за волосы. Он снова запел.
— Одна старушка не со зла,  — пел Человек в Противогазе, — однажды слопала козла. Открыла пасть — и все дела, взяла да слопала козла. Так жадность сучку довела! 
Зиг осел на табурет. Ноги — он не чувствовал своих ног. Подняв руку, чтобы утереть пот с лица, он ткнул пальцем себе в глаз.
По полу мастерской протопали сапоги.
Зигу потребовалось усилие воли, чтобы поднять голову. Было такое чувство, словно на макушке у него балансирует большая тяжесть, двадцатифунтовая чугунная чушка.
Уперев руки в бока, Человек в Противогазе стоял над моделью битвы при Вердене, глядя на испещренные воронками руины, переплетенные колючей проволокой. Зиг наконец узнал одежду этого типа: на нем был промасленный комбинезон мастера по ремонту кондиционеров.
— Человечки, маленькие человечки! — сказал Человек в Противогазе. — Люблю мелюзгу! Ни в скалы, что открыты, ни в чащи, где ни зги, на зверя не ходи ты — побойся мелюзги . — Он посмотрел на Зига и добавил: — Мистер Мэнкс говорит, что я рифмующий демон. А я говорю, что я просто поэт, а раньше этого не знал. Сколько лет вашей жене, мистер?
У Зига не было намерения отвечать. Он хотел спросить, что этот ремонтник сделал с Жизель. Но вместо этого он сказал:
— Я женился на ней в 1976 году. Моей жене пятьдесят девять. Она на пятнадцать лет моложе меня.
— Ну и хват же вы! Ограбили колыбельку. Детей нет?
— Нет. У меня в голове мурашки.
— Это севофлуран, — сказал Человек в Противогазе. — Я закачал его через ваш кондиционер. Я и так вижу, что у вашей жены никогда не было детей. Такие твердые маленькие сиськи. Я их потискал и могу доложить вам, что у рожавших женщин этаких сисек не бывает.
— Зачем вы это делаете? Почему вы здесь? — спросил Зиг.
— Вы живете через улицу от Вик МакКуин. И  у вас есть гараж на две машины, но всего один автомобиль, — объяснил ему Человек в Противогазе. — Мистер Мэнкс вот-вот вернется, и у него будет место для парковки. Колеса у «Призрака» крутятся, крутятся, колеса у «Призрака» крутятся день-деньской. 
Зиг де Зут начал замечать последовательность звуков — шипение, царапанье и глухой удар, — повторяющуюся снова и снова. Он не мог понять, откуда они исходят. Казалось, они пребывают у него в голове, как раньше какое-то время казалось, что пение Человека в Противогазе раздается у него в его голове. Шипение, царапанье, глухой удар — это теперь заменяло ему мысли.
Человек в Противогазе смотрел на него сверху вниз.
— А вот у Виктории МакКуин, похоже, парочка настоящих  материнских сисек. Вы их видели лично. Что вы  думаете об ее сиськах?
Зиг уставился на него. Он понимал, о чем спрашивает Человек в Противогазе, но не мог сообразить, как ответить на такой вопрос. Вик МакКуин было всего восемь лет; в сознании Зига она снова стала ребенком, девочкой с мальчишеским велосипедом. Время от времени она заходила к нему раскрашивать фигурки. Приятно было наблюдать за ее работой — она раскрашивала человечков с тихой преданностью, сузив глаза, как будто щурилась, заглядывая в длинный туннель и пытаясь увидеть, что там, на другом конце.
— Это же ее дом вон там, через улицу, верно? — спросил Человек в Противогазе.
Зиг не хотел ему говорить. Не хотел идти на коллаборационизм. Ему в голову пришло именно слово «коллаборационизм», а не «сотрудничество».
— Да, — услышал он собственный голос. Потом добавил: — Почему я вам это сказал? Почему я отвечаю на ваши вопросы? Я не коллаборационист.
— Это тоже севофлуран, — сказал Человек в Противогазе. — Вы не поверите,  какие вещи порой говорили мне люди, которым я давал подышать добрым старым пряничным дымом. Одна старушка, которой, самое меньшее, было шестьдесят пять лет от роду, сказала мне, что кончила всего раз в жизни, когда ей засадили в задницу. Шестьдесят пять лет! Тьфу,  да же? Будешь ли нежить, будешь ли тешить в шестьдесят пять лет!  — Он захихикал — это был невинный, захлебывающийся смех ребенка.
— Это сыворотка правды? — сказал Зиг. Ему потребовалось основательное усилие, чтобы озвучить этот вопрос: каждое слово было ведром с водой, которое приходилось с трудом доставать из глубокого колодца вручную.
— Не совсем, но этот газ, конечно, высвобождает подсознание. Размягчает его для внушения. Подождите, вот скоро ваша жена начнет приходить в себя. Станет лакомиться моим членом, словно это ее обед, а она пропустила завтрак. Она просто будет считать, что так и надо! Не беспокойтесь. Я не заставлю вас смотреть. К тому временем вы будете мертвы. Слушайте: где Вик МасКуин? Я целый день наблюдал за домом. Там, похоже, никого нет. Она что, уехала на лето, да? Это была бы досада. Для головы и зада!
Но Зигмунд де Зут не ответил. Он отвлекся. До него наконец дошло, что такое он слышал, что производило это шипение, это царапанье, этот глухой стук.
Это было вовсе не у него в голове. Это была пластинка, которую он слушал, секстет «Облачный атлас» в исполнении Берлинского оркестра.
Музыка кончилась.

Озеро Уиннипесоки Конец июня  

Когда Уэйн отправился в дневной лагерь, Вик начала работать над новой книжкой… и «Триумфом».
Ее редактор полагал, что, возможно, пришла пора для «ПоискоВика» на праздничную тему, и считал, что большим спросом могло бы пользоваться рождественское приключение. От этой мысли поначалу несло запахом скисшего молока, из-за чего Вик морщилась, испытывая к ней рефлекторное отвращение. Но, несколько недель так и этак повертев ее в уме, она поняла, каким беспощадно коммерческим окажется такой выпуск. Кроме того, она представляла себе, как мило будет выглядеть ПоискоВик в полосатой, как леденец, шапке и с таким же шарфом. Ей ни разу не пришло в голову, что у робота, созданного на основе двигателя мотоцикла «Вулкан», никогда не возникнет потребности в шарфе. Это будет правильно выглядеть . Она была рисовальщицей, а не инженером; реальностью можно было пренебречь.
В дальнем углу каретного сарая она расчистила место для своего мольберта и положила начало новой книжке. В первый день она проработала три часа, простым синим карандашом рисуя озеро с раскалывающимся льдом. ПоискоВик и его маленькая подруга Бонни хватаются друг за друга на плавающей льдине. Безумный Мебиус Стрипп подобрался к ним снизу, на подводной лодке, сработанной под Кракена, чьи щупальца выбрасывались вокруг них. По крайней мере, ей казалось,  что она рисует щупальца. Вик, как всегда, работала, включив музыку и отключив сознание, склоняя в задумчивости голову набок. Пока она рисовала, лицо у нее было гладким, лишенным складок, как у ребенка. И таким же безмятежным.
Она корпела над рисунком, пока у нее не свело руку, затем оставила работу и вышла на дневной свет, потянулась, заведя руки за голову, и прислушалась к хрусту в позвоночнике. Вошла в коттедж, налила себе стакан чая со льдом — об обеде Вик не беспокоилась, она вообще почти не ела, когда работала над книгой, — и вернулась в каретный сарай, чтобы обдумать, чему будет место на второй странице. Решила, что если она тем временем будет возиться с «Триумфом», то обдумыванию это не повредит.
Она собиралась ухлопать на мотоцикл час или около того, а затем вернуться к «ПоискоВику». Вместо этого она проработала три  часа и забрала Уэйна из лагеря на десять минут позже срока.
После этого она стала заниматься книгой по утрам, а мотоциклом — после полудня. Она приучилась ставить будильник, чтобы всегда забирать Уэйна вовремя. К концу июня она накопила целую стопку эскизных страниц и разобрала «Триумф» вплоть до двигателя и голой металлической рамы.
За работой она пела, хотя редко это осознавала.
— Коль пою я эту песню, то никто здесь не уснет! Я сегодня в настроенье — ночь петь буду напролет!  — пела она, когда работала над мотоциклом.
А работая над книгой, она пела:
— К Рождеству везет нас папа — сани Санты ждут там нас. К Рождеству везет нас папа, чтобы день прошел, как час. 
Но это была одна и та же песня.

Хэверхилл 1 июля  

Первого июля Вик с Уэйном поместили озеро Уиннипесоки в зеркало заднего вида и поехали обратно к дому ее матери в Массачусетсе. Теперь это был дом Вик. Она все время об этом забывала.
Лу летел в Бостон, чтобы провести четвертое вместе с Уэйном и впервые в жизни увидеть фейерверк в большом городе. Вик собиралась провести выходные в доме матери — теперь в своем доме — и постараться не пить, разбирая вещи мертвой женщины. У нее была мысль продать дом осенью и вернуться в Колорадо. Это стоило обсудить с Лу. Над «ПоискоВиком» она могла работать где угодно.
В коридоре маршрута 1, ведшем в Хэверхилл, движение было из рук вон плохим. Они застряли на дороге, под отдающимся головной болью небом с низко клубящимися облаками. Вик чувствовала, что никто не должен мириться с вот таким небом, оставаясь холодно трезвым.
— Тебя сильно тревожат призраки? — спросил Уэйн, пока они стояли на холостом ходу, ожидая, когда поедут автомобили перед ними.
— А что? Тебя пугает, что мы остановимся на ночь в доме бабушки? Если ее дух еще там, он не причинит тебе никакого вреда. Она тебя любила.
— Нет, — безразличным тоном сказал Уэйн. — Просто я знаю, что призраки любили с тобой поговорить, вот и все.
— Уже нет, — сказала Вик, меж тем как поток машин наконец поредел, и ей удалось проехать по правой полосе до поворота. — Уже все, малыш. Твоя мама повредилась умом. Вот почему мне пришлось лечь в больницу.
— Они были ненастоящими?
— Конечно, нет. Мертвые остаются мертвыми. Прошлое — это прошлое.
Уэйн кивнул.
— Кто это? — спросил он, глядя через двор, когда они свернули на подъездную дорогу.
Вик, задумавшись о привидениях, не обратила внимания на его вопрос и не заметила женщины, сидевшей у нее на крыльце. Когда Вик загнала машину на стоянку, посетительница поднялась на ноги.
На гостье были застиранные джинсы, распадающиеся на нити на коленях и бедрах, причем совсем не в соответствии с модой. В одной руке она держала сигарету, испускавшую бледную струйку дыма. В другой руке у нее была папка. У нее был тягучий, нервный взгляд наркоманки. Вик ни с чем не могла ее сопоставить, но была уверена, что знает ее. Она понятия не имела, кто это, но как-то чувствовала, что уже много лет ожидала появления этой женщины.
— Твоя знакомая? — спросил Уэйн.
Вик помотала головой. На какое-то время она лишилась дара речи. Большую часть последнего года Вик провела, крепко держась за здравомыслие и трезвость, словно старушка, сжимающая пакет с продуктами. Глядя во двор, она чувствовала, что дно у пакета начинает рваться.
Наркоманка в расползшихся джинсах «Чак Тейлор» вскинула руку в нервном, ужасно знакомом коротком взмахе.
Открыв дверцу машины, Вик вылезла и обошла капот, чтобы оказаться между Уэйном и этой женщиной.
— Могу я чем-то помочь? — прохрипела Вик. Ей требовался стакан воды.
— Надеюс-с-сс-ссс … — Голос у нее звучал так, словно она вот-вот чихнет. Лицо у нее потемнело, и она выдавила: — сь, да.   Он с-с-су- свободен.
— О чем вы говорите?
— О Приз-з-зраке, — сказала Мэгги Ли. — Он с-с-снова разъезжает п-п-по дорогам. Я думаю, ты должна вос-с-спользоваться с-с-своим мос-с-с том и попытатьс-с-ся найти его, Вик.

* * *

Она слышала, как Уэйн вылез из машины позади нее, как захлопнулась его дверца. Он открыл заднюю дверцу, и с заднего сиденья спрыгнул Хупер. Она хотела сказать ему вернуться в машину, но тогда она выдала бы свой страх.
Женщина улыбнулась ей. Ее лицо было отмечено невинностью и простой добротой, что для Вик очень живо ассоциировалось с сумасшествием. В психиатрической больнице она достаточно часто видела такие лица.
— Из-з-зз-з вини, — сказала гостья. — Я не хотела начинать с-с-с-с … — Теперь голос у нее звучал так, как будто ее могло вырвать. — …с-СС -с этого. Я Ммм-мм-мм  — о боже. Ммм-МММ-мм-мммм- МЭГГИ. С-с-сильно з-з-з-заикаюсь. Из-з-вини. Однажды мы с-с тобой пили чай. Ты поц-ц-царапала колено. Давно. Ты была не намного с-с-старше, чем твой с-су-сс-сс… — Она замолчала, глубоко вздохнула, попробовала еще раз. — Мальчик. Но, думаю, ты точно  долж-ж-жна это помнить.
Ужасно было слушать, как она пытается говорить, — все равно, что смотреть, как безногая женщина перетаскивает себя по тротуару. «Раньше она не заикалась так сильно»,  — подумала про себя Вик, в то же время оставаясь убежденной, что эта наркоманка — невменяемая и, возможно, опасная незнакомка. Оказалось, она в состоянии совмещать эти два понятия, совсем не чувствуя, что противоречит сама себе.
Наркоманка коснулась руки Вик, но ладонь у нее была горячей и влажной, и Вик быстро отстранилась. Вик посмотрела на руки девушки и увидела, что их испещряют множественные блестящие шрамы, похожие на оспины, — ожоги от сигарет. Некоторые из них были лиловато-розовыми, недавними.
Мэгги бросила на нее краткий взгляд, в котором смущение граничило с болью, но, прежде чем Вик смогла что-то сказать, Хупер, протиснувшись мимо, уткнулся носом в промежность Мэгги Ли. Мэгги засмеялась и оттолкнула его морду.
— Ой, ну и ну! У тебя ес-с-сть свой Йети. Какой милый, — сказала она. Она посмотрела поверх собаки на сына Вик. — А ты, должно б-б-быть, Уэйн.
— Откуда вы знаете его имя? — хриплым голосом спросила Вик, в голову которой пришла сумасшедшая мысль: «Фишки «Эрудита» не могут сообщать ей настоящих имен» .
— Ты посвятила ему свою первую ис-с-с-с… книгу , — сказала Мэгги. — Раньше все они были у нас в библиотеке. Я тебя обож-жжжжжжжж жала!
— Уэйн? Отведи Хупера в дом, — сказала Вик.
Уэйн свистнул, щелкнул пальцами, прошел мимо Мэгги, и собака неуклюже затрусила вслед за ним. Уэйн плотно закрыл дверь за ними обоими.
Мэгги сказала:
— Я всегда думала, что ты напишешь. Ты обещала. Гадала, подашш-ш-шь ли ты весточку, когда арестовали М-М-МУ-мммМэнкса, но потом подумала, что ты решила вычеркнуть его из своей жизни. Несколько раз я ч-ч-чуть тебе не написала, но с-с-сначала боялась, что твоя с-с-су… твои родные с-с-станут рас-с-с-с-спрашивать тебя обо мне, а потом подумала, что ты, м-мм-может быть, хочешь вычеркнуть из с-своей жизни и меня.
Она снова попыталась улыбнуться, и Вик увидела, что у нее недостает зубов.
— Мисс Ли. По-моему, вы что-то путаете. Я вас не знаю. И ничем не могу вам помочь, — сказала Вик.
Вик пугало именно ощущение, что все было ровно наоборот. Мэгги ничуть не путалась — лицо у нее так и блестело от сумасшедшей определенности. Если кто и путался, так это сама Вик. Она видела все это перед своим мысленным взором: темную прохладу библиотеки, пожелтевшие фишки «Эрудита», разбросанные на столе, бронзовое пресс-папье, похожее на пистолет.
— Если ты меня не знаешь, то откуда тебе известна моя фамилия? Я ее не называла, — сказала Мэгги, только с сильным заиканием — на то, чтобы вывести эту фразу наружу, потребовалось около полуминуты.
Вик подняла руку, требуя тишины, и отмела это заявление как нелепое. Конечно, Мэгги упомянула свою фамилию. Она назвала ее, когда представлялась, Вик в этом не сомневалась.
— Вижу, однако, что вам кое-что обо мне известно, — продолжала Вик. — Поймите, мой сын ничего не знает о Чарльзе Мэнксе. Я никогда не говорила ему об этом человеке. И я не позволю, чтобы он услышал о нем… от посторонней. — Она чуть было не сказала от сумасшедшей .
— Конечно. Я не хотела п-п-пугать тебя или с-с-с-с…
— Тем не менее вы это сделали.
— Н-н-н-но, Вик… 
— Прекратите называть меня так. Мы не знаем друг друга.
— Если бы я называла тебя П-п-п-пацанкой, тебе бы больше понравилось?
— Я не хочу, чтобы вы хоть как-то меня называли. Я хочу, чтобы вы ушли.
— Н-н-но тебе надо узнать о мм-мм-ммм…  — От отчаянного желания выдавить нужное слово она едва не стонала.
— Мэнксе.
— Спасибо. Да. Нам надо решить, что с ним делать.
— С чем  что делать? Что значит — Мэнкс снова разъезжает? Условно-досрочного он не получит вплоть до 2016 года, а последнее, что я о нем слышала, — он лежит в коме. Даже если бы он проснулся и его освободили, ему было бы лет двести. Но его не выпускали, потому что в противном случае меня бы уведомили.
— Он не настолько  стар. Попробуй сссс-с-с … — Она словно имитировала звук горящего фитиля. — …сто пятнадцать!
— Господи Боже. Я не обязана выслушивать эту чушь. У вас есть три минуты, чтобы убраться, леди. Если после этого вы еще будете на лужайке, то я вызову полицию.
Вик сошла с дорожки в траву, собираясь обойти Мэгги и достичь двери.
Она этого не сделала.
— Тебя не уведомили, что его отпустили, потому что его не  отпускали. Подумали, что он умер. В конце мммм-мм -мая.
Вик застыла на месте.
— Что значит — подумали,  что он умер?
Мэгги протянула папку.
На внутренней стороне обложки Мэгги записала телефонный номер. Взгляд Вик задержался на нем, потому что первые три цифры, шедшие после кода зоны, были собственным ее днем рождения, а следующие четыре цифры были вовсе не четырьмя цифрами, но буквами ФУФУ, своего рода непристойным заиканием из самих себя.
В папке содержалось около полудюжины распечаток из разных газет, сделанных на листах бумаги с надписью ТУТСКАЯ ПУБЛИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА — ТУТ, ШТАТ АЙОВА. Бумага была в пятнах от воды и сморщенной, коричневатой по краям.
Первая статья была из газеты «Денвер Пост».

Предполагаемый серийный убийца Чарльз Талант Мэнкс умирает, вопросы остаются 

Там была миниатюрная фотография, сделанная при аресте: худое лицо с выпученными глазами и бледным, почти безгубым ртом. Вик пыталась прочесть статью, но текст расплывался у нее перед глазами.
Она вспомнила бельепровод — и как слезились у нее глаза, как полны были дыма легкие. Она вспомнила лишающий мыслей ужас, сопровождаемый мотивом «Веселого Рождества».
Она выхватывала отдельные фразы из статьи: дегенеративное заболевание, подобное болезни Паркинсона… прерывистая кома… подозревается в десятке похищений… Томас Прист… перестал дышать в два часа ночи. 
— Я не знала, — сказала Вик. — Никто мне не сообщил.
Она была слишком выведена из равновесия, чтобы продолжать сосредоточивать свою ярость на Мэгги. Она просто думала: он умер. Он умер, и теперь ты можешь о нем забыть. Эта часть твоей жизни завершена, потому что он мертв. 
Эта мысль не принесла с собой никакой радости, но она чувствовала возможность чего-то лучшего: облегчения.
— Не знаю, почему мне не сообщили, что его не стало, — сказала Вик.
— Ммм-мм. Спорить готова: потому что растерялись. Посмотри на следующей странице.
Вик устало подняла взгляд на Маргарет Ли, вспомнив ее слова о том, что Мэнкс снова разъезжает по дорогам. Она подозревала, что сейчас они подойдут к собственному сумасшествию Мэгги Ли, тому безумию, что заставило ее проделать весь путь из Тута, штат Айова, в Хэверхилл, штат Массачусетс, чтобы просто передать Вик эту папку.
Вик перевернула страницу.

Труп предполагаемого серийного убийцы исчезает из морга 
Департамент шерифа обвиняет «вандалов-извращенцев» 

Вик прочла первый абзац, затем закрыла папку и протянула ее обратно Мэгги.
— Псих какой-то тело украл, — сказала Вик.
— Н-н-не думаю, — сказала Мэгги. Папку она не приняла.
Где-то ниже по улице взревела, оживая, газонокосилка. Вик только сейчас заметила, как жарко было во дворе. Даже сквозь пасмурную дымку солнце пекло ей голову.
— Значит, вы думаете, что он имитировал свою смерть. Да так ловко, что провел двух врачей. Каким-то образом. Пусть даже они уже приступили к вскрытию. Нет. Подождите.  Вы думаете, что он действительно умер, но потом, сорок восемь часов спустя, вернулся к жизни. Вылез из своего ящика в морге, оделся и вышел.
Лицо Мэгги — все ее тело — расслабилось, выражая глубокое облегчение.
— Да.  Я п-проделала такой п-п-ппп- путь, чтобы увидеть тебя, Вик, потому что знала, п-п-просто знала,  что ты мне п-п-поверишь. Теперь посмотри следующую статью. Там об одном-м-м типе из Кентукки, который исчез-з-з из своего дома на старинном «Роллс-Ройсе». На «Роллс-Ройсе» М-м-м-мэнкса. В статье н-н-не говорится, что он принадлежал М-м-мэнксу, н-н-но если ты п-п-посмотришь на ф-ф-фото…
— Я не собираюсь смотреть на это дерьмо, — сказала Вик, швыряя папку ей в лицо. — Пошла вон с моего двора, сука сумасшедшая.
Рот у Мэгги открывался и закрывался, точь-в-точь как у большого старого карпа, кои в аквариуме, который был главной достопримечательностью ее маленького офиса в Тутской публичной библиотеке, о чем Вик прекрасно помнила, пусть даже никогда там не была.
Ярость Вик наконец вскипела, и она хотела ошпарить ею Мэгги. Дело было не просто в том, что она преграждала Вик дорогу к двери, не в том, что своим безумным лепетом она угрожала подорвать у Вик ее собственное понимание правды… украсть у Вик ее с трудом обретенное здравомыслие. Дело было в том, что Мэнкс умер, действительно умер, но эта сумасшедшая не давала Вик располагать этим фактом. Чарли Мэнкс, похитивший Бог знает сколько детей, похитивший, терроризировавший и едва не убивший саму Вик, — этот Чарльз Мэнкс лежал в земле . Вик наконец сбежала от него. Только Маргарет, чтоб ее, Ли хотела вернуть его, выкопать его, заставить Вик снова его бояться.
— Захвати эту хрень, когда пойдешь, — сказала ей Вик.
Она наступила на кое-какие из бумаг, обходя Мэгги и направляясь к двери. Она постаралась не задеть ногой грязную, выцветшую на солнце фетровую шляпу, лежавшую на краю нижней ступеньки.
— С ним н-н-не покончено, Вик, — сказала Мэгги. — Вот почему я хотела — надеялась, — что ты попытаеш-ш-шься найти его. Я знаю, я говорила тебе н-н-не возвращаться, когда мы впервые встретились. Но ты тогда была слишком маленькой. Ты не была готова. Теперь, думаю, ты единственная, кто м-м-может его найти. Кто м-м-может его остановить. Если ты еще знаешь, как это сделать. Потому что, если ты этого не сделаешь, боюсь, он с-с-сам попытается тебя найти.
— Я собираюсь найти только телефон, чтобы вызвать полицию. Меня здесь не будет, когда они появятся, — сказала Вик. Затем, обернувшись и глядя прямо в лицо Мэгги Ли, она сказала: — Я ВАС НЕ ЗНАЮ. Убирайтесь со своим сумасшедшим бредом куда-нибудь в другое место.
— Н-н-но, Вик, — сказала Мэгги, подняв палец. — Разве ты не помнишь? Я п-п-п-подарила тебе те сережки…
Вик вошла в дом и захлопнула дверь.
Уэйн, который стоял всего в трех шагах и, наверное, все это слышал, подпрыгнул. Хупер, находившийся сразу позади него, съежился, тихонько заскулил, повернулся и затрусил прочь в поисках какого-нибудь более благополучного места.
Вик повернулась к двери, прислонилась к ней лбом и глубоко вздохнула. Прошло полминуты, прежде чем она стала готова открыть глаза и посмотреть через глазок в передний двор.
Мэгги как раз распрямлялась над крыльцом, осторожно и с определенным достоинством надевая на голову свою грязную фетровую шляпу. Она бросила на входную дверь дома Вик последний несчастный взгляд, затем повернулась и, прихрамывая, пошла по газону прочь. У нее не было машины, и ей предстояла долгая, в шесть кварталов, прогулка по жаре до ближайшей автобусной станции. Вик смотрел на нее, пока та не скрылась из виду, — смотрела и бесцельно поглаживала серьги, что были у нее в ушах, любимые с детских лет сережки, пару фишек из «Эрудита»: Ф и У.

* * *

Когда через полчаса Уэйн вышел, чтобы прогулять Хупера — нет, вычеркивается, чтобы оказаться подальше от матери и ее концентрированно горестного настроения, — папка лежала на верхней ступеньке и все бумаги были снова аккуратно в нее вложены.
Он глянул через плечо в еще открытую дверь, но мать была на кухне, пила чай со льдом и думала выпить чего-нибудь покрепче. Он предполагал, что она думает именно об этом. Она все время посматривала на шкаф над холодильником, где ба держала джин, когда они с Вик еще выпивали. Его мать не пила после реабилитации прошлой зимой, а ба бросила это дело самым простым способом — умерев.
Уэйн закрыл дверь. Наклонился, поднял папку, открыл ее и посмотрел на тонкую стопку распечаток. Предполагаемый серийный убийца. Вандалы-извращенцы. Исчезновение инженера компании «Боинг» .
Сложив стопку бумаг вчетверо, он положил ее в задний карман шорт. Пустую папку сунул за живую изгородь, росшую вдоль фасада дома.
Уэйн не был уверен, что хочет просмотреть эти статьи; будучи всего двенадцати лет от роду, он еще не осознавал себя настолько, чтобы понять, что уже  решил взглянуть на них, что принял это решение в тот миг, когда спрятал папку за изгородью. Он пересек лужайку и сел на бордюр. Ему казалось, что в заднем кармане у него лежит нитроглицерин.
Он посмотрел через улицу, на лужайку с увядшей, пожелтевшей травой. Старичок, который там жил, по-настоящему запустил свой двор. У старичка было забавное имя — Зиг де Зут — и полная комната игрушечных солдатиков. Уэйн забрел туда в день похорон ба, и старик любезно показал их ему. Он рассказал Уэйну, что когда-то очень давно его мать, Вик, раскрасила несколько его фигурок. «У твоей матери даже тогда была тонкая кисть», — сказал он с акцентом, как у нациста. Потом его добрая старушка-жена подала Уэйну запотевший стакан чая со льдом и кусочками апельсина, у которого был почти райский вкус.
Уэйн думал, не пойти ли снова посмотреть на солдатиков старичка. Там он укрылся бы от жары и отвлекся бы от распечаток в своем заднем кармане, на которые ему, вероятно, не следовало смотреть.
Он даже зашел настолько далеко, что поднялся с бордюра и приготовился перейти улицу, — но потом посмотрел на свой дом и снова сел. Матери не понравится, если он убредет, не сказав, куда пошел, и он не думал, что уже можно вернуться в дом и спросить разрешения. Так что он остался, где был, глядя на увядающую лужайку через дорогу и скучая по горам.
Однажды Уэйн видел оползень, не далее чем прошлой зимой. Они с отцом прибыли в какое-то место над Лонгмонтом, чтобы отбуксировать «Мерседес», соскользнувший с дороги в кювет. Семья, ехавшая в машине, была потрясена, но цела и невредима. Это была нормальная семья: мама, папа, двое детей. У девочки даже были светлые косички. Вот настолько они были нормальными. Уэйн с первого взгляда понял, что эта мама никогда не лежала в психиатрической больнице, а в шкафу у этого папы не висел бронежилет имперского штурмовика. Он догадался, что у этих детей были нормальные имена, вроде Джона и Сью, в противоположность именам, взятым из комиксов. На крыше «Мерседеса» у них были лыжи, и отец спросил у Лу, может ли он расплатиться карточкой «АмЭкс». Не «Американ Экспресс». «АмЭкс». Через несколько минут после встречи с ними Уэйн полюбил всю эту семью с необъяснимым жаром.
Лу велел Уэйну спуститься с насыпи с крюком и тросом лебедки, но когда мальчик подобрался к машине, с высоты донесся звук: раскалывающийся треск, громкий как выстрел. Все посмотрели через сосны на снежные вершины, на зазубренные края Скалистых гор, возвышавшихся над ними.
У них на глазах оторвалось и заскользило вниз белое полотнище снега размерами с футбольное поле. Это было в полумиле к югу, так что им ничто не угрожало. После первого треска, с которым оторвался оползень, они даже едва его слышали. Он был не громче низких перекатов отдаленного грома. Хотя Уэйн его чувствовал . Он воспринимался как легкое постукивание в земле под ногами.
Этот огромный шельф снега проскользил несколько сот ярдов, ударился в линию деревьев и взорвался белой вспышкой, приливной волной снега в тридцать футов высотой.
Отец с картой «АмЭкс» поднял своего мальчика и усадил его на себе плечи, чтобы тому было видно.
— Вот она, дикая природа, малыш, — сказал он, меж тем как акр горного леса удушался под шестьюстами тоннами снега.
— Черт знает что, да? — сказал Лу и посмотрел с насыпи на Уэйна. Лицо его отца сияло от счастья. — Можешь вообразить, что ты под ним? Можешь представить, что все это дерьмо наползает на тебя?
Уэйн мог — и представлял, все время. Он думал, что это лучший способ умереть: быть стертым сверкающим обрушением снега и света, когда мир вокруг ревет и разрывается на части.
Брюс Уэйн Кармоди так долго был несчастен, что перестал обращать на это внимание. Иногда Уэйн чувствовал, что мир уже долгие годы разрывается на части у него под ногами. Он все еще ждал, чтобы тот утащил его вниз, похоронил его наконец.
Его мать какое-то время была сумасшедшей, верила, что звонит телефон, когда никаких звонков не было, вела разговоры с мертвыми детьми, которых не существовало. Иногда у него было чувство, что с мертвыми детьми она разговаривала больше, чем когда-либо говорила с ним. Она сожгла их дом. Провела месяц в психиатрической больнице, вышла оттуда для явки в суд и выпала из жизни Уэйна почти на два года. Некоторое время она провела в книжном туре, посещая книжные магазины по утрам и местные бары ночью. На шесть месяцев она зависла в Лос-Анджелесе, работая над мультипликационной версией «ПоискоВика», которая не сдвинулась с мертвой точки, и привычкой к кокаину, которая благополучно развилась. Какое-то время она потратила на рисование крытых мостов для выставки в галерее, на которую никто не ходил.
Отец Уэйна устал от пьянства Вик, от ее блужданий и безумств — и ушел от нее к даме, которая сделала ему большую часть татуировок, девушке по имени Кэрол, у которой были длинные волосы и которая одевалась так, словно на дворе по-прежнему стояли 80-е годы. Только у Кэрол был другой приятель, и они украли паспорт Лу и сбежали в Калифорнию, где наворотили десять тысяч долларов долга на имя Лу. Лу до сих пор разбирался с кредиторами.
Брюс Уэйн Кармоди хотел любить своих родителей и радоваться им, что время от времени и делал. Но они мешали ему в этом. Вот почему он чувствовал, что бумаги у него в заднем кармане подобны нитроглицерину, бомбе, которая еще не взорвалась.
Он решил, что если есть возможность отсрочить этот взрыв, то надо посмотреть, прикинуть, какой урон он может причинить и как лучше всего от него защититься. Он вытащил бумаги из заднего кармана, в последний раз украдкой посмотрел на свой дом и расправил страницы у себя на колене.
В первой газетной статье давалось фото Чарльза Таланта Мэнкса, мертвого серийного убийцы. Лицо у Мэнкса было таким длинным, что казалось, будто оно немного растаяло. У него были выпученные глаза, неправильный глупый прикус и лысый выпуклый череп, имевший сходство с яйцом динозавра из мультфильма.
Этого Чарльза Мэнкса арестовали у Ганбаррела почти пятнадцать лет назад. Он был похитителем, который перевез неназванного несовершеннолетнего через границы штатов, а затем сжег человека за попытку остановить его.
Никто не знал, сколько ему было лет, когда его посадили. В тюрьме у него не заладилось. К 2001 году он лежал в коме в больничном крыле «Супермакса» в Денвере. В этом состоянии он пробыл десять лет, прежде чем скончаться в мае месяце.
После этого в статье шли, главным образом, кровожадные домыслы. У Мэнкса имелся охотничий домик за Ганбаррелом, где деревья были увешаны сотнями рождественских украшений. Пресса окрестила это место «Домом Саней», из чего произвели пару каламбуров, ни один из которых не был удачен. В статье содержался намек, что он похищал детей и убивал их там на протяжении многих лет. Лишь мимоходом упоминалось, что никаких тел на территории так никогда и не нашли.
Какое отношение имело все это к Виктории МакКуин, матери Брюса Уэйна Кармоди? Никакого, насколько мог видеть Уэйн. Возможно, если он взглянет на другие статьи, то сможет в этом разобраться. Он продолжил.
Следующая статья называлась «Труп предполагаемого серийного убийцы исчезает из морга». Кто-то проник в больницу Св. Луки в Денвере, ударил охранника и убежал с мертвым старым Чарли Мэнксом. Кроме того, похититель трупа угнал «Транс-Ам» с парковки на другой стороне улицы.

«К сожалению, — заявил детектив Тед Адамс, — таковы времена, в которых мы живем. В прошлом году один тип напал на Санта-Клауса из Армии Спасения, чтобы украсть одиннадцать долларов. Вам ненавистна сама мысль о том, что кто-то похищает тело известного детоубийцы и совершает нападение просто ради удовольствия, но некоторые люди просто упыри».

Следующая заметка была взята из газеты, выходящей в Луисвилле, штат Кентукки, и не имела ни мало-мальского отношения к Чарльзу Мэнксу.
Она называлась «Исчезновение инженера компании «Боинг»: местная загадка беспокоит полицию и Федеральную налоговую службу». Ее сопровождала фотография загорелого и жилистого человека с густыми черными усами, который опирался на старый «Роллс-Ройс», положив локти на капот.
Брюс хмурился, читая эту историю. Натан Деметр был объявлен пропавшим без вести своей несовершеннолетней дочерью, которая, вернувшись из школы, обнаружила, что дом не заперт, гараж открыт, недоеденный обед стоит на столе, а старинный «Роллс-Ройс» ее отца исчез. В ФНС, казалось, думали, что Деметр мог скрыться, чтобы избежать уголовного преследования за неуплату налогов на доходы. Его дочь не верила в это и говорила, что он либо похищен, либо мертв, но никоим образом не мог скрыться, не сообщив ей, зачем и куда направляется.
Как все это связано с Чарльзом Талантом Мэнксом, Уэйн не понимал. Он подумал, что, может, что-то пропустил, подумал, что надо вернуться к началу и перечитать все еще раз. Он как раз собирался перейти к первой распечатке, когда заметил Хупера, присевшего во дворе через дорогу и ронявшего в траву какашки размером с банан. Цветом они тоже походили на бананы: зеленые.
— Ой, нет! — крикнул Уэйн. — Ой, нет, здоровяк!
Он уронил бумаги на тротуар и начал переходить улицу.
Его первой мыслью было утащить Хупера со двора, пока никто не увидел. Но в одном из окон фасада дома через улицу дернулась занавеска. Кто-то наблюдал — то ли добрый старичок, то ли его добрая старушка-жена.
Уэйн решил, что лучше всего будет пойти туда и обратить это в шутку, спросить, не найдется ли у них пакета, которым он мог бы воспользоваться, чтобы навести порядок. Старик с этим его нидерландским акцентом, казалось, готов был посмеяться чему угодно.
Хупер поднялся, перестав горбиться. Уэйн зашипел на него: «Фу! Фу на тебя». Хупер завилял хвостом, радуясь тому, что привлек внимание Уэйна.
Уэйн уже собирался взойти на крыльцо к входной двери дома Зигмунда де Зута, когда заметил тени, мерцавшие вдоль нижнего края двери. Когда Уэйн посмотрел на глазок, ему показалось, что различает пятно цвета и какое-то движение. Кто-то стоял в трех футах от него, сразу за дверью, наблюдая за ним.
— Эй? — крикнул он, застыв у крыльца. — Мистер де Зут?
Тени под дверью шевельнулись, но никто не отозвался. Отсутствие ответа встревожило Уэйна. Тыльные стороны рук покрылись гусиной кожей.
Ой, перестань. Что за глупость, ты просто начитался этих страшных историй о Чарли Мэнксе. Поднимись и позвони в звонок. 
Уэйн отбросил беспокойство и начал подниматься по кирпичным ступеням, протягивая руку к дверному звонку. Он не заметил, что дверная ручка уже начинает поворачиваться, потому что человек с другой стороны готовился ее распахнуть.

По ту сторону двери 

Бинг Партридж стоял у дверного глазка. Левой рукой он держался за дверную ручку. В правой руке у него был пистолет.
— Мальчик, мальчик, уходи, — тонким и напряженным от насущности своей просьбы голосом прошептал Бинг. — Наша встреча впереди.
У Бинга был план, простой, но рискованный. Когда мальчик достигнет верхней ступеньки, он распахнет дверь и втащит его в дом. В кармане у Бинга была банка с пряничным дымом, и он мог бы отключить ребенка газом, как только тот окажется внутри.
А если малыш начнет кричать? Если малыш закричит и будет вырываться?
В конце квартала кто-то устраивал барбекю, дети во дворе бросали фрисби, взрослые слишком много пили, слишком громко смеялись и загорали. Возможно, Бинг не был самым острым ножом на кухне, но не был он и дураком. Бинг полагал, что человек в противогазе и с пистолетом в руке может привлечь какое-то внимание, борясь с кричащим ребенком. А еще была собака. Что, если она бросится? Это был сенбернар, большой, как медвежонок. Если он просунет свою медвежью голову в дверь, Бинг никогда не сможет выставить его обратно. Это было бы все равно что пытаться удержать дверь закрытой перед стадом крупного рогатого скота.
Мистер Мэнкс знал бы, что делать… но он спал. Он спал уже больше суток, отдыхал в спальне Зигмунда де Зута. Когда он бодрствовал, он был старым добрым мистером Мэнксом, но когда задремывал, иногда казалось, что он никогда не проснется. Он сказал, что ему будет лучше, когда он поедет в Страну Рождества, и Бинг знал, что это правда… но никогда не видел мистера Мэнкса таким старым, и когда он спал, то походил на мертвеца.
А что будет, если Бинг затащит мальчика в дом? Бинг не был уверен, что сможет разбудить мистера Мэнкса, когда он вот такой. Как долго смогут они здесь скрываться, прежде чем Виктория МакКуин выйдет на улицу и станет кричать, зовя своего ребенка, прежде чем полицейские пойдут от одной двери к другой? Это не то место и не то время. Мистер Мэнкс ясно дал понять, что сейчас они только наблюдают, и даже Бинг, который не был самым заточенным карандашом на столе, понимал, почему. Эта сонная улица не была достаточно сонной, и у них будет только один заход за этой шлюхой с ее шлюшьими татуировками и лживым шлюшьим ртом. Мистер Мэнкс не высказывал никаких угроз, но Бинг знал, как много это для него значит, и понимал, какое наказание его ждет, если он все испортит: мистер Мэнкс никогда не возьмет Бинга в Страну Рождества. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда.
Мальчик поднялся на первую ступеньку. И на вторую.
— Желанье загадать хочу, что звездам будет по плечу, — прошептал Бинг, закрыл глаза и приготовился действовать. — Желанье нынче таково: пошел вон, маленький ублюдок. Мы еще не готовы.
Он проглотил резиновый на вкус воздух и взвел курок на большом пистолете.
А потом кто-то появился на улице и крикнул мальчику:
— Нет! Уэйн, нет! 
Нервные окончания у Бинга начали пульсировать, и пистолет едва не выскальзывал из его потной руки. По дороге катился большой серебристый автомобиль, похожий на лодку, и солнечный свет вспыхивал на его дисках, как спицы. Он остановился прямо перед домом Виктории МакКуин. Окно было опущено, и водитель высовывал из него обвисшую толстую руку, помахивая малышу.
— Привет! — снова крикнул он. — Привет, Уэйн! — Привет,  а не нет . Бинг был в таком нервном напряжении, что ослышался. — Что случилось, чувак? — крикнул толстяк.
— Папа! — крикнул ребенок. Он забыл, что собирался взойти на крыльцо и позвонить в дверь, повернулся и побежал вниз по тропинке, а его чертов медвежонок поскакал рядом.
Бинг, казалось, лишился костей, ноги у него подгибались от облегчения. Он подался вперед, упершись лбом в дверь, и закрыл глаза.
Когда он открыл их и посмотрел в глазок, ребенок был в объятиях отца. Водитель был патологически жирным великаном с обритой головой и ногами вроде телеграфных столбов. Это, должно быть, был Луи Кармоди, отец мальчика. Бинг читал об их семье в Интернете, имел общее представление, кто есть кто, но никогда не видел фотографии этого типа. Он был поражен. Он не мог представить, как Кармоди и МакКуин занимались сексом — жирный зверь расколол бы ее на две части. Бинг и сам не был вполне атлетом, но рядом с Кармоди он сошел бы за чертову звезду стадиона.
Он недоумевал, чем таким располагал этот тип, чтобы побудить ее к сексу с ним. Возможно, они поладили в финансовом плане. Бинг долго разглядывал эту женщину и не удивился бы. Все эти татуировки. Женщина может сделать любую татуировку, которая ей понравится, но все они говорят то же самое. Все они — вывеска с надписью СДАЕТСЯ.
Ветер подхватил бумаги, которые перед этим рассматривал мальчик, и унес их под автомобиль толстяка. Когда Кармоди опустил своего ребенка на землю, мальчик оглянулся и заметил их, но не опустился на четвереньки, чтобы их достать. Эти бумаги тревожили Бинга. Они что-то означали. Они были важны.
Эти бумаги принесла покрытая шрамами костлявая наркоманка, которая пыталась всучить их МакКуин. Бинг наблюдал за всем этим из-за занавески в передней комнате. Виктории Маккуин эта наркоманка не нравилась. Она кричала на нее и корчила ей рожи. Швырнула в нее бумаги. Их голоса доносились не очень хорошо, но Бинг сумел расслышать, как одна из них сказала «Мэнкс». Бинг хотел разбудить мистера Мэнкса, но его невозможно было разбудить, когда он бывал вот таким.
«Потому что на самом деле он не спит»,  — подумал Бинг, а затем засунул эту неудачную мысль куда подальше.
Однажды он заглянул в спальню, чтобы посмотреть на мистера Мэнкса, лежавшего поверх простыней в одних боксерских трусах. На груди у него был большой Y-образный разрез, удерживаемый закрытым грубыми черными нитками. Тот частично зажил, но оставался блестящим каньоном в его плоти, из которого сочились гной и розовая кровь. Бинг простоял несколько минут, прислушиваясь, но не услышал, чтобы он хоть раз вздохнул. Рот у мистера Мэнкса был приоткрыт, источая слегка приторный, слегка химический запах формальдегида. Глаза у него тоже были открыты, тусклые, пустые, уставившиеся в потолок. Бинг подобрался вплотную, чтобы коснуться руки старика, и она была холодной и жесткой, холодной и жесткой, как у всякого трупа, и Бинга охватила тошнотворная уверенность, что мистер Мэнкс скончался, но затем глаза у него шевельнулись, совсем легонько, повернулись и задержались на Бинге, уставились на него, не узнавая, и Бинг ретировался.
Теперь, когда кризис миновал, Бинг позволил своим шатким, слабым ногам доставить его в гостиную. Он снял противогаз и сел с мистером и миссис де Зутами, чтобы посмотреть вместе с ними телевизор, потому что ему требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Он взял старую миссис де Зут за руку.
Он смотрел игровые передачи и время от времени оглядывал улицу, следя за домом МакКуин. Незадолго до семи он услышал голоса и стук захлопывающейся двери. Он вернулся к входной двери и посмотрел в глазок. У неба был бледный оттенок нектарина, а мальчик со своим карикатурно жирным отцом шли по двору к взятому напрокат автомобилю.
— Если понадобимся, мы в отеле, — крикнул Кармоди Виктории МакКуин, которая стояла на крыльце дома.
Бингу не нравилось, что мальчик уезжает с отцом. Мальчик и женщина проходили вместе.  Мэнкс хотел заполучить их обоих… как и Бинг. Мальчик предназначался для Мэнкса, но женщина была угощением для Бинга, кем-то, с кем он мог позабавиться в Доме Сна. От одного взгляда на ее худые голые ноги у него пересыхало во рту. Одна последняя забава в Доме Сна, а потом в Страну Рождества с мистером Мэнксом, в Страну Рождества на веки веков.
Но нет, никаких причин обливаться потом не было. Бинг просмотрел всю почту в почтовом ящике Виктории МакКуин и нашел счет за дневной лагерь в Нью-Гемпшире. Малыш был зарегистрирован там по август. Это правда, Бингу, вероятно, было далеко до клоуна в цирке, но он не думал, чтобы кто-то стал устраивать своего ребенка в лагерь, который стоит восемьсот долларов в неделю, а затем просто решил на это наплевать. Завтра будет Четвертое июля. Отец, вероятно, приехал сюда, чтобы просто повидаться с ребенком в праздник.
Отец и сын уехали, оставив здесь нечестивый призрак Виктории МакКуин. Бумаги под машиной — те самые, которые Бингу так хотелось посмотреть, — подхваченные воздушным потоком «Бьюика», закувыркались вслед за ним.
Виктория МакКуин тоже собиралась уезжать. Она вернулась в дом, но оставила дверь открытой, а через три минуты вышла с ключами от машины в одной руке и пакетами для продуктов в другой.
Бинг наблюдал за ней, пока она не исчезла, и затем еще немного понаблюдал за улицей и наконец вышел наружу. Солнце зашло, оставив на горизонте лучащуюся оранжевую дымку. Несколько звезд прожгли отверстия в темноте над землей.
— Человечек с пистолетом надевал противогаз, газ, газ, — тихонько напевал сам себе Бинг, что бывало с ним, когда он нервничал. — В Вик МакКуин стрелял он метко и попал ей между глаз, глаз, глаз.
Он ходил взад-вперед вдоль обочины, но смог найти только один лист бумаги, измятый и запятнанный.
Он ожидал чего угодно, но только не распечатку заметки о человеке из штата Теннесси, который прибыл на «Призраке» в дом Бинга месяц назад, за два дня до самого мистера Мэнкса. Мистер Мэнкс, бледный, с горящими глазами, истощавший и окровавленный, приехал на «Транс-Аме» с сиденьями под зебру, с большим серебристым молотком, лежавшим рядом с ним на пассажирском сиденье. К тому времени Бинг уже поставил на «Призрак» прежние номерные знаки, и NOS4A2 был готов в путь.
Человек из Теннесси, Натан Деметр, провел совсем немного времени в маленькой подвальной комнате в Доме Сна, прежде чем продолжить свой путь. Бинг предпочитал девушек, но у Натана Деметра был замечательно подвешен язык, и к тому времени, как Бинг с ним покончил, у них произошло много долгих, значительных и мужественных разговоров о любви.
Бинг был потрясен, снова увидев Натана Деметра на фотографии, сопровождавшей заметку под названием «Исчезновение инженера компании «Боинг». У него от этого заныло в животе. Он под угрозой смерти не мог вообразить, зачем та наркоманка пришла к Виктории МакКуин с такой вещью.
— Вот черт, — прошептал Бинг, раскачиваясь. Он машинально начал напевать снова: — Человечек с пистолетом надевал противогаз, газ, газ…
— И не так, и не так, — сказал слабый, писклявый голос у него за спиной.
Бинг повернул голову и увидел маленькую белобрысую девочку на розовом велосипеде с дополнительными колесиками. Ее занесло сюда от барбекю в конце улицы. Взрослый смех раздавался в теплом и влажном вечернем воздухе.
— Папа читал мне этот стишок, — сказала она. — Жил-был маленький охотник, пуль к ружьишку он припас. Он стреляет в утку, верно? А кто такой человечек в противогазе?
— О-о-о, — сказал ей Бинг. — Он хороший. Все его любят.
— Ну а я  его не люблю.
— Полюбишь, когда узнаешь.
Она пожала плечами, развернула велосипед по широкому кругу и пустилась обратно по улице. Бинг посмотрел ей вслед, затем вернулся к де Зутам, сжимая в руке статью о Деметре, распечатанную на бланке какой-то библиотеки штата Айова.
Час спустя Бинг сидел перед телевизором с де Зутами, когда из спальни вышел мистер Мэнкс, полностью одетый, в шелковой рубашке, в сюртуке и в остроносых туфлях. Его изможденное лицо кадавра нездорово поблескивало в мерцающей темноте.
— Бинг, — сказал Мэнкс. — Кажется, я говорил тебе перенести мистера и миссис де Зутов в свободную комнату!
— Да ладно, — сказал Бинг. — Они же никому не причиняют вреда.
— Конечно, они никому не причиняют вреда. Они мертвы! Но это все равно не причина, чтобы они болтались здесь под ногами! Ради всего святого, зачем тебе сидеть здесь вместе с ними?
Бинг очень долго смотрел на него. Мистер Мэнкс был самым умным, самым наблюдательным, самым думающим человеком, которого когда-либо знал Бинг, но иногда он не понимал самых простых вещей.
— Это же лучше, чем вообще без общества, — сказал он.

Бостон 

Лу с малышом сняли номер на верхнем этаже отеля «Хилтон» при аэропорте Логан — одна ночь там стоила столько же, сколько Лу зарабатывал в неделю, ему не карману, но да черт с ним, так проще всего тратить, — и не ложились, пока не кончился «Вечерний Леттерман». Передача шла до часу ночи, и Лу был уверен, что Уэйн уснул, поэтому не был готов к тому, чтобы ребенок заговорил — громким в темноте голосом. Он сказал всего девять слов, но этого хватило, чтобы сердце Лу прыгнуло ему в горло и застряло там, словно ком, которого не проглотить.
— Этот тип, Чарли Мэнкс, — сказал Уэйн. — Он что, такой уж крутой?
Лу стукнул кулаком меж своими большими грудями, и его сердце упало на место. Лу не очень-то ладил со своим сердцем. Оно так уставало,  когда ему приходилось подниматься по лестнице. В тот вечер они с Уэйном прошагали по Гарвардской площади и по набережной так много, что он дважды вынужден был останавливаться, чтобы отдышаться.
Лу говорил себе: это потому, что он не привык находиться на уровне моря, его легкие и сердце приспособлены к горному воздуху. Но он не был глупцом. Он не собирался становиться таким жирным. То же самое случилось и с его отцом. Последние шесть лет своей жизни тот провел, разъезжая по супермаркету в одном из этих маленьких гольф-карах для людей, которые слишком толсты, чтобы стоять. Лу скорее снес бы свои слои жира бензопилой, чем залезать в супермаркете в один из этих чертовых скутеров.
— Мама что-нибудь о нем говорила? — спросил Лу.
Уэйн вздохнул и немного помолчал: этого хватило, чтобы Лу понял, что он, сам того не желая, ответил на вопрос малыша.
— Нет, — сказал наконец Уэйн.
— Тогда где ты о нем услышал? — спросил Лу.
— Возле маминого дома сегодня была одна тетка. Какая-то Мэгги. Она хотела поговорить с ней о Чарли Мэнксе, и мама просто взбесилась. Я думал, мама надает ей по заднице.
— Ну и ну, — сказал Лу, гадая, кто такая эта Мэгги Какая-то и какое отношение имеет она к Вик.
— Его посадили за убийство какого-то парня, да?
— Это та женщина, Мэгги, которая приходила к твоей матери? Это она  сказала, что Мэнкс убил человека?
Уэйн снова вздохнул. Он перевернулся в постели, чтобы посмотреть на отца. Его глаза блестели в темноте, словно кляксы.
— Если я скажу тебе, откуда я знаю, что сделал Мэнкс, то мне не достанется? — спросил он.
— Только не от меня, — сказал Лу. — Искал о нем в Гугле или еще где?
Глаза Уэйна расширились, и Лу понял, что он даже не думал  искать о Чарли Мэнксе в Гугле. Теперь, однако, подумает. Лу хотелось хлопнуть себя ладонью по лбу. Так держать, Кармоди. Так держать, чтоб тебе. Жирный и  безмозглый.
— Та тетка оставила папку с газетными статьями. Я их вроде как прочел. Мама, наверное, не хотела бы, чтобы я их видел. Ты ведь не расскажешь ей об этом, да?
— Что за статьи?
— О том, как он умер.
Лу кивнул, подумав, что начал понимать, что к чему.
Мэнкс умер, когда не прошло трех дней после того, как скончалась мать Вик. Лу услышал об этом в тот же день, по радио. Вик всего три месяца как вышла из центра реабилитации, всю весну наблюдала, как чахнет ее мать, и Лу не хотел ей ничего говорить, опасаясь, что это выбьет почву у нее из-под ног. Он хотел рассказать ей, но возможности никак не представлялось, а потом, в какой-то точке, ворошить это стало невозможным. Он слишком долго тянул.
Мэгги Какая-то, должно быть, узнала, что Вик была девушкой, убежавшей от Чарли Мэнкса. Единственным ребенком, спасшимся от него. Может, Мэгги. Какая-то была журналисткой, может, описывала подлинные преступления и работала над новой книгой. Она заглянула ради комментария, и Вик выдала ей таковой: явно непечатный и, вероятно, связанный с гинекологией.
— Мэнкс не стоит того, чтобы о нем думать. Он не имеет с нами ничего общего.
— Но зачем кому-то говорить о нем с мамой?
— Об этом тебе надо спросить у мамы, — сказал он. — Мне точно ничего не надо об этом говорить. В противном случае мне самому достанется. Понимаешь?
Потому что таков был уговор, его сделка с Викторией МакКуин, которую они заключили, когда она узнала, что беременна, и решила, что хочет иметь ребенка. Она позволила Лу назвать малыша; она сказала Лу, что будет с ним жить; сказала, что будет заботиться о ребенке, а когда ребенок будет в постели, они вдвоем смогут повеселиться. Она сказала, что будет ему женой во всем, кроме названия. Но мальчику ничего  не полагалось знать о Чарли Мэнксе, если она  не решит рассказать ему о нем.
В то время Лу согласился, все это казалось достаточно разумным. Но он не ожидал, что эта договоренность не позволит его сыну узнать единственную хорошую вещь о своем отце. Что его отец однажды преодолел свой страх и на мгновение дотянулся до подлинного героизма Капитана Америки. Он втащил красивую девушку на седло своего мотоцикла и умчал ее от монстра. А когда монстр догнал их и поджег человека, именно Лу бросился гасить пламя… правда, слишком поздно, чтобы спасти жизнь, но намерения у него были чисты, и он действовал, совсем не думая о риске, которому подвергался.
Лу очень не нравилось все то, что вместо этого знал о нем его сын: что он был ходячим жирным анекдотом, что он кое-как сводил концы с концами, вытаскивая людей из снежных завалов и ремонтируя трансмиссии, что он не был в состоянии удержать при себе Вик.
Он мечтал получить еще один шанс. Ему хотелось спасти кого-то еще, чтобы Уэйн это видел. Он был бы рад воспользоваться своими жировыми отложениями, чтобы остановить пулю, если бы Уэйн стал этому свидетелем. Тогда он мог бы истечь кровью в дымке славы.
Существует ли человеческое стремление более жалкое — или более сильное, — чем желание получить еще один шанс для чего-либо?
Сын вздохнул и повалился на спину.
— Ладно, расскажи мне о своем лете, — попросил Лу. — Что на сегодня самое лучшее?
— Что никто не лежит в реабилитации, — сказал Уэйн.

* * *

Лу ожидал, чтобы что-нибудь взорвалось — это надвигалось и теперь могло произойти в любой миг, — когда Вик, держа руки в карманах этой своей армейской куртки, подошла и сказала:
— Можно присесть?
Он взглянул на женщину, которая никогда не была ему женой, но которая, как это ни невероятно, подарила ему ребенка и придала его жизни какой-то смысл. Мысль о том, что он когда-то держал ее за руку, прикасался к ее губам или занимался с ней любовью, даже сейчас казалась фантастичной, как укус радиоактивного паука.
Справедливости ради, она была невменяема. Перед кем шизофреничка скинет штанишки, заранее не скажешь.
Уэйн вместе с несколькими другими детьми находился на каменной стене с видом на гавань. Все постояльцы отеля выбрались посмотреть фейерверк и сгрудились на площадке из старого красного кирпича, выходившей на воду и бостонский горизонт. Некоторые сидели на железных шезлонгах. Другие слонялись вокруг с шампанским в бокалах. Дети бегали в темноте с бенгальскими огнями, прочерчивая в ней красные царапины.
Вик смотрела на своего двенадцатилетнего сына со смесью любви и печальной тоски. Уэйн ее еще не заметил, а она не подошла к нему, никак не дала ему знать, что она здесь.
— Ты как раз вовремя — сейчас все громыхнет, — сказал Лу.
Его мотоциклетная куртка лежала на пустом сиденье рядом. Он схватил ее и положил себе на колено, освобождая место для Вик.
Она улыбнулась, прежде чем сесть, — этой своей улыбкой, в которой приподнимался только один уголок рта, выражавшей, казалось, столько же сожаления, сколько радости.
— Мой отец когда-то занимался этим, — сказала она. — Устраивал фейерверки на Четвертое июля. Хорошее получалось зрелище.
— Ты никогда не думала съездить вместе с Уэйном на денек в Довер и повидаться с ним? Туда от озера никак не больше часа езды.
— Думаю, я бы вошла с ним в контакт с ним, если бы мне понадобилось что-нибудь взорвать, — сказала она. — Если бы мне понадобилась АНФО.
— Инфа?
— АСДТ. Это взрывчатка. С помощью которой мой папаша выкорчевывает пни, взрывает валуны, мосты и так далее. Этакий большой скользкий мешок конского навоза, предназначенный для разрушения.
— Что именно? АСДТ? Или твой папа?
— Оба, — сказала она. — Я уже знаю, о чем ты хочешь поговорить.
— А может, я просто хотел, чтобы мы провели Четвертое июля все вместе, как одна семья, — сказал Лу. — Может такое быть?
— Уэйн говорил что-нибудь о женщине, которая вчера появилась возле дома?
— Он спрашивал меня о Чарли Мэнксе.
— Вот черт. Я отправила его в дом. Думала, не услышит, о чем мы говорим.
— Ну а он услышал.
— Много? Что именно?
— То да се. Достаточно, чтобы заинтересоваться.
— Ты знал, что Мэнкс умер? — спросила она.
Лу вытер влажные ладони о свои шорты цвета хаки.
— Ой, чуня. Сначала ты была в реабилитации, потом умирала твоя мама — я не хотел навешивать на тебя еще и это. Собирался рассказать при случае. Честно. Не люблю тебя перегружать. Сама знаешь. Кому охота, чтобы ты… — голос у него дрогнул и затих.
Она снова одарила его своей кривой улыбкой.
— Совсем спятила?
Сквозь темноту он смотрел на их сына. Уэйн зажег новую пару бенгальских огней. Он то вскидывал, то опускал руки, хлопая в ладоши, меж тем как бенгальские огни горели и плевались искрами. Он походил на Икара как раз в тот миг, когда все пошло не так.
— Я хочу, чтобы тебе было легче. Чтобы ты могла общаться с Уэйном. Я, это, не виню! — добавил он быстро. — Не попрекаю тебя… за трудное время. У нас с Уэйном все в порядке, мы справляемся вдвоем. Я слежу, чтобы он чистил зубы, готовил уроки. Мы вместе выезжаем на работу, я даю ему управлять лебедкой. Он это любит. Очень хорошо разбирается в лебедках и прочем. Я просто думаю, он знает, как с тобой говорить. Или, может, ты знаешь, как слушать. Или что-то еще. Это женское дело. — Он помолчал, потом добавил: — Но мне надо было предупредить тебя о смерти Мэнкса. Просто чтобы ты знала, что могут появиться репортеры.
— Репортеры?
— Ну да. Та дама, что появилась вчера, — разве она не репортер?
Они сидели под невысоким деревом, на котором распустились розовые цветы. Несколько упавших лепестков застряли у Вик в волосах. Лу было больно от счастья, ему было все равно, о чем они говорят. Стоял июль, и он был с Вик, а у нее в волосах были лепестки. Это было романтично, как песня «Джорни», одна из самых лучших.
— Нет, — сказала Вик. — Она сумасшедшая.
— Ты хочешь сказать, это был кто-то из больницы? — спросил Лу.
Вик нахмурилась, вроде бы почувствовав лепестки у себя в волосах, провела рукой и смахнула их. Вот и вся романтика. По правде говоря, она была примерно так же романтична, как пакет, набитый свечами зажигания.
— Мы с тобой никогда особо не говорили о Чарли Мэнксе, — сказала она. — О том, как я к нему попала.
Разговор развивался в направлении, которое ему не нравилось. Они не говорили о том, как она попала к Чарли Мэнксу, потому что Лу не хотел слышать о том, как старый мудак изнасиловал ее и два дня продержал ее запертой в багажнике своего автомобиля. От серьезных разговоров у Лу всегда начинало дрожать в желудке. Он предпочитал необязательную трепотню о «Зеленом Фонаре».
— Я так понял, что когда ты захочешь об этом поговорить, — сказал он, — то тогда и поднимешь эту тему.
— Я никогда не говорила об этом, потому что не знаю, что случилось.
— Ты имеешь в виду, что не помнишь. Да. Да, я это понимаю. Я бы тоже вычеркнул это дерьмо из памяти.
— Нет,  — сказала она. — Я имею в виду, что не знаю.  Я помню, но не знаю .
— Но… если ты помнишь, тогда ты знаешь, что случилось. Разве помнить и знать — не одно и то же?
— Нет, если ты помнишь это двумя разными способами. У меня в голове есть две истории о том, что со мной случилось, и обе они кажутся правдой. Хочешь их услышать?
Нет. Ни в коем случае.
Он, тем не менее, кивнул.
— По одной версии, по той, что я рассказала федеральному прокурору, я поругалась с мамой. Убежала. Попала на железнодорожную станцию поздно вечером. Позвонила отцу, чтобы узнать, нельзя ли остаться у него, а он сказал, что мне надо вернуться домой. Повесив трубку, я почувствовала укол сзади. Когда обернулась, в глазах у меня все поплыло, и я упала Мэнксу в руки. Всю дорогу через страну Чарли Мэнкс держал меня в багажнике своего автомобиля. Открывал его только затем, чтобы снова вколоть мне наркотик. Я смутно осознавала, что у него там был еще один ребенок, маленький мальчик, но в основном он держал нас порознь друг от друга. Когда мы добрались до Колорадо, он оставил меня в багажнике и ушел, чтобы сделать что-то с мальчиком. Я выбралась. Хватило силы вскрыть багажник. Потом подожгла дом, чтобы отвлечь его, и побежала к шоссе. Побежала через этот ужасный лес, где с деревьев свисают все эти рождественские игрушки. Я бежала к тебе, Лу. А все остальное, что было после, ты знаешь, — сказала она. — Это один из способов, как я запомнила случившееся. Хочешь услышать другой?
Он не был уверен, что хочет, но кивнул ей, чтобы продолжала.
— Так вот, в другой версии моей жизни у меня был велосипед. Отец подарил мне его, когда я была маленькой. И с помощью этого велосипеда я отыскивала потерянные вещи. Ездила на нем через воображаемый крытый мост, и этот мост всегда доставлял меня, куда мне надо было попасть. Например, однажды моя мать потеряла браслет, и я поехала на своем байке через мост и вышла в Нью-Гемпшире, в сорока километрах от дома. И браслет был там, в закусочной под названием «Террис Примо Субс». Все пока понятно?
— Воображаемый мост, сверхсильный велосипед. Понял.
— На протяжении нескольких лет я с помощью своего велосипеда и моста находила все что угодно. Пропавшие мягкие игрушки, потерянные фотографии. Все такое. На поиски  я выезжала нечасто. Всего раз или два в год. И чем старше я была, тем реже ездила. Это начало меня пугать, потому что я знала, что это невозможно, что мир не должен действовать вот так. Когда я была маленькой, это было как бы просто понарошку. Но когда я стала старше, это стало казаться сумасшествием. Я начала бояться.
— Удивляюсь, почему ты не воспользовалась своей особой силой, чтобы найти кого-то, кто мог бы тебе сказать, что с тобой все в порядке, — сказал Лу.
Глаза у нее расширились и вспыхнули от удивления, и Лу понял, что на самом деле именно так она и поступила.
— Откуда ты?.. — начала она.
— Я читал много комиксов. Это логичный следующий шаг, — сказал Лу. — Обнаружить волшебное кольцо, разыскать Стражей Вселенной. Стандартная операционная процедура. И кто это был?
— Мост привел меня к библиотекарше в Айове.
— Якобы  библиотекарше.
— У этой девушки — она была ненамного старше меня — имелась своя собственная особая сила. С помощью фишек «Эрудита» она могла раскрывать разные секреты. Составлять сообщения, поступавшие невесть откуда. Что-то в этом роде.
— Воображаемая подруга?
Она послала ему быструю, испуганную и извиняющуюся улыбку и коротко помотала головой.
— Это не ощущалось  воображаемым. Никогда. Это представлялось вполне реальным.
— Даже то, что ты на велосипеде добралась до самой Айовы?
— Через мост «Короткого пути».
— И как долго нужно было ехать из Массачусетса до кукурузной столицы Америки?
— Не знаю. Тридцать секунд? Минуту, самое большее.
— У тебя заняло тридцать секунд, чтобы проехать от Массачусетса до Айовы? И это не представлялось воображаемым?
— Нет. Я все помню так, как будто это произошло на самом деле.
— Хорошо. Понял. Продолжай.
— Ну вот, как я уже сказала, у этой девушки в Айове был мешок с фишками «Эрудита». Она могла вытаскивать буквы и выстраивать их в сообщения. Буквы «Эрудита» помогали ей раскрывать тайны, так же как мой байк помогал мне находить потерянные вещи. Она сказала мне, что есть и другие люди вроде нас. Люди, которые могут делать невозможное, если у них есть нужное приспособление. Она рассказала мне о Чарли Мэнксе. Предупредила меня о нем. Сказала, что есть такой человек, плохой человек с плохим автомобилем. С помощью своего автомобиля он высасывал жизнь из детей. Он был своего рода вампиром — дорожным  вампиром.
— Ты говоришь, что узнала о Чарли Мэнксе, прежде чем он тебя похитил?
— Нет, не говорю. Потому что в этой версии  моей жизни он вообще меня не похищал. В этой версии  моей жизни я тупо поругалась с мамой, а потом воспользовалась своим велосипедом, чтобы найти  его. Я хотела найти себе какую-нибудь неприятность, и я ее нашла. Проехала по мосту «Короткого пути» и оказалась у Дома Саней Чарли Мэнкса. Он сделал все, чтобы убить меня, но я вырвалась, побежала и встретила тебя. И та история, что я рассказала полиции, вся эта чепуха о том, что я была заперта у него в багажнике и изнасилована, — я все это просто придумала, потому что понимала, что никто не поверит правде. Я могла бы рассказать о Чарли Мэнксе все что угодно, потому что знала: то, что он делал в действительности, было хуже любой лжи, которую я могла выдумать. Запомни: в этой версии моей жизни он не грязный старый похититель детей, но чертов вампир.
Она не плакала, но глаза у нее были влажными и блестящими, светящимися так, что по сравнению с ними бенгальские огни Четвертого июля казались дешевыми и тусклыми.
— Значит, он высасывал жизнь из маленьких детей, — сказал Лу. — А что потом? Что с ними случилось?
— Они уезжали в какую-то Страну Рождества. Не знаю, где это — не уверена даже, что это в нашем мире, — но у них отличная телефонная служба, потому что дети оттуда все время мне звонили. — Она посмотрела на детей, стоявших на каменной стене, на Уэйна среди них, и прошептала: — К тому времени как Мэнкс вытягивал из них жизнь, они уже были погублены. Ничего в них не оставалось, кроме ненависти и зубов.
Лу содрогнулся.
— Господи.
Группка мужчин и женщин неподалеку разразилась смехом, и Лу бросил на них гневный взгляд. Ему казалось, что в данный миг никто поблизости не имел права радоваться жизни.
Он посмотрел на нее и сказал:
— Значит, подведем итог: есть одна версия твоей жизни, где Чарли Мэнкс, грязный старый детоубийца, похитил тебя с железнодорожной станции. И ты едва смогла от него ускользнуть. Это официальное  воспоминание. Но потом есть эта другая версия, где ты переехала через воображаемый мост на экстрасенсорном велосипеде и выследила его в Колорадо по собственной инициативе. И это неофициальное  воспоминание. Передача «За кулисами» на канале VH-1.
— Да.
— И оба эти воспоминания представляются тебе истинными.
— Да.
— Но ты же понимаешь, — сказал Лу, пристально ее разглядывая, — что эта история о мосте «Короткого пути» — полная чушь. В глубине души ты знаешь,  что это история, которую ты сама себе рассказала, чтобы не надо было думать о том, что с тобой случилось в действительности . Чтобы не надо было думать о… том, как тебя похитили, и обо всем остальном.
— Верно, — сказала Вик. — Именно это я и поняла в психиатрической больнице. Моя история о чудесном мосте является классической фантазией расширения возможностей. Я не могла вынести мысль о том, что стала жертвой, поэтому выдумала эту огромную небылицу, чтобы сделать себя героиней истории, дополнив ее целым набором воспоминаний о вещах, которых никогда не было.
По-прежнему держа свою мотоциклетную куртку сложенной на колене, он откинулся на спинку кресла, расслабился и перевел дух. Ладно. Все не так уж плохо. Теперь он понимал, о чем она ему рассказывает: о том, что ей пришлось пережить что-то ужасное, что на некоторое время сделало ее сумасшедшей. Она на время отступила в фантазию — кто угодно отступил бы! — но теперь готова отбросить эту выдумку и иметь дело с вещами как они есть.
— Ой, — спросил Лу, чуть ли не задним числом. — Черт. Мы вроде как отклонились от того, о чем говорили. Какое все это имеет отношение к той женщине, что пришла вчера к твоему дому?
— Это была Мэгги Ли, — сказала Вик.
— Мэгги Ли? Кто это, черт возьми?
— Библиотекарша. Та девушка, с которой я познакомилась в Айове, когда мне было четырнадцать. Она разыскала меня в Хэверхилле, чтобы рассказать мне, что Чарли Мэнкс восстал из мертвых и охотится за мной.

* * *

Читать по большому, круглому, щетинистому лицу Лу было почти до смешного легко. Когда Вик сказала ему, что встретилась с женщиной из своего воображения, глаза у него не просто расширились. Они выскочили,  сделав его похожим на персонажа комикса, который только что сделал большой глоток из бутылки, отмеченной XXX. Если бы из ушей у него повалил дым, картина была бы полной.
Вик всегда нравилось трогать его лицо, и она едва удерживалась от этого сейчас. Оно для нее было таким же притягательным, как резиновый мяч для ребенка.
Она была ребенком, когда в первый раз его поцеловала. По сути, оба они тогда были детьми.
— Чуня . Что за черт?   Я думал, ты сказала, что библиотекарша была выдумкой. Как твой воображаемый крытый мост.
— Да. Именно так я решила в больнице. Что все эти воспоминания — плоды воображения. Тщательно продуманная история, которую я создала, чтобы защититься от истины.
— Но… она не может  быть воображаемой. Она была у дома. Уэйн ее видел . Она оставила папку. Вот где Уэйн прочел о Чарли Мэнксе, — сказал Лу. Потом его большое, выразительное лицо озарилось тревогой. — Ой, чуня . Я не должен был говорить  тебе это. О папке.
— Уэйн заглядывал в нее? Вот черт. Я сказала ей забрать ее с собой. Не хотела, чтобы Уэйн ее видел.
— Не говори ему, что я тебе рассказал. — Лу сжал кулак и постучал им по одному из своих слоновьих колен. — Я так хреново  храню секреты.
— Ты бесхитростный, Лу. Это одна из причин, почему я тебя люблю.
Он поднял голову и окинул ее удивленным взглядом.
— Это так,  знаешь ли, — сказала она. — Не твоя вина, что я так все испортила. Не твоя вина, что я так все обламываю.
Лу опустил голову и задумался.
— Ты что, собираешься сказать мне, что я не так уж плоха? — спросила она.
— М-м-м, нет. Я подумал, почему все так любят повстречать горячую девушку, наделавшую кучу ошибок. Потому что всегда возможно, что очередную ошибку она совершит с тобой.
Она улыбнулась, наклонилась к нему так, что между ними не осталось промежутка, положила свою руку на его ладонь.
— Я наделала огромную кучу ошибок, Луи Кармоди, но ты не одна из них. Ой, Лу. Я чертовски устала оставаться в собственной голове. Завихрения плохи, а оправдания еще хуже. Знаешь, у обеих версий моей жизни есть кое-что общее. Одна вещь. В первой версии моей жизни я ходячее бедствие, потому что мама меня вдоволь не обнимала, а папа не учил меня запускать воздушных змеев или еще чему-нибудь. В другой версии мне дозволено быть сумасшедшей чертовкой…
— Ш-ш-ш. Перестань.
— …разрушать твою жизнь и жизнь Уэйна…
— Хватит себя бичевать.
— …потому что все эти поездки через мост «Короткого пути» как-то меня запутали. Потому что он с самого начала был небезопасным строением, и с каждым разом, как я по нему проезжала, он изнашивался немного больше. Потому что он мост, но при этом он еще и внутри моей собственной головы. Не думаю, чтобы это можно было понять. Я сама с трудом это понимаю. В этом много фрейдистского.
— Фрейдистского или нет, но ты говоришь о нем так, словно он реален, — сказал Лу. Он вгляделся в ночь. Сделал медленный, глубокий, успокоительный вдох. — Так он реален?
Да,  с мучительной настойчивостью подумала Вик.
— Нет, — сказала она. — Он не может быть реальным. Мне надо, чтобы он не  был реален. Лу, помнишь того типа, что стрелял в члена конгресса в Аризоне? Лофнера? Он считает, что правительство пытается поработить человечество, контролируя грамматику. По его словам, в этом нельзя было сомневаться. Доказательства всегда были повсюду. Когда он выглядывал в окно и видел, что кто-то гуляет с собакой, он был уверен, что это шпион, которого ЦРУ отправило за ним следить. Шизы все время творят воспоминания: встречи с известными людьми, похищения, героические победы. Такова природа заблуждения. Химические процессы в организме полностью искажают чувство реальности. Что было в ту ночь, когда я сунула все наши телефоны в духовку и спалила наш дом? Я была уверена,  что мертвые дети звонят мне из Страны Рождества. Я слышала телефонные звонки, которых больше никто не слышал. Слышала голоса, которых не слышал никто другой.
— Но, Вик.  Мэгги Ли была у твоего дома . Библиотекарша. Тебе это не вообразилось . Уэйн тоже ее видел.
Вик попыталась выдавить из себя улыбку.
— Хорошо. Я постараюсь объяснить, как это возможно. Это проще, чем ты думаешь. В этом нет ничего магического. Значит, у меня есть эти воспоминания о мосте «Короткого пути» и о велосипеде, с помощью которого я находила вещи. Только это не воспоминания, а заблуждения, так? А в больнице у нас были групповые занятия, когда мы сидели и говорили о своих безумных идеях. Многие  пациенты больницы слышали мой рассказ о Чарли Мэнксе и мосте «Короткого пути». Думаю, Мэгги Ли является одной из них — из других психов. Ее замкнуло на моей фантазии, и та стала ее собственной.
— Что значит — ты думаешь,  что она была одной из других пациенток? Была ли она на твоих групповых занятиях или нет?
— Я не помню, чтобы она бывала на этих занятиях. Помню, что познакомилась с Мэгги в библиотеке одного городка в Айове. Но заблуждение именно так и работает. Я всегда что-то «вспоминаю». — Подняв пальцы, она изобразила в воздухе кавычки, обозначая глубоко недостоверный характер таких воспоминаний. — Эти воспоминания просто являются ко мне, совершенно неожиданно, прекрасные небольшие главы из той сумасшедшей истории, которую я написала в своем воображении. Но в них, конечно, нет ничего истинного. Они от начала до конца выдуманы. Их предоставляет мое воображение, и в тот миг, когда они ко мне приходят, какая-то часть меня решает принять их как факт. Мэгги Ли сказала, что я встречалась с ней, когда была ребенком, и моя ложная память мгновенно предоставила историю, которая бы ее поддержала. Лу . Я помню даже аквариум в ее кабинете. В нем был один большой карп кои, а вместо камней на дне лежали фишки «Эрудита». Подумай, как безумно это звучит.
— Я думал, ты принимаешь лекарства. Думал, ты сейчас в порядке.
— Те таблетки, что я принимаю, вроде пресс-папье. Они только придавливают фантазии. Но те по-прежнему на месте, и при любом сильном порыве ветра, который их достигает, я чувствую, как они трепещут, пытаясь вырваться на свободу. — Она встретилась с ним взглядом и сказала: — Лу. Ты можешь мне доверять. Я буду о себе заботиться. Не только ради себя. Ради Уэйна. Я в порядке.
Она не сказала, что абилифай у нее закончился неделю назад, а последние несколько таблеток ей пришлось растягивать, чтобы не слечь из-за резкого прекращения их приема. Она не хотела тревожить его больше, чем надо, к тому же первым делом на следующее утро она собиралась пополнить запас своего лекарства.
— Скажу тебе кое-что еще. Я не помню, чтобы встречалась с Мэгги Ли в больнице, но это вполне могло быть. Меня там так накачивали лекарствами, что я могла бы повстречаться там с Бараком Обамой и не помнить об этом. А Мэгги Ли, да простит ее Бог, настоящая сумасшедшая. Я поняла это с первого взгляда. От нее пахнет приютом для бездомных, а все руки у нее в шрамах — она или колется какой-то дрянью, или прижигает себя сигаретами, или и то и другое. Скорее всего, и то и другое.
Лу сидел рядом, опустив голову и хмурясь своим мыслям.
— Что, если она вернется? Уэйн сильно разволновался.
— Завтра мы вернемся в Нью-Гемпшир. Не думаю, чтобы она нашла нас там.
— Ты можешь поехать в Колорадо. Тебе не придется оставаться со мной. Нам не придется жить вместе. Я ни о чем не прошу. Но мы могли бы найти тебе дом, где бы ты работала над «ПоискоВиком». Малыш мог бы проводить дни со мной, а ночевать у тебя. Знаешь, у нас в Колорадо тоже есть деревья и вода.
Она откинулась на спинку стула. Небо было низким и дымным, облака отражали огни города, и те светились тускловато-грязным оттенком розового. В горах над Ганбаррелом, где был зачат Уэйн, небо по ночам до самых глубин наполнялось звездами, гораздо большим количеством звезд, чем когда-либо можно надеяться увидеть, находясь на уровне моря. Другие миры были в этих горах. Другие дороги.
— Думаю, мне бы хотелось этого, Лу, — сказала она. — Он вернется в Колорадо в сентябре, к школе. И я приеду с ним… если это нормально.
— Ты что, не в своем уме? Конечно, это нормально.
На протяжении мгновения, достаточно долгого, чтобы еще один цветок упал ей в волосы, никто из них не говорил. Потом, обменявшись взглядами, оба рассмеялись. Вик смеялась так сильно, так свободно, что ей трудно было набрать в легкие достаточно воздуха.
— Прости, — сказал Лу. — Вероятно, не так подобрал слова.
Уэйн, в двадцати футах от них, повернулся на каменной стене и посмотрел в их сторону. В одной руке он держал потухший бенгальский огонь. От того плыла лента черного дыма. Он помахал рукой.
— Ты вернешься в Колорадо и найдешь мне жилье, — сказала Вик Лу. Она помахала Уэйну в ответ. — А в конце августа Уэйн полетит обратно, и я буду с ним. Я бы отправилась прямо сейчас, но мы сняли коттедж на озере до конца августа, а у Уэйна еще за три недели дневного лагеря уплачено.
— И тебе надо закончить работу над мотоциклом, — сказал Лу.
— Это Уэйн тебе рассказал?
— Не то чтобы рассказал. Он прислал мне фотографии со своего телефона. Вот.
Лу перебросил ей свою куртку.
Мотоциклетная куртка была большой и тяжелой, сделанной из какой-то черной синтетики вроде нейлона и с костяными пластинами, вшитыми в нее, — тефлоновой броней. С первого раза, как охватила ее руками, а это было более десяти лет назад, она считала ее самой крутой курткой в мире. Передние клапаны были украшены выцветшими, потрепанными нашивками: ШОССЕ 66, СОУЛ, щит Капитана Америки. От нее пахло Лу; пахло домом. Деревьями, потом, маслом и чистыми сладкими ветрами, свистевшими на горных перевалах.
— Может, она спасет тебя от гибели, — сказал Лу. — Носи ее.
И в этот миг небо над гаванью стало пульсировать темно-красными вспышками. С хлопком, сотрясшим барабанные перепонки, взорвалась ракета. Небеса разверзлись, и хлынул дождь белых искр.
Начался шквал фейерверка.

* * *

Двадцать четыре часа спустя Вик повезла Уэйна и Хупера обратно на озеро Уиннипесоки. Всю дорогу шел дождь, сильный летний ливень, который стучал по асфальту и заставлял ее ехать со скоростью не выше пятидесяти миль в час.
Она пересекла границу и въехала в Нью-Гэмпшир, когда поняла, что забыла пополнить запас предписанного ей абилифая.
Ей приходилось полностью сосредоточиваться, чтобы видеть дорогу перед собой и оставаться на своей полосе. Но даже если бы она поглядывала в зеркало заднего вида, она не обратила бы внимания на машину, следовавшую за ней на расстоянии двухсот ярдов. Ночью один комплект фар очень похож на любой другой.

Озеро Уиннипесоки 

Уэйн проснулся в постели матери, еще не будучи готовым к пробуждению. Что-то вытряхнуло его из сна, но он не знал, что именно, пока это не раздалось снова — мягкое тук-тук-тук  в дверь спальни.
Глаза у него были открыты, но он не чувствовал себя проснувшимся… состояние ума, которое сохранялось на протяжении всего дня, так что все, что он тогда видел и слышал, обладало талисманным свойством виденного и слышанного во сне. Все, что происходило, казалось гиперреальным и отягощенным тайным смыслом.
Он не помнил, чтобы ложился спать в постели матери, но не удивился, обнаружив себя там. Она часто переносила его к себе в постель, когда он задремывал. Он признавал, что его общество иногда было необходимо, как дополнительное одеяло в холодную ночь. Сейчас ее в постели с ним не было. Она почти всегда вставала раньше, чем он.
— Да? — сказал он, протирая глаза костяшками пальцев.
Постукивание прекратилось — затем началось снова, с остановками, чуть ли не с вопросительной интонацией: Стук? Стук? Стук? 
— Кто там? — спросил Уэйн.
Стук прекратился. Дверь спальни скрипнула, открываясь на несколько дюймов. На стене выросла тень, профиль человека. Уэйн увидел большую изогнутую скалу носа и кривую, очерчивающую высокий и гладкий, как у Шерлока Холмса, лоб Чарли Мэнкса.
Он попытался закричать. Попытался выкрикнуть имя матери. Но единственным звуком, который он смог произвести, был забавный хрип, своего рода дребезг, как от сломанной звездочки, бесполезно вращающейся в какой-то изношенной машине.
На полицейской фотографии Чарльз Мэнкс смотрел прямо в камеру, выпучив глаза и вдавив кривые верхние зубы в нижнюю губу, что придавало ему замороченный и недоумевающий вид. Уэйн никогда не видел его в профиль, но все же узнал его тень с первого взгляда.
Дверь медленно двигалась внутрь. Снова донеслось тук-тук-тук . Уэйн с трудом дышал. Он хотел что-то сказать: «Пожалуйста! помогите!»  — но вид этой тени заставлял его молчать, словно рука, зажимающая ему рот.
Уэйн закрыл глаза, отчаянно втянул воздух и крикнул:
— Уходи!
Он слышал, как открылась, ноя петлями, дверь. На край кровати, совсем рядом с его коленом, тяжело легла чья-то рука. Уэйн выдавил тонкий, похожий на ржание крик, почти неслышный. Он открыл глаза и посмотрел — это был Хупер.
Большой светлый пес настойчиво смотрел Уэйну в лицо, положив передние лапы на кровать. Его влажный взгляд был несчастным, даже горестным.
Уэйн глянул мимо него на приоткрытую дверь, но Мэнкса-тени там больше не было. На каком-то уровне Уэйн понимал, что ее никогда там не было, что это его воображение сшило очертания Мэнкса из бессмысленных теней. Другой частью сознания он был уверен, что видел этот профиль так же четко, как если бы тот был нарисован на стене тушью. Дверь была открыта достаточно широко, чтобы Уэйн мог выглянуть в коридор, тянувшийся вдоль всего дома. Там никого не было.
Однако он был уверен, что слышал стук, не мог его вообразить. И когда он смотрел в коридор, тот раздался снова, тук-тук,  и он посмотрел вокруг и увидел, что это Хупер бьет своим коротким, толстым хвостом по полу.
— Эй, дядя, — сказал Уэйн, зарываясь в мягкий пух за ушами Хупера. — Ты, знаешь ли, меня напугал. Что тебя привело?
Хупер продолжал на него смотреть. Если бы кто-нибудь попросил Уэйна описать выражение на большой и уродливой морде Хупера, Уэйн сказал бы, что она выглядит так, будто пес пытается извиниться. Но тот, скорее всего, был голоден.
— Принесу тебе чего-нибудь поесть. Хочешь?
Хупер издал какой-то шум, хриплый, задыхающийся звук отказа, звук бесполезно вращающейся беззубой передачи, неспособной войти в захват.
Только — нет. Уэйн слышал этот звук и прежде, несколько секунд назад. Он думал, что сам его произвел. Но этот звук исходил не от него, как не исходил он и от Хупера. Он раздавался снаружи, где-то во тьме раннего утра.
А Хупер все смотрел Уэйну в лицо умоляющими и несчастными глазами. «Мне так жаль,  — взглядом говорил ему Хупер. — Я хотел быть хорошим псом. Я хотел быть твоим  хорошим псом».  Уэйн слышал эту мысль у себя в голове, как будто Хупер вслух говорил ему это, как говорящая собака в комиксе.
Уэйн оттолкнул Хупера в сторону, встал и выглянул из окна в передний двор. Было так темно, что он сначала ничего не видел, кроме собственного смутного отражения в стекле.
А потом Циклоп открыл один тусклый глаз, прямо по другую сторону окна, в шести футах от него.
Кровь прихлынула Уэйну к сердцу, и во второй раз на протяжении трех минут он почувствовал, как к горлу поднимается крик.
Глаз открывался, медленно и широко, словно Циклоп сам только просыпался. Он полыхал грязным оттенком, расположенным где-то между цветами оранжада и мочи. Затем, прежде чем Уэйн успел издать крик, он начал тускнеть, пока не осталась только горящая медная радужка, мерцающая в темноте. Мгновение спустя он полностью погас.
Уэйн прерывисто выдохнул. Фара. Это была передняя фара мотоцикла.
Рядом с мотоциклом выросла его мать, смахивая волосы с лица. Сквозь старое, подернутое рябью стекло казалось, что на самом деле там не она, а ее призрак. Она была в белой безрукавке, в старых хлопковых шортах — и в своих татуировках. В темноте детали этих татуировок разобрать было невозможно. Казалось, будто сама ночь приникает к ее коже. Но ведь Уэйн всегда знал, что его мать связана с какой-то личной темнотой.
Хупер был снаружи вместе с ней, он вился вокруг ее ног, и с его шерсти капала вода. Он явно только что вылез из озера. Уэйну потребовалось мгновение на осознание того, что Хупер находился рядом с ней, что не имело смысла, потому что Хупер стоял рядом с ним . Но когда Уэйн оглянулся, он был один.
Он не стал об этом долго думать. Он все еще был слишком усталым. Может, он проснулся, когда ему снилась собака. А может, сходил с ума, как мать.
Уэйн натянул обрезанные джинсы и вышел в предрассветную прохладу. Мать трудилась над мотоциклом, в одной руке держа тряпку, а в другой — смешной инструмент, этот специальный ключ, который больше походил на крюк или кривой кинжал.
— Как это я попал на твою кровать? — спросил он.
— Из-за дурного сна, — сказала она.
— Не помню, чтобы мне снился дурной сон.
— Он снился не тебе, — сказала она.
Сквозь дымку, ползшую по поверхности озера, проносились темные птицы.
— Ищешь сорванную звездочку? — спросил Уэйн.
— Откуда ты знаешь, что у него сорвалась звездочка?
— Я не знаю. Просто звук был такой, когда ты пыталась его завести.
— Ты бываешь в гараже? Работаешь с папой?
— Иногда. Он говорит, что от меня польза, потому что у меня маленькие руки. Могу пролезть и открутить что-то такое, до чего ему не добраться. Хорошо разбираю. А собирать не очень-то получается.
— Вступай в мой клуб, — сказала она.
Они принялись за байк. Уэйн не мог бы сказать, как долго они этим занимались, но к тому времени, как остановились, было уже жарко и солнце изрядно поднялось над лесистым горизонтом. Они почти не разговаривали, пока работали. Это было хорошо. Не было никаких причин портить эту трудную, связанную с пачканьем смазкой и обдиранием костяшек пальцев возню по починке мотоцикла лишними разговорами о чувствах, папе или девочках.
В какой-то миг Уэйн обнаружил, что сидит на корточках и смотрит на мать. Руки до локтей и нос были у нее испачканы в смазке, а из царапин на правой руке сочилась кровь. Уэйн тер стальной щеткой по выхлопной трубе с вкраплениями ржавчины и остановился, чтобы посмотреть на себя. Он был таким же грязным, как и она.
— Не знаю, как мы соскребем с себя эту грязюку, — сказал он.
— У нас есть озеро, — сказала она, тряхнув волосами и указывая на него головой. — Вот что. Если обгонишь меня до плота, то мы можем позавтракать в ресторане «Зеленая ветвь».
— А что тебе, если ты меня обгонишь?
— Удовольствие от доказательства того, что старушка может еще побить маленького кое-какера.
— Что такое кое-какер?
— Это…
Но он уже снялся с места и бежал, хватая себя за рубашку, стягивая ее через голову и бросая в морду Хупера. Ноги и руки Уэйна быстро и ладно ходили вперед-назад, босые ступни сбивали ярко горевшую росу с высокой травы.
Но потом она стала плавно продвигаться мимо него, показав ему язык, когда поравнялась. Причала они достигли одновременно. Их босые ноги застучали по доскам.
На полпути до края она протянула руку, схватила Уэйна за плечо и толкнула его, и он услышал, как она смеется над ним, когда он пьяно покачнулся, теряя равновесие и маша в воздухе руками. Он ударился о воду и погрузился в зеленую муть. Мгновение спустя раздался низкий глубокий всплеск от ее нырка с конца причала.
Он забарахтался, всплыл, отплевываясь, и сломя голову поплыл к плоту, который находился в двадцати футах от берега. Это была большая платформа из занозистых серых досок, плававшая на ржавых бочках из-под нефти; штуковина, выглядевшая как экологическая опасность. Хупер яростно гавкал с причала позади них. Хупер не одобрял веселья в целом, если только не веселился сам.
Уэйн почти подплыл к плоту, когда осознал, что был в озере один. Вода была как черный лист стекла. Его мать нигде не было видно, ни в каком месте, ни в каком направлении.
— Мам? — крикнул он. Не испуганно. — Мам?
— Ты проиграл, — донесся ее голос, глубокий, глухой, отдающийся эхом.
Он задержал дыхание, нырнул, погреб под водой, всплыл под плотом.
Она была там, в темноте, лицо у нее блестело от воды, волосы сияли. Она улыбнулась ему, когда он всплыл рядом с ней.
— Смотри, — сказала она. — Потерянное сокровище.
Она указала на дрожащую паутину, по крайней мере в два фута шириной, украшенную тысячами блестящих шариков, серебряных, опаловых и алмазных.
— Но мы все же будем завтракать?
— Да, — сказала она. — Надо. Победа над кое-какером много что значит, но не очень-то насыщает.

* * *

Мать работала над мотоциклом до самого вечера.
Небо было цвета мигрени. Однажды донесся звук грома. Это было громыхание, словно тяжелый грузовик переезжал через железный мост. Уэйн ждал дождя.
Тот не пошел.
— Ты когда-нибудь жалела, что не завела себе мотоцикл «Харлей Дэвидсон» вместо малыша? — спросил он у нее.
— Прокормить было бы дешевле, — сказала она. — Дай мне вон ту тряпку.
Он протянул.
Она вытерла руки, приладила кожаное сиденье над новым аккумулятором и перекинула ногу через седло. В своих обрезанных джинсах, слишком больших черных мотоциклетных ботинках, с татуировками, покрывавшими ее руки и ноги, она выглядела так, словно никто и никогда не назовет ее мамой. 
Она повернула ключ и щелкнула переключателем хода. Циклоп открыл свой глаз.
Она поставила каблук на ножной стартер, приподнялась, обрушила на педаль весь свой вес. Мотоцикл чихнул.
— Gesundheit , — сказал Уэйн.
Вик поднялась и обрушилась снова. Двигатель выдохнул, выдул из труб пыль и листья. Уэйну не нравилось, как она бросается всей своей тяжестью на педаль стартера. Он боялся, что что-то может сломаться. Не обязательно мотоцикл.
— Давай, — сказала она, понизив голос. — Мы оба знаем, почему малыш тебя нашел, так что давай за дело.
Она снова ударила по стартеру, потом еще раз, и волосы упали ей на лицо. Стартер гремел, а двигатель издавал слабое, краткое, урчащее пуканье.
— Ничего страшного, если он не работает, — сказал Уэйн. Ему вдруг перестало все это нравиться. Это вдруг показалось ему сумасшествием… тем сумасшествием, которого он не видел от своей мамы, с тех пор как был маленьким мальчиком. — Займешься им позже, ладно?
Она не обратила на него внимания. Приподнялась и установила ботинок точно на ножной стартер.
— Поехали искать,  сволочь, — сказала она и топнула ногой. — Говори со мной.
Двигатель бабахнул. Из труб выстрелил грязный синий дым. Уэйн чуть не упал со столба изгороди, на котором сидел. Хупер пригнулся, потом испуганно гавкнул.
Мать прибавила газу, и двигатель взревел. Шум его был пугающим. Но и захватывающим.
— РАБОТАЕТ! — завопил он.
Она кивнула.
— ЧТО ОН ГОВОРИТ? — прокричал он.
Она нахмурилась, не понимая.
— ТЫ ВЕЛЕЛА ЕМУ ГОВОРИТЬ С ТОБОЙ. ЧТО ОН ГОВОРИТ? Я НЕ ПОНИМАЮ ПО-МОТОЦИКЛЕТНОМУ.
— А, — сказала она. — ПОСТОРОНИСЬ: СЕРЕБРЯНЫЙ!

* * *

— ПОДОЖДИ, Я ВОЗЬМУ СВОЙ ШЛЕМ, — крикнул Уэйн.
— ТЫ НЕ ПОЕДЕШЬ.
Оба они кричали, чтобы их было слышно поверх звука двигателя, колотившего по воздуху
— ПОЧЕМУ?
— ПОКА ЕЩЕ НЕБЕЗОПАСНО. Я НЕ ПОЕДУ ДАЛЕКО. ВЕРНУСЬ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ.
— ПОДОЖДИ! — крикнул Уэйн, подняв один палец, потом повернулся и побежал в дом.
Солнце было холодной белой точкой, сиявшей сквозь груды низких облаков.
Она хотела двигаться. Потребность оказаться на дороге была своего рода сводящим с ума зудом, от которого так же трудно отделаться, как от укуса комара. Она хотела выбраться на шоссе, посмотреть, чего она сможет добиться от байка. Что она сможет найти.
Входная дверь захлопнулась. Сын спешил обратно, держа в руках шлем и куртку Лу.
— ВОЗВРАЩАЙСЯ ЖИВОЙ, ХОРОШО? — крикнул он.
— ТАК И СОБИРАЮСЬ, — сказала она. А потом, надев куртку, добавила: — Я БУДУ СКОРО. НЕ ВОЛНУЙСЯ. 
Он кивнул.
Мир вокруг нее вибрировал от силы двигателя: деревья, дорога, небо, дом, все это яростно содрогалось, угрожая разрушиться. Она уже развернула мотоцикл передом к дороге.
Она надвинула себе на голову шлем. Куртку застегивать не стала.
Прямо перед тем, как она выкрутила ручной тормоз, ее сын наклонился перед мотоциклом и выхватил что-то из грязи.
— ЧТО ЭТО? — спросила она.
Он протянул ей тот самый ключ, похожий на кривой нож, с выбитым на нем словом ТРИУМФ. Она кивнула в знак благодарности и сунула его в карман куртки.
— ВОЗВРАЩАЙСЯ, — сказал он.
— БУДЬ ЗДЕСЬ, КОГДА Я ПРИЕДУ, — сказала она.
Потом она подняла ноги, включила первую скорость и заскользила.
Как только она начала двигаться, все перестало трястись. Изгородь скользнула прочь справа от нее. Она наклонилась, сворачивая на дорогу, и это было все равно что положить на крыло самолет. Было такое чувство, словно она вообще не касается асфальта.
Она перешла на вторую передачу. Дом унесся прочь у нее за спиной. Она бросила последний взгляд через плечо. Уэйн стоял на подъездной дороге, маша рукой. Хупер был на улице, глядя ей вслед странно безнадежным взглядом.
Вик прибавила газу, перешла на третью, и «Триумф» рванул вперед так, что ей пришлось вцепиться в руль, чтобы не свалиться. У нее в голове вспыхнуло и погасло воспоминание о байкерской майке, что она какое-то время носила: если ты это читаешь, значит, сучку снесло с сиденья. 
Куртка, остававшаяся расстегнутой, зачерпывала воздух и раздувалась вокруг нее. Она помчалась дальше, в низкий туман.
Она не видела, как на дороге позади нее появилась пара близко посаженных фар, тускло светящихся в дымке.
Не видел этого и Уэйн.

* * *

Деревья, дома и дворы мелькали мимо, их темные размытые очертания лишь смутно различались в тумане.
У нее не было ни единой мысли. Мотоцикл уносит ее от всяких мыслей. Она знала, что так оно и будет; поняла в тот же миг, как увидела его в каретном сарае, что он достаточно быстр и достаточно мощен, чтобы умчать ее от худшей ее части, той части, которая всегда пытается разобраться, что к чему.
Она снова переключила ногой передачу, потом еще раз, и «Триумф» каждый раз прыгал вперед, глотая под собой дорогу.
Туман, сгущаясь, несся ей прямо в лицо. Он был жемчужным, переливающимся, откуда-то сверху и слева его пронизывал солнечный свет, из-за чего весь мир сиял вокруг нее, словно озаренный. Вик чувствовала, что никто не может надеяться увидеть в этом мире бо́льшую красоту.
Влажная дорога шипела под шинами, как статические помехи.
Нежная, почти утонченная боль поглаживала ее левое глазное яблоко.
В клубящемся тумане она увидела какой-то амбар — длинное, высокое, наклонное, узкое сооружение. Из-за вздымающихся испарений казалось, что этот амбар стоит посреди дороги, а не в ста ярдах сбоку, хотя она знала, что через миг шоссе резко свернет влево и пронесет ее мимо него. Она с полуулыбкой подивилась тому, как сильно этот амбар походил на ее старый воображаемый мост.
Вик опустила голову и слушала шепот шин на мокром асфальте, этот звук, что был так похож на белый шум по радио. Что мы слушаем, когда настроены на статику, подумала она. Она вроде где-то читала, что это фоновая радиация, которой омывается вся вселенная.
Она ждала, чтобы дорога сделала крюк влево и пронесла ее вокруг амбара, но та продолжала идти прямо. Это высокое, темное, угловатое строение вырастало перед ней, пока она не оказалась в его тени. И это был вовсе не амбар, и она поняла, что дорога шла прямо в него, только когда было слишком поздно, чтобы повернуть в сторону. Туман потемнел и стал холодным, холодным, как нырок в озеро.
Под шинами захлопали доски, скорострельный постукивающий звук.
Туман сорвало прочь, когда мотоцикл перенес ее из него в мост. Она втянула воздух и уловила вонь летучих мышей.
Она нажала каблуком на тормоз и закрыла глаза. «Это не реально», —  подумала она, почти прошептала про себя.
Педаль тормоза опустилась до самого низа, продержалась мгновение — а затем полностью отвалилась. Она с гулким стуком упала на доски. Вслед за ней со звоном запрыгали гайка и набор шайб.
Шланг, по которому поступала тормозная жидкость, хлопал ее по ноге, извергая струю. Каблук ботинка коснулся изношенных досок под ней, и это было все равно что сунуть ногу в какую-то молотилку XIX века. Часть ее настаивала, что это галлюцинация. Другая часть чувствовала, что ее ботинок ударяется по мосту, и понимала, что эта галлюцинация разорвет ее надвое, если она уронит мотоцикл.
У нее было время посмотреть вниз и назад, пытаясь понять, что происходит. В воздух откуда-то взвился сальник, прочертив причудливую дугу через тени. Передняя шина вихляла. Мир вокруг нее скользил и кривился, заднюю шину заносило в сторону и вперед, и та безумно хлопала по расшатанным доскам.
Она приподнялась с сиденья и наваливалась всем своим весом влево, удерживая мотоцикл больше волей, чем силой. Он скользил боком, грохоча по доскам. Шины наконец захватило, и мотоцикл, содрогаясь, остановился и сразу же чуть не упал. Она выставила ногу, удержала его, но лишь едва-едва, скрежеща зубами и борясь с внезапной тяжестью.
Неровное дыхание Вик отдавалось эхом в амбарном интерьере моста «Короткого пути», не изменившемся за пятнадцать лет, миновавшие с тех пор, как она видела его в последний раз.
Она дрожала, липкая от пота в своей громоздкой мотоциклетной куртке.
— Не реально, — сказала она и закрыла глаза.
Над головой она слышала тихий сухой шелест летучих мышей.
— Не реально, — сказала она.
Сразу за стенами вкрадчиво шипел белый шум.
Вик сосредоточилась на своем дыхании, вдыхая медленно и постепенно, потом выдыхая через сжатые губы. Она сошла с мотоцикла и стояла рядом с ним, держа его за руль.
Она открыла глаза, но продолжала смотреть себе под ноги. Увидела доски, старые, серовато-коричневые, изношенные. Увидела мерцающие между досками статические помехи.
— Не реально,  — в третий раз сказала она.
Она снова закрыла глаза. Развернула мотоцикл кругом, став лицом в ту сторону, откуда приехала. Пошла, ведя его за руль. Она чувствовала, как прогибаются доски у нее под ногами, под тяжестью маленького «Триумфа Бонневилля». Легкие у нее были жесткими, ей трудно было сделать полный вдох, и она чувствовала тошноту. Ей придется вернуться в психиатрическую больницу. Ей так и не удастся быть матерью Уэйну. При этой мысли она почувствовала, как горло у нее сжимается от горя.
— Это не реально . Никакого моста нет. У меня кончились таблетки, и мне это мерещится. Вот и все.
Она делала шаг за шагом, шаг за шагом — а потом снова открыла глаза и оказалась стоящей на дороге со своим сломанным мотоциклом.
Повернув голову и посмотрев через плечо, она увидела только шоссе.

* * *

Предвечерний туман был накидкой, которая распахнулась, принимая Вик МакКуин и ее боевую колесницу, а потом запахнулась за ней, поглотив даже звук двигателя.
— Давай, Хупер, — сказал Уэйн. — Пойдем домой.
Хупер стоял на краю дороги, глядя на него непонимающе.
Уэйн позвал его снова, уже из дома. Он придержал дверь, ожидая, чтобы пес подошел к нему. Вместо этого Хупер повернул свою большую лохматую голову и уставился куда-то вдоль дороги… не в том направлении, куда поехала мать Уэйна, но в другую сторону.
Уэйн не мог сказать, на что тот смотрит. Кто знает, что видят собаки? Что означают для них очертания в тумане? Каких странных суеверий могут они придерживаться? Уэйн был уверен, что собаки так же суеверны, как люди. Может, и больше.
— Как угодно, — сказал Уэйн и закрыл дверь.
С айфоном в руке он уселся перед телевизором и несколько минут переписывался с отцом:
Еще в аэропорту?
Да. Мой рейс отложили до 3, так что посижу здесь немного.
Паршиво. Что будешь делать?
Вдарить по буфету. Чтобы ЗАПЛАКАЛ.
Мама починила байк. Поехала прокатиться.
Шлем надела?
Да. Я заставил. Куртку тоже.
Молодец. В этой куртке брони на +5 больше, чем в остальных
Здорово. ЯТЛ. Счастливого полета.
Если погибну, не забывай убирать комиксы в пакеты. ЯТЛ тоже.
Потом говорить стало не о чем. Уэйн потянулся за пультом дистанционного управления, включил телевизор и нашел «Губку Боба» на Никелодеоне. Его официальная позиция состояла в том, что он вырос из «Губки Боба», но мать уехала и он мог пренебречь официальной позицией и делать, что ему нравится.
Залаял Хупер.
Уэйн встал и подошел к смотровому окну, но Хупера больше не было видно. Большая собака исчезла в белых водяных испарениях.
Он внимательно прислушался, не возвращается ли мотоцикл. Ему казалось, что мать отсутствует уже больше, чем пять минут.
Глаза у него сменили фокус, и он увидел телевизор, отраженный в смотровом окне. Губка Боб был в шарфе и разговаривал с Санта-Клаусом. Санта воткнул стальной крюк в мозги Губке Бобу и бросили его в свой мешок с игрушками.
Уэйн резко повернул голову, но Губка Боб разговаривал с Патриком и никакого Санта-Клауса не было.
Он возвращался к дивану, когда наконец услышал у входной двери Хупера, чей хвост постукивал, как утром: тук-тук-тук. 
— Иду, — сказал он. — Придержи лошадей.
Но, когда он открыл дверь, там был вовсе не Хупер. Там был низкорослый, волосатый и толстый человек в спортивном костюме, сером с золотыми полосами. Голову его местами покрывала щетина, словно у него была парша. Над широким приплюснутым носом выпучивались глаза.
— Здравствуй, — сказал он. — Можно воспользоваться телефоном? Мы попали в ужасную аварию. Наш автомобиль только что сбил собаку. — Он говорил сбивчиво, как будто читал текст роли, лежавший у него перед глазами, но не всегда мог разобрать слова.
— Что? — спросил Уэйн. — Что вы говорите?
Уродливый человек бросил на него встревоженный взгляд и сказал:
— Здравствуй? Можно воспользоваться телефоном. Мы попали в ужасную аварию? Наш автомобиль. Только что сбил собаку! — Слова были те же самые, но с ударениями в разных местах, как будто он был не уверен, какие предложения были вопросительным, а какие — изъявительными.
Уэйн смотрел мимо уродливого человечка. На дороге он увидел нечто вроде свернутого в рулон грязно-белого ковра, лежавшего перед автомобилем. В бледном клубящемся дыму трудно разглядеть как машину, так и белое возвышение. Только, конечно, это был не свернутый в рулон ковер. Уэйн точно знал, что это такое.
— Мы его не видели, а он был прямо на дороге. Наш автомобиль его сбил, — сказал человечек, указывая через плечо.
В тумане, рядом с передним правым колесом, стоял высокий мужчина. Он наклонился, положив руки на колени, и смотрел на собаку каким-то исследовательским взглядом, словно чуть ли не ожидал, что Хупер снова поднимется.
Маленький человек глянул себе на ладонь, потом снова поднял глаза и сказал:
— Это была ужасная авария. — Он обнадеживающе улыбнулся. — Можно воспользоваться телефоном?
— Что? — снова сказал Уэйн, хотя прекрасно все слышал даже сквозь звон в ушах. В конце концов, тот теперь уже три раза произнес одно и то же, почти безо всяких изменений. — Хупер? Хупер!
Он протиснулся мимо маленького человечка. Он не побежал, а быстро пошел дерганым и скованным шагом.
Хупер выглядел так, будто упал на бок и заснул на дороге перед автомобилем. Ноги у него торчали из тела, совершенно прямые. Левый глаз был открыт и смотрел в небо, подернутый пленкой и тусклый, но, когда Уэйн приблизился, он повернулся, следя за ним. Еще живой.
— О Господи! — сказал Уэйн, опускаясь на колени. — Хупер.
В свете фар туман представал как тысячи мелких зернышек воды, дрожащих в воздухе. Слишком легкие, чтобы упасть, они вместо этого витали вокруг — дождь, который не желал идти.
Хупер толстым своим языком вытолкнул изо рта кремовую слюну. Живот у него двигался, делая быстрые, болезненные вздохи. Крови Уэйн нигде не видел.
— Господи, — сказал человек, который стоял и смотрел на собаку. — Вот что называется невезением! Мне очень жаль. Бедняжка. Однако он наверняка не знает, что с ним случилось. Этим можно немного утешиться!
Уэйн посмотрел мимо собаки на человека, стоявшего перед автомобилем. На том были черные сапоги, доходившие почти до колен, и сюртук с рядами медных пуговиц по обеих полах. Когда Уэйн поднял глаза, он увидел и машину. Это был антиквариат — старичок-но-бодрячок, как сказал бы его отец.
В правой руке высокий мужчина держал серебряный молоток размером с крокетный. Рубашка у него под сюртуком была из струящегося белого шелка, гладкого и блестящего, как свежее молоко.
Уэйн поднял взгляд до конца. Сверху вниз большими завороженными глазами на него взирал Чарли Мэнкс.
— Да благословит Бог собак и детей, — сказал он. — Этот мир для них слишком тяжелое место. Этот мир — вор, и он крадет у тебя детство, а заодно всех лучших собак. Но поверь вот чему. Сейчас он на пути в гораздо лучшее место!
Чарли Мэнкс все еще походил на свой снимок, сделанный при аресте, хотя теперь он стал более старым — находился между старостью и древностью.
— Не прикасайтесь ко мне, — сказал Уэйн.
Он поднялся на нетвердых ногах и сделал всего один шаг назад, прежде чем наткнуться на уродливого человечка, стоявшего у него за спиной. Человечек схватил его за плечи, заставляя оставаться лицом к Мэнксу.
Уэйн, вывернув голову, посмотрел назад. Если бы у него в легких было достаточно воздуха, он бы закричал. У человека позади него было новое лицо. На нем был черный резиновый противогаз с уродливым клапаном вместо рта и блестящими пластиковыми окошечками вместо глаз. Если глаза представляют собой окна в душу, то у Человека в Противогазе они предлагали вид на абсолютную пустоту.
— На помощь! — крикнул Уэйн. — Помогите!
— Моя цель именно в этом, — сказал Чарли Мэнкс.
— Помогите! — снова крикнул Уэйн.
— Ты кричишь, и я кричу: земляничного хочу! Просим о мороженом, но дадут по роже нам, — сказал Человек в Противогазе. — Кричи, кричи. Увидишь, до чего докричишься. Вот намек, а ты смекни: кто кричит, тому — ни-ни!
— ПОМОГИТЕ!   — крикнул Уэйн.
Чарли Мэнкс закрыл свои уши костлявыми пальцами и изобразил на лице боль.
— Слишком много мерзкого шума.
— Не жалеешь ушек — не видать игрушек, — сказал Человек в Противогазе. — Кто кричал о помощи, подо льдом потом ищи.
Уэйна тошнило. Он открыл рот, чтобы снова крикнуть, но Мэнкс протянул руку и прижал палец к его губам. Ш-ш-ш . Уэйна едва не передернуло от запаха этого пальца — смеси формальдегида и крови.
— Я не собираюсь делать тебе больно. Я детей не обижаю. Так что не стоит закатывать кошачий концерт. Мне с твоей матерью надо разобраться. Ты, я уверен, мальчик хороший. Все дети таковы — до времени. Но твоя мать — лживая негодяйка, она лжесвидетельствовала против меня. Но и это еще не все. У меня есть свои собственные дети, а она не подпускала меня к ним годы и годы. Целых десять лет я не видел их сладко улыбающихся лиц, хотя довольно часто слышал во сне их голоса. Я слышал, как они зовут меня, и знал, что они голодают. Ты не представляешь, что это такое — знать, что твои дети нуждаются, а ты не можешь им помочь. Это любого нормального человека доведет до сумасшествия. Конечно, найдутся и такие, кто скажет, что меня далеко вести не надо!
При этих словах оба взрослых рассмеялись.
— Пожалуйста, — сказал Уэйн. — Отпустите меня.
— Хотите, я угощу его газом, мистер Мэнкс? Не пришла ли пора пустить пряничный дым?
Мэнкс сложил руки на животе и нахмурился.
— Немного вздремнуть, может, будет лучше всего. Трудно рассуждать с ребенком, который так надрывается.
Человек в Противогазе силой повел Уэйна вокруг автомобиля. Уэйн теперь увидел, что это «Роллс-Ройс», и у него вспыхнуло воспоминание об одной из газетных статей Мэгги Ли, где было что-то о жителе Теннесси, который исчез вместе с «Роллс-Ройсом» 1938 года.
— Хупер! — крикнул Уэйн.
Они проходили мимо собаки. Хупер повернул голову, как бы хватая муху, обнаружив в себе больше жизни, чем Уэйн мог бы предполагать. Он сомкнул зубы на левой лодыжке Человека в Противогазе.
Человек в Противогазе завизжал и споткнулся. Уэйн подумал было, что сможет вырваться, но у человечка были длинные и сильные, как у павиана, руки, и он обхватил предплечьем горло Уэйна.
— Ой, мистер Мэнкс, — сказал Человек в Противогазе. — Он кусается! Кусачий пес! Он всадил в меня свои зубы! 
Мэнкс поднял серебряный молоток и обрушил его на голову Хуперу, как у ярмарочного силомера бьют кувалдой по наковальне, проверяя, заставят ли зазвенеть звонок. Череп Хупера хрустнул, как лампочка под каблуком. Для верности Мэнкс ударил его еще раз. Человек в Противогазе высвободил ногу, повернулся боком и пнул ногой Хупера для круглого счета.
— Грязный пес! — крикнул Человек в Противогазе. — Надеюсь, тебе больно! Надеюсь, тебе очень  больно!
Когда Мэнкс выпрямился, на рубашке у него блестела в виде грубой буквы Y свежая, влажная кровь. Она просачивалась через шелк, струилась из какой-то раны на груди старика.
— Хупер, — сказал Уэйн. Он хотел крикнуть, но это прозвучало как шепот, едва слышный ему самому.
Белый мех Хупера теперь был весь покрыт красными пятнами. Это походило на кровь на снегу. Уэйн не мог смотреть на то, во что превратилась его голова.
Мэнкс наклонился над собакой, пытаясь отдышаться.
— Ну что ж. Этот щенок погонял свою последнюю стаю голубей.
— Вы убили Хупера, — сказал Уэйн.
— Да. Похоже, что так, — сказал Чарли Мэнкс. — Бедняжка. Это очень плохо. Я всегда стараюсь быть другом собакам и детям. Постараюсь стать другом и тебе, молодой человек. Считай, что я у тебя в долгу. Посади его в машину, Бинг, и дай ему что-нибудь, что отвлекло бы его от неприятностей.
Человек в Противогазе толкал Уэйна перед собой, подпрыгивая, чтобы не наступать на правую ногу.
Задняя дверца «Роллс-Ройса» щелкнула и широко распахнулась. В машине никого не было. Никто не касался защелки. Уэйн был сбит с толку — даже поражен, — но не стал задерживаться на этом. Дела теперь шли быстро, и ему некогда было задумываться.
Уэйн понимал, что если он залезет на заднее сиденье, то никогда не выберется оттуда. Это было все равно что лезть в собственную могилу. Хупер, однако, попытался показать ему, что делать. Хупер попытался показать ему, что, даже если ты кажешься совершенно подавленным, еще можно показать зубы.
Уэйн повернул голову и впился зубами в голую руку толстяка. Он сомкнул челюсти и сжимал их, пока не почувствовал вкус крови.
— Мне больно! Он делает мне больно! — закричал Человек в Противогазе.
Рука у него то сжималась в кулак, то разжималась. Уэйн, сфокусировав взгляд, увидел слова, написанные черным маркером на ладони Человека в Противогазе:

ТЕЛЕФОН
АВАРИЯ
АВТОМОБИЛЬ

— Бинг! — прошипел мистер Мэнкс. — Тсс!  Посади его в машину — и чтоб ни звука!
Бинг — Человек в Противогазе — схватил Уэйна за волосы и потянул . Уэйн чувствовал, что у него срывают с головы скальп, словно старое ковровое покрытие. Тем не менее он выставил перед собой ногу, уперев ее в борт автомобиля. Человек в Противогазе застонал и ударил Уэйна по голове.
Это было похоже на фотовспышку. Только вместо вспышки белого света это была вспышка черноты, где-то позади глаз. Уэйн больше не мог упираться ногой в борт автомобиля. Когда зрение у него прояснилось, он, уже будучи протолкнутым в открытую дверь, повалился на четвереньки на ковер.
— Бинг! — крикнул Мэнкс. — Закрой дверь! Кто-то идет! Это та ужасная женщина!
— Твоя задница травкой дразнится, — сказал Уэйну Человек в Противогазе. — Ах, как дразнится травкой задница. А я — газонокосилка. Я скошу твою задницу, а потом ее трахну. Трахну тебя прямо в задницу.
— Бинг, слушай, что говорю!
— Мама! — крикнул Уэйн.
— Я иду! — крикнула она в ответ усталым голосом, доносившимся издалека и не выдававшим особой тревоги.
Человек в Противогазе захлопнул дверцу машины.
Уэйн поднялся на колени. У него пульсировало и пылало левое ухо, куда пришел удар. Во рту был мерзкий привкус крови.
Он посмотрел поверх передних сидений через ветровое стекло.
По дороге двигался темный силуэт. Туман выкидывал достойные комнаты смеха трюки с оптикой, искажая и расширяя очертания. Силуэт напоминал гротескного горбуна, толкавшего инвалидное кресло.
— Мама! — снова крикнул Уэйн.
Отрылась передняя пассажирская дверца — которая была слева, там, где в американском автомобиле был бы руль. Человек в Противогазе залез внутрь, закрыл за собой дверцу, затем повернулся на сиденье и наставил пистолет Уэйну в лицо.
— Заткни пасть, — сказал Человек в Противогазе, — или я тебя продырявлю. Накачаю тебя свинцом. Как тебе это понравится? Не слишком, я уверен!
Человек в Противогазе осмотрел свою правую руку. На месте укуса красовался неправильной формы фиолетовый синяк, заключенный в скобки яркой крови, где зубы Уэйна пронзили кожу.
Мэнкс сел за руль. Он положил свой серебряный молоток на кожу между собой и Человеком в Противогазе. Машина была заведена, и двигатель издавал низкое резонирующее мурлыканье, скорее ощущаемое, чем слышимое, — этакую роскошную вибрацию.
Горбун с инвалидным креслом шел сквозь туман, пока вдруг, совершенно неожиданно, не преобразился в женщину, ведущую мотоцикл, с трудом толкая его за руль.
Уэйн открыл рот, чтобы снова крикнуть матери. Человек в Противогазе помотал головой. Уэйн смотрел в черный круг ствола. Это было не страшно. Это было захватывающе — как вид с высокого пика, на краю отвесного обрыва.
— Рот закройте на крючок, — сказал Человек в Противогазе. — Началась игра в «молчок». Ни веселья, ни забав, а иначе ждет «пиф-паф».
Чарли Мэнкс спустил автомобиль на подъездную дорогу с тяжелым клацаньем. Потом оглянулся через плечо.
— Не обращай на него внимания, — сказал Мэнкс. — Он старый зануда. Думаю, нам удастся повеселиться. Я в этом почти уверен. Собственно, я собираюсь позабавиться прямо сейчас.

* * *

Мотоцикл не заводился. Он даже не производил подающих надежду шумов. Она вскакивала на него и спрыгивала обратно, пока у нее не загудели ноги, но он ни разу не издал этого низкого, глубокого, откашливающегося звука, позволяющего думать, что двигатель вот-вот заработает. Вместо этого он только тихо фукал, как человек, с презрением выдыхающий между губ: п-ффф. 
Не оставалось ничего другого, кроме как идти пешком.
Она нагнулась к рулю и начала толкать. С усилием сделала три шага, затем остановилась и снова посмотрела через плечо. Мост по-прежнему отсутствовал. Никакого моста никогда не было.
Вик шагала и пыталась представить себе, как начнет разговор с Уэйном.
Эй, малыш, плохая новость: я что-то растрясла в мотоцикле, и он сломался. Да, и я что-то растрясла у себя в голове, и она тоже вышла из строя. Придется отправиться в починку. Как только устроюсь в палате психушки, пришлю тебе открытку. 
Она рассмеялась. На ее слух, это мало чем отличалось от рыдания.
Уэйн. Больше всего на свете я хочу быть такой мамой, которой ты заслуживаешь. Но я не могу. Я не могу ею быть. 
От одной мысли, что она скажет что-нибудь подобное, ее тошнило. Даже если это и правда, от этого не почувствуешь себя менее трусливой.
Уэйн. Я надеюсь, ты знаешь, что я тебя люблю. Надеюсь, ты знаешь, что я старалась. 
Через дорогу проплывал туман, и казалось, что он проходит прямо сквозь нее. Для разгара лета день выдался необъяснимо прохладным.
В ее мыслях заговорил другой голос, сильный, ясный, мужской, голос ее отца: Не втирай очковтирателю, малышка. Ты хотела найти мост. Ты поехала его искать. Вот зачем ты перестала принимать свои таблетки. Вот зачем ты починила мотоцикл. Чего ты на самом деле боишься? Боишься, что ты сумасшедшая? Или боишься, что ты нормальная?  
Вик часто слышала от отца вещи, которых не хотела знать, хотя говорила с ним за последние десять лет всего несколько раз. Она удивлялась, почему все еще нуждается в голосе того, кто бросил ее, даже не оглянувшись.
Она толкала мотоцикл через влажный холод тумана. Бисеринки воды покрывали странную восковую поверхность мотоциклетной куртки. Кто знает, из чего она была сделана — какое-то сочетание холста, тефлона и, предположительно, драконьей шкуры.
Вик сняла шлем и повесила его на руль, но тот не хотел там держаться и все время падал наземь. В конце концов она снова нахлобучила его на голову. Вик толкала свою машину, тащась вдоль обочины. Ей пришло в голову, что она могла бы просто оставить мотоцикл и вернуться за ним позже, но она не стала рассматривать эту мысль всерьез. Однажды она отошла от другого байка, «Роли», и вместе с ним оставила лучшее в себе. Имея колеса, которые могут доставить тебя куда угодно, не станешь от них уходить.
Вик пожалела, может быть, первый раз в жизни, что у нее нет мобильного телефона. Иногда казалось, что она последний человек в Америке, у которого его нет. Она делала вид, что это способ продемонстрировать свою свободу от технологических пут XXI века. Но на самом деле ей была ненавистна мысль о телефоне, находящемся при ней постоянно и повсеместно. Она не знала бы покоя, если бы каждую минуту мог последовать срочный звонок из Страны Рождества от какого-нибудь мертвого ребенка: Эй, мисс МакКуин, вы по нас соскучились?!! 
Она толкала и шла, толкала и шла. И что-то напевала себе под нос. Долгое время она этого даже не замечала. Ей представлялось, как Уэйн стоит дома у окна, уставившись в дождь и туман, и нервно переминается с ноги на ногу.
Вик осознавала — и старалась подавить — нарастающую панику, непропорциональную ситуации. Она чувствовала, что нужна дома. Она слишком долго отсутствовала. Она боялась слез и гнева Уэйна… и в то же время с нетерпением ждала их, предвкушала встречу с ним, жаждала узнать, что с ним все в порядке. Она толкала. Она пела.
— Ночь тиха,  — пела она. — Ночь свята. 
Она услышала себя и перестала петь, но песня продолжала звучать у нее в голове, жалобная и фальшивая. Благодать. Лепота. 
Вик знобило в ее мотоциклетном шлеме. Ноги у нее замерзли и намокли от тумана, лицо разгорячилось и вспотело от усилий. Ей хотелось посидеть — нет, полежать на спине, среди травы, глядя в низкое створоженное небо. Но она увидела наконец арендованный ими дом — темный прямоугольник слева от нее, почти безликий в тумане.
День уже померк, и ее удивило, что в коттедже нигде не было света, кроме бледно-голубого свечения от телевизора. Ее слегка удивило и то, что Уэйн не стоял в окне, глядя на нее.
Но потом она его услышала.
— Мама, — прокричал он. Через шлем его голос казался приглушенным, доносящимся издалека.
Она опустила голову. Он был в порядке.
— Я иду, — устало откликнулась она.
Она почти добралась до подъездной дороги, когда услышала автомобиль на холостом ходу. Она подняла глаза. Сквозь туман светили фары. Автомобиль, которому они принадлежали, стоял у обочины дороги, но начал подниматься на асфальт, как только она его увидела.
Вик стояла и смотрела на него, и когда автомобиль подался вперед, раздвигая туман, она не могла бы сказать, что чересчур удивлена. Она отправила его в тюрьму, она читала его некролог, но на протяжении всей ее взрослой жизни какая-то часть ее ждала новой встречи с Чарли Мэнксом и его «Роллс-Ройсом».
«Призрак» выскользнул из тумана, черные сани, прорывающиеся сквозь облако и тащащие за собой хвост декабрьской изморози. Декабрьская изморозь в начале июля. Клубящийся белый дым взвился кверху, открывая номерной знак, старый, покрытый вмятинами, изъеденный ржавчиной: NOS4A2.
Вик выпустила мотоцикл, и тот со страшным грохотом упал наземь. Зеркало на левой рукоятке руля рассыпалось красивыми брызгами серебристых осколков.
Она повернулась и побежала.
Изгородь была слева от нее, и она достигла ее через два шага и прыгнула на нее. Она влезла на верхнюю перекладину, когда услышала, как автомобиль взбирается на насыпь позади нее, и успела спрыгнуть, приземлиться на лужайку и сделать еще один шаг, прежде чем «Призрак» протаранил изгородь у нее за спиной.
Бревно, фыр-фыр-фыр,  прокрутилось в воздухе, словно винт вертолета, и ударило ее по плечам. Сбитая с ног и брошенная за край мира, она упала в бездонную пропасть, упала в холодный клубящийся дым, которому не было конца.

* * *

«Призрак» врезался в изгородь из ошкуренных жердей, и Уэйна сбросило с заднего сиденья на пол. Зубы у него лязгнули, резко ударившись друг о друга.
Бревна трещали и разлетались. Одно из них издало колотящий звук, барабаня по капоту. Уэйну показалось, что это был звук от удара автомобиля по телу матери, и он начал кричать.
Мэнкс рывком остановил машину и повернулся на сиденье к Человеку в Противогазе.
— Я не хочу, чтобы он смотрел на все это, — сказал Мэнкс. — Увидеть, как твоя собака умирает на дороге, — это и так достойно сожаления. Усыпи его, Бинг, хорошо? Всякому видно, что он на пределе.
— Я должен помочь вам с женщиной.
— Спасибо, Бинг. Это очень заботливо. Нет, она полностью в моих руках.
Машина качнулась, когда мужчины выбрались наружу.
Уэйн с трудом поднялся на колени, задрал голову, чтобы посмотреть поверх переднего сиденья, через окно и во двор.
Чарли Мэнкс с серебряным молотком в руке обходил переднюю часть автомобиля. Мать Уэйна лежала на траве среди разбросанных бревен.
Открылась задняя левая дверь, и Человек в Противогазе уселся рядом с Уэйном. Уэйн метнулся вправо, пытаясь добраться до другой двери, но Человек в Противогазе поймал его за руку и подтащил к себе.
В одной руке у него был маленький синий аэрозольный баллон. Сбоку на нем значилось ПРЯНИЧНЫЙ АРОМАТ ОСВЕЖИТЕЛЬ ВОЗДУХА, а ниже изображалась женщина, вынимающая из духовки противень с пряничными человечками.
— Рассказать тебе, что это за газ? — сказал Человек в Противогазе. — Хоть здесь и написано «Пряничный аромат», на самом деле он пахнет сном. Пшикнуть им тебе в рот — и он свалит тебя до следующей среды.
— Нет, — крикнул Уэйн. — Не надо.
Он трепыхался, как птица, одно крыло у которой прибито к доске. Он никуда не летел.
— Ну и не буду, — сказал Противогаз. — Ты укусил меня, дерьмо ты этакое. Откуда тебе знать, может, у меня СПИД? А теперь и у тебя. У тебя теперь полный рот моего СПИДа.
Уэйн смотрел поверх переднего сиденья, через лобовое стекло, во двор. Мэнкс расхаживал вокруг его матери, которая по-прежнему не шевелилась.
— Мне полагается укусить тебя в ответ, сам знаешь, — сказал Человек в Противогазе. — Полагается укусить тебя дважды , один раз за тебя самого, а другой — за твоего грязного пса. Я могу укусить тебя в твое хорошенькое личико. У тебя личико как у хорошенькой девочки, но оно не было бы таким хорошеньким, если бы я откусил тебе щеку и выплюнул ее на пол. Но вместо этого мы будем просто здесь посиживать. Просто посиживать и смотреть представление. Ты увидишь, что мистер Мэнкс делает с грязными шлюхами, которые говорят грязную ложь. И когда он с ней закончит… когда он с ней закончит, настанет моя очередь. А я и вполовину не такой добрый, как мистер Мэнкс.
Его мать шевелила правой рукой, то собирая пальцы чуть ли не в кулак, то распрямляя их. Уэйн почувствовал, как внутри у него что-то разжалось. Словно кто-то стоял у него на груди и только что сошел, впервые за невесть сколько времени дав ему возможность вдохнуть полной грудью. Не умерла. Не умерла. Она не умерла .
Она осторожно водила рукой назад и вперед, словно нащупывая в траве что-то, что обронила. Шевельнула правой ногой, согнув ее в колене. Похоже, она хотела попробовать встать.
Мэнкс склонился над ней с этим своим огромным серебряным молотком, поднял его и опустил. Уэйн никогда прежде не слышал, как ломаются кости. Мэнкс ударил ее в левое плечо, и Уэйн услышал, как оно щелкнуло,  как сучок, взрывающийся в костре. Сила удара снова бросила ее ничком наземь.
Он закричал. Он кричал во весь объем легких, закрыв глаза и опустив голову…
…а Человек в Противогазе схватил его за волосы и дернул, снова поднимая ему голову. Что-то металлическое расквасило Уэйну рот. Человек в Противогазе ударил его по лицу баллончиком ПРЯНИЧНОГО АРОМАТА.
— А ну открывай глаза! И смотри, — сказал Человек в Противогазе.
Мать Уэйна двигала правой рукой, пытаясь подняться, отползти, и Мэнкс снова ее ударил. Ее позвоночник разбился с таким звуком, будто кто-то прыгнул на стопку фарфоровых тарелок.
— Будь внимательнее, — сказал Человек в Противогазе. Он дышал так часто и глубоко, что внутренняя сторона его противогаза запотевала. — Как раз подбираемся к самому лучшему.

* * *

Вик плыла.
Она была под водой, она была в озере. Она опустилась почти до самого дна, где мир был темным и медленным. Вик не чувствовала потребности в воздухе, не осознавала, что затаила дыхание. Она всегда любила нырять в глубину, в неподвижные, безмолвные, затененные обиталища рыб.
Вик могла бы остаться под водой навсегда, готова была стать форелью, но Уэйн звал ее из того мира, что на поверхности. Его голос доносился издалека, но она все равно слышала в нем настойчивость, слышала, что он не просто кричал, но вопил. Потребовалось усилие, чтобы оттолкнуться и поплыть к поверхности. Руки и ноги у нее не хотели шевелиться. Она попыталась сосредоточиться только на одной руке, проводя ею по воде. Она сжимала пальцы. Разжимала их. Сжимала снова.
Она раскрыла ладонь в траве. Вик лежала в грязи, на животе, хотя у нее сохранялось вялое подводное чувство. Она не могла понять, как случилось, что она растянулась у себя во дворе. Не могла вспомнить, что такое ее ударило. Ее что-то  ударило. Трудно было поднять голову.
— Вы меня слышите, мисс Хитроумная Виктория МакКуин? — сказал кто-то.
Она его слышала, но не могла осознать, что он говорит. Это было несущественно. Важен был Уэйн. Она слышала, как кричит ей Уэйн, она была уверена в этом. Она костями чувствовала, как он кричит. Она должна была встать и убедиться, что с ним все в порядке.
Вик сделала усилие, чтобы встать на четвереньки, и Мэнкс обрушил ей на плечо свой яркий серебряный молоток. Она слышала, как треснула кость, и рука под ней подкосилась. Она рухнула, ударившись о землю подбородком.
— Я не говорил, что можно встать. Я спросил, слушаете ли вы. Вам придется меня послушать.
Мэнкс. Мэнкс был здесь, он не умер. Мэнкс и его «Роллс-Ройс», и Уэйн был в этом «Роллс-Ройсе». Этот последний факт она знала с той же определенностью, с какой знала собственное имя, хотя не видела Уэйна уже полчаса или больше. Уэйн был в машине, и ей надо было вытащить его оттуда.
Она снова начала приподниматься, а Чарли Мэнкс опять обрушил свой серебряный молоток и ударил ее по спине, и она услышала, как сломался ее позвоночник с таким звуком, словно кто-то наступил на дешевую игрушку: хрупким, пластмассовым хрустом. Тупая сила удара вышибла из нее весь воздух, придавив спину к животу.
Уэйн снова закричал, на этот раз без слов.
Вик хотела осмотреться вокруг, узнать, где он, сориентироваться, но поднять голову было почти невозможно. Ее голова была тяжелой и странной, неподъемной, слишком большой для ее тонкой шеи. «Шлем», — подумала она. На ней по-прежнему шлем и куртка Лу.
Куртка Лу.
Вик двинула одной ногой, подтянула колено, выполняя первую часть своего плана подняться на ноги. Под коленом она чувствовала землю, чувствовала, как дрожат мышцы в задней части бедра. Вик слышала, как Мэнкс вторым своим ударом раздробил ей позвоночник, и не могла понять, почему по-прежнему чувствует свои ноги. Она не понимала, почему не испытывает большей боли. Больше всего у нее болели бедра, одеревеневшие после полумили ходьбы с толканием мотоцикла. Все болело, но ничего не было сломано. Даже плечо, треск которого она слышала. Она сделала большой содрогающийся вдох, и ребра у нее легко разошлись, хотя перед тем она слышала, как они ломались, словно ветви в бурю.
Только это вовсе не было звуком ломающихся костей. Она слышала треск тех кевларовых пластин, что были вшиты в спину и плечи громоздкой мотоциклетной куртки Лу. Лу говорил, что если в его куртке налететь на телеграфный столб со скоростью в двадцать миль в час, все равно останутся шансы снова встать на ноги.
Когда Мэнкс ударил ее в очередной раз, в бок, она вскрикнула — больше от удивления, чем от боли, — и услышала еще один громкий треск.
— Вам следует отвечать, когда я к вам обращаюсь, — сказал Мэнкс.
Бок у нее пульсировал — этот удар она почувствовала. Но треск означал лишь то, что сломалась еще одна пластина. Голова у нее была почти ясной, и она подумала, что если хорошенько постараться, то можно будет подняться на ноги.
«Нет, не делай этого,  — сказал ее отец, так близко, словно шептал ей на ухо. — Оставайся лежать, и пусть он повеселится. Пока не  время, Пацанка». 
Она порвала со своим отцом. Ни о чем его не просила, а те немногие разговоры, что у них случались, старалась закончить как можно скорее. Не хотела о нем слышать. Но теперь он был здесь и говорил с ней тем же спокойным, размеренным тоном, которым объяснял, как принимать низкий мяч или в чем заслуга Хэнка Уильямса.
«Он думает, что по-настоящему тебя вырубил, малышка. Думает, что с тобой покончено. Если ты сейчас попытаешься встать, он поймет, что тебе не так плохо, как ему кажется, и тогда он тебя добьет. Подожди. Подожди подходящего момента. Ты поймешь, когда он настанет». 
Голос отца, куртка возлюбленного. Мгновение она осознавала, что оба мужчины в ее жизни присматривают за ней. Она думала, что им обоим лучше без нее и что ей лучше без них, но теперь здесь, в грязи, до нее дошло, что на самом деле она никогда без них не оставалась.
— Вы меня слышите? Слышите, что я говорю? — спросил Мэнкс.
Она не ответила. Лежала совершенно неподвижно.
— Может, да, а может, нет, — сказал он, мгновение поразмыслив. Она не слышала его голоса больше десяти лет, но он по-прежнему был придурковато протяжным, как у деревенщины. — Экой же шлюхой вы выглядите, ползая в грязи в своих джинсовых шортах-недомерках. Я помню время, не столь уж давнее, когда даже шлюхе было бы стыдно появляться на публике в такой одежде, как у вас, и раздвигать ноги, чтобы ездить на мотоцикле в непристойной пародии плотского акта. — Он снова сделал паузу, а затем сказал: — Вот и в прошлый раз вы были на велосипеде. Я не забыл. Не забыл и про мост. Этот мотоцикл тоже особый? Мне известно об особых машинах, Виктория МакКуин, и о тайных дорогах. Надеюсь, вы пошлялись, сколько вашей душеньке угодно. Больше вам шляться не придется.
Он стукнул ее молотком по пояснице, и это походило на удар бейсбольной битой по почкам, и она закричала сквозь стиснутые зубы. Ее внутренности казались отбитыми, расквашенными.
Там не было брони. Ни один из прежних ударов не был таким, как этот. Еще один такой удар, и ей понадобятся костыли, чтобы подняться на ноги. Еще один такой удар, и она будет мочиться кровью.
— Вы не поедете на мотоцикле ни в бар, ни в аптеку за лекарством для своей безумной головы. О, я все о вас знаю, Виктория МакКуин, мисс врушка-врушка, погремушка. Знаю, какая вы позорная пьяница и негодная мать, знаю, что вас держали в сумасшедшем доме. Я знаю, у вас есть внебрачный сын, что, конечно, вполне обычно для таких шлюх, как вы. Подумать только, мы живем в мире, где таким, как вы, разрешается иметь детей. Ну нет! Теперь ваш мальчик со мной . Вы своей ложью украли у меня моих детей, и теперь я заберу у вас вашего сына.
Внутренности у Вик завязались узлом. Ей стало так плохо, словно ее снова ударили. Она боялась, что ее вырвет прямо в шлем. Правая рука у нее плотно прижималась к боку, к тошнотному пучку в животе. Пальцы проследили контуры чего-то в кармане куртки. Чего-то вроде серпа или полумесяца.
Мэнкс склонился над ней. Когда он снова заговорил, голос у него был мягким и нежным:
— Ваш сын у меня, и вы никогда  не получите его обратно. Я не ожидаю, что вы поверите этому, Виктория, но со мной ему будет лучше. Я принесу ему больше счастья, чем когда-либо смогли бы вы. В Стране Рождества, обещаю вам, он никогда больше не будет несчастным. Если бы вы хоть немного были способны на благодарность, вы бы меня благодарили. — Он ткнул ее молотком и наклонился ближе. — Ну же, Виктория. Скажите мне. Скажите спасибо.
Она просунула правую руку в карман. Пальцы сомкнулись вокруг ключа с очертаниями ножа. Большой палец чувствовал выступы штамповки слова «ТРИУМФ».
«Сейчас. Сейчас самое время. Уделай его»,  — сказал ей отец.
Лу поцеловал ее в висок, мягко погладил ее губами.
Вик толчком поднялась на ноги. Спину у нее свело судорогой, болезненно стянуло мышцы, из-за чего она едва не пошатнулась, но не позволила себе даже зарычать от боли.
Она увидела его смазанные очертания. Он был так высок, что это напоминало ей о кривых зеркалах: с тонкими как жерди ногами и руками, продолжавшимися вечно. У него были большие, остановившиеся, уставившиеся глаза, и во второй раз в пределах одной минуты она подумала о рыбе. Он был похож на чучело рыбы. Все его верхние зубы вонзались в нижнюю губу, придавая ему выражение комического, невежественного недоумения. Непонятно было, почему вся ее жизнь стала каруселью несчастий, пьянства, невыполненных обещаний и одиночества, все время оборачивающейся вокруг одной-единственной встречи с этим человеком.
Она дернула ключ из кармана. Тот зацепился за ткань, и был один ужасный миг, когда он чуть не выпал у нее из пальцев. Она его удержала, высвободила и полоснула им, целясь ему в глаза. Удар пришелся немного выше. Острый конец ключа ударил его над левым виском и взрезал четырехдюймовый лоскут необычайно сырой, дряблой кожи. Она почувствовала, как он неровно проскреб по кости.
— Спасибо, — сказала она.
Мэнкс прижал ко лбу костлявую руку. Выражением лица он напоминал человека, внезапно пораженного пугающей мыслью. Он отшатнулся от нее. Поскользнулся пяткой в траве. Она ударила ключом, целясь в горло, но он был уже вне досягаемости, падая на капот своего «Призрака».
— Мама, мама!  — прокричал откуда-то Уэйн.
Ноги у Вик подгибались. Она не думала об этом. Она шла за ним. Теперь, поднявшись, она видела, что он очень, очень стар. Казалось, ему место в доме престарелых, с одеялом на коленях, с метамуциловым коктейлем в руке. Она могла его одолеть. Прижать его к капоту и ударить в чертовы глаза своим заостренным ключиком.
Она почти добралась до него, когда он воспользовался серебряным молотком, по-прежнему бывшим у него в правой руке. Он с оттяжкой им размахнулся — она слышала, как тот музыкально просвистел в воздухе, — и угодил в бок ее шлема, достаточно сильно, чтобы развернуть ее на сто восемьдесят градусов и опустить на одно колено. Она слышала, как в черепе у нее ударили цимбалы, очень похоже на звуковой эффект в мультфильме. С виду ему было от восьмидесяти до тысячи, но в его ударе присутствовала гибкая легкая сила, сопоставимая с силой долговязого подростка. Стекловидные осколки мотоциклетного шлема посыпались в траву. Если бы его на ней не было, ее череп сейчас торчал бы из мозга беспорядочной красной щепой.
— Ой! — кричал Чарли Мэнкс. — Господи, меня располосовали, как говяжий бок! Бах! Бах!
Вик встала слишком быстро. Вечерний свет потемнел вокруг нее, когда кровь отлила от головы. Она слышала, как хлопает дверца автомобиля.
Она крутилась, сжимая руками голову — шлем — и пытаясь остановить ужасные отголоски, громыхавшие внутри. Мир немного подрагивал, словно она снова сидела на мотоцикле на холостом ходу.
Мэнкс все еще лежал на капоте автомобиля. Его изрезанное морщинами глупое лицо блестело от крови. Но теперь там появился еще один человек, стоявший у задней части автомобиля. Или, по крайней мере, это имело форму человека. Но у него была голова гигантского насекомого из какого-то черно-белого фильма 1950-х годов, резиновая голова из фильма о монстрах с уродливым торчащим ртом и стекловидными пустыми глазами.
У человека-насекомого был пистолет. Вик смотрела, как он поднимался, и уставилась в черное дуло, удивительно маленькое отверстие, не намного большее, чем человеческая радужка.
— Пиф-паф, — сказал человек-насекомое.

* * *

Когда Бинг увидел, что мистер Мэнкс распростерт на капоте машины, он почувствовал некий физический толчок, ощущение отдачи. То же самое пробежало вверх по его руке, когда он выстрелил из гвоздевого пистолета в висок своему отцу, только теперь это был толчок отдачи в самую сердцевину его бытия. Мистер Мэнкс, Хороший Человек, был ранен ножом в лицо, и сука наступала на него. Сука хотела его убить, мысль настолько же невообразимая и ужасная, как мысль об угасании самого солнца. Сука наступала, и мистер Мэнкс нуждался в нем.
Бинг схватил баллончик «Пряничного аромата», направил его в лицо мальчика и выпустил шипящую струю бледного дыма ему в рот и в глаза… что должен был сделать минуту назад, что сделал бы,  если бы так ужасно не обезумел, если бы не решил заставить мальчишку смотреть . Ребенок вздрогнул, попытался отвернуться, но Бинг держал его за волосы и продолжал распылять газ. Уэйн Кармоди закрыл глаза и плотно сжал губы.
— Бинг! Бинг! — кричал Мэнкс.
Бинг и сам кричал, отчаянно стремясь выбраться из машины и двигаться и в то же время сознавая, что не усыпил мальчишку как следует. Это не имело значения. Не было времени, а мальчик теперь сидел в машине и не мог убежать. Бинг отпустил его и сунул баллон «Пряничного аромата» в карман куртки своего спортивного костюма. Правой рукой он нащупывал пистолет в другом кармане.
Затем он вылез, захлопнув за собой дверь и вытащив большой лоснящийся револьвер. На ней был черный мотоциклетный шлем, показывавший только ее глаза, широкие теперь, когда она увидела пистолет у него в руке — последнее, что когда-либо увидит. Она была максимум в трех шагах от него, прямо в зоне поражения.
— Бинг, Бинг, — сказал он. — Марш на ринг!
Он уже начал давить на спуск, когда мистер Мэнкс приподнялся с капота, поставив себя прямо на линию огня. Пистолет выстрелил, и левое ухо Мэнкса взорвалось, разбрызгав кровь и разбросав кусочки кожи.
Мэнкс закричал, хватаясь рукой за голову, где теперь сбоку его лица свисали изорванные клочья уха.
Бинг тоже закричал и снова выстрелил куда-то в туман. Звук второго выстрела, к которому он не был готов, испугал его так сильно, что он пукнул — высокий писк раздался у него в штанах.
— Мистер Мэнкс! Боже мой! Мистер Мэнкс, вы в порядке?
Мистер Мэнкс привалился к борту автомобиля и повернул голову, чтобы посмотреть на него. Огромные немигающие глаза Мэнкса уставились на Бинга, негодующие и потрясенные.
— Ну а ты как думаешь? Мне рассекли лицо и разнесли на куски ухо! Мне еще повезло, что у меня мозги не стекают по рубашке, недоумок!
— Боже мой! Я такой мудак! Я не хотел! Мистер Мэнкс, я скорее умру, чем сделаю вам больно! Что мне делать? О Боже! Мне надо просто застрелиться!
— Тебе надо пристрелить ее,  вот что тебе надо сделать! — крикнул Мэнкс, опустив руку. Красные нити уха болтались и раскачивались. — Давай! Стреляй в нее уже! Уложи ее! Уложи ее в грязь и покончи с этим!
Бинг оторвал взгляд от Хорошего Человека, чувствуя, как колотится у него в груди сердце, бам-бам-бам-бам,  как пианино, которое столкнули с лестницы с какофонией нестройных звуков и деревянных хлопков. Он скользнул взглядом по двору и обнаружил МакКуин, уже бежавшую, улепетывавшую от него на своих длинных загорелых ногах. В ушах звенело так громко, что он едва услышал, как его пистолет снова выстрелил, выбросив пламя в призрачный шелк тумана.

Аэропорт Логан, Бостон 

Лу Кармоди прошел досмотр, но ему все еще надо было как-то убить час, поэтому он решил приналечь на фастфуд в буфете. Он сказал себе, что возьмет салат с курицей гриль и воду, но воздух был полон аппетитных запахов картофеля фри, и когда он добрался до кассы, то услышал, как говорит прыщавому парню, что хочет два Биг-Мака, большое жаркое и самый большой молочный коктейль с ванилью… то же самое, что заказывал с тех пор, как ему исполнилось девятнадцать.
Ожидая, он посмотрел направо и увидел маленького мальчика, не старше восьми, с темными, как у Уэйна, глазами, стоявшего с матерью у следующей кассы. Мальчик смотрел на Лу — на два подбородка Лу и его мужские сиськи — не с отвращением, но со странной печалью. Отец Лу был таким толстым, что, когда он умер, им пришлось оплатить гроб по специальному заказу, чертовой двойной ширины, похожий на обеденный стол с закрытой крышкой.
— Только пусть молочный коктейль будет маленький, — сказал Лу своему подавальщику. Он обнаружил, что не может посмотреть на мальчика снова, боялся увидеть, что тот его разглядывает.
Он стыдился не того, что страдал, как говорил его врач, патологическим ожирением (что за определение, «патологическое», как будто иметь избыточный вес в какой-то мере морально подобно некрофилии). Чего он не терпел — чувствуя, как внутри у него все корчится и болит, — так это собственной неспособности изменить свои привычки. Он действительно не мог сказать того, что должен был; не мог заказать салат, когда чувствовал запах картофеля фри. В последний год жизни с Вик он знал, что она нуждается в помощи, — она втайне пила и отвечала на воображаемые телефонные звонки, — но не мог выдерживать с ней линию поведения, не мог предъявлять требования или выставлять ультиматумы. И если она распалялась и хотела с ним спать, он не мог сказать, что беспокоится о ней, мог только облапить ее зад и зарыться лицом в ее обнаженную грудь. Он был ее сообщником вплоть до того дня, когда она набила духовку телефонами и сожгла их дом дотла. Только что спичку не зажег.
Он устроился за столом, предназначенным для карлика, страдающего анорексией, на стуле, годном только для задницы десятилетнего ребенка, — неужели в «Макдоналдсе» не знали своих клиентов? То чем только они думали, расставляя такие стулья для мужчин вроде него? — вытащил свой ноутбук и подключился к бесплатному Wi-Fi.
Он проверил свою электронную почту и полюбовался на косплейных милашек в нарядах Пауэр Герл. Заглянул на форум Милларуорлд, где несколько участников обсуждали, какого цвета должен быть Халк в следующий раз. Дебилы, судачившие о комиксах, ставили его в тупик, его смущало, о какой ерунде они спорят. Ясно же, что серого или зеленого. Другие цвета были бы глупыми.
Лу прикидывал, сможет ли посмотреть на Девушек-самоубийц так, чтобы никто из проходящих мимо не заметил этого, как вдруг в кармане его шорт замурлыкал телефон. Он приподнял задницу и стал его раскапывать.
Он взял его в руку, когда расслышал музыку, игравшую через звуковую систему аэропорта. Невероятно, но это была песня старого Джонни Мэтиса, «Поездка на санях». Невероятно, потому что температура в Бостоне этим ранним июльским утром была примерно такой же умеренной, как на Венере; Лу покрывался потом от одного взгляда наружу. Мало того — по звуковой системе аэропорта звучало что-то другое вплоть до мгновения, когда зазвонил телефон. Леди Гага, Аманда Палмер или кто-то еще. Какая-то милая сумасшедшая с пианино.
Лу вытащил телефон, но сделал паузу, чтобы посмотреть на женщину за соседним столиком, миловидную мамашу, слегка напоминавшую Сару Пэйлин.
— Чуня, — сказал Лу. — Вы слышите? — Он указал на потолок. — Они играют рождественскую музыку! А сейчас середина лета!
Она застыла, не поднеся к своим накачанным гелем губам вилку нашинкованной капусты, и посмотрела на него с растерянностью, смешанной с беспокойством.
— Песня, — сказал Лу. — Вы слышите эту песню?
У нее нахмурился лоб. Она смотрела на него, как могла бы смотреть на лужу рвоты, — как на что-то такое, чего следует избежать.
Лу глянул на телефон, увидел, что звонит Уэйн. Это было странно: они обменивались сообщениями всего несколько минут назад. Может, Вик вернулась после поездки на «Триумфе» и хочет поговорить с ним о том, как тот ведет себя на дороге.
— Ладно, не берите в голову, — сказал Лу почти-Саре-Пэйлин и помахал рукой в воздухе, отменяя тему.
Он ответил.
— В чем дело, чувак? — сказал Лу.
— Папа, — хриплым шепотом сказал Уэйн. Он изо всех сил старался не заплакать. — Папа. Я в машине, на заднем сиденье. Не могу выйти.
Лу ощутил слабую, почти нежную боль у себя за грудиной, в области шеи и, что любопытно, за левым ухом.
— Что ты имеешь в виду? В какой машине?
— Они собираются убить маму. Два типа. Здесь два типа, они посадили меня в машину, и я не могу вылезти из заднего отсека. Это Чарли Мэнкс, папа. И кто-то в противогазе. Кто-то… — Он вскрикнул. На заднем плане Лу услышал ряд хлопков. Первым делом он подумал о петардах. Но это были не петарды. Уэйн крикнул: — Они стреляют, папа! Они стреляли в маму!
— Выйди из машины, — услышал Лу собственный голос, странный, тонкий, слишком высокий. Он едва осознавал, что встал на ноги. — Просто отопри дверцу и беги.
— Не могу. Не могу . Она не отпирается, а когда я пытаюсь перелезть на переднее сиденье, то просто скатываюсь обратно. — Уэйн подавил рыдание.
Голова Лу была воздушным шаром, наполненным летучими газами и поднимавшим его прямо с пола к потолку. Он подвергался опасности тут же уплыть из реального мира.
— Дверь должна  отпираться. Посмотри вокруг, Уэйн.
— Я должен отключиться. Они возвращаются. Я позвоню, когда смогу. Не звони мне, они могли услышать. Могут услышать, даже если я выключу звонок.
— Уэйн! Уэйн! — крикнул Лу. В ушах у него стоял странный звон.
Телефон умолк.
Все в буфете уставились на него. Никто ничего не говорил. Приближались двое полицейских, один из них держал руку на формованной пластиковой рукоятке своего пистолета калибра 0.45.
Лу подумал, позвони в полицию штата. Позвони в полицию штата Нью-Гемпшир. Прямо сейчас.  Но когда он отвел телефон от лица, чтобы набрать 911, тот выскользнул у него из руки. А когда он наклонился, чтобы протянуть к нему руку, то обнаружился, что хватается за грудь, где боль вдруг удвоилась, тычась в него острыми краями. Словно кто-то выстрелил из строительного степлера в одну из его сисек. Он уперся рукой в стол, чтобы не упасть, но потом локоть у него подогнулся, и он повалился подбородком вперед. Он ударился о край стола, зубы у него лязгнули, он зарычал и рухнул на пол. Его коктейль упал вместе с ним. Восковая чашка разбилась, и он распростерся в холодной и сладкой луже ванильного мороженого.
Ему было всего 36. Он был слишком молод для сердечного приступа, даже при его наследственности. Он знал, что ему придется расплатиться за то, что не взял салат.

Озеро Уиннипесоки 

Когда появился Человек в Противогазе с пистолетом в руке, Вик пыталась попятиться, но никак не могла передать сигнал своим ногам. Дуло пистолета держало ее на месте, завораживало, как карманные часы гипнотизера. Она с тем же успехом могла быть вкопана в землю по бедра.
Потом Мэнкс встал между ней и стрелком, пистолет выстрелил, и левое ухо Мэнкса разорвалось в красной вспышке.
Мэнкс вскрикнул — это был ужасный крик, вопль не боли, но ярости. Пистолет выстрелил во второй раз. Вик увидела справа от себя вихрь всколыхнувшегося тумана и очень прямую линию очищенного воздуха, проходящую через него, отмечая траекторию пули.
«Если простоишь здесь еще мгновение, он застрелит тебя наповал на глазах у Уэйна,  — сказал отец, положив руку ей на поясницу. — Не стой здесь, не позволяй Уэйну это видеть». 
Она метнула взгляд на автомобиль, посмотрела через лобовое стекло, и ее сын был там, на заднем сиденье. Лицо у него покраснело и напряглось, и он яростно махал на нее рукой: Быстрей, быстрей! Убегай! 
Но Вик не хотела, чтобы он видел, как она бежит, бросив его. Все остальные разы, когда она его подводила, не шли ни в какое сравнение с этим последним, непростительным провалом.
Ее пронзила мысль, словно пуля, пробившая туннель в тумане: «Если ты здесь умрешь, никто не сможет найти Мэнкса». 
— Уэйн! — крикнула она. — Я приду! Я найду тебя, где бы ты ни был!
Она не знала, услышал ли он ее. Она сама едва себя слышала. В ушах у нее стоял вой — от грохота пистолета Человека в Противогазе ее поразило что-то близкое к глухоте. Она едва расслышала, как кричал Мэнкс: «Давай, стреляй в нее уже!» 
Каблуки запищали на мокрой траве, когда она повернулась. Она наконец двигалась. Она опустила голову, хватаясь за шлем, который хотела снять, прежде чем достигнет того места, куда направлялась. Она чувствовала себя комично медленной, чувствовала себя персонажем мультфильма, ноги у нее яростно крутились, устремляясь в никуда, меж тем как трава сворачивалась под ними в рулоны, словно ковер. В мире не было никаких звуков, кроме тяжелого топота ног о землю и дыхания, усиливаемого внутри шлема.
Человек в Противогазе собирался выстрелить ей в спину, всадить пулю в позвоночник, и она надеялась, что это убьет ее, потому что не хотела лежать, распластавшись в грязи, парализованной, и ждать, чтобы он выстрелил в нее снова. «В спину мне,  — думала она, — в спину мне, в спину мне»,  — всего три слова, которые ее ум, казалось, мог составить вместе. Весь ее словарь сократился до этих трех слов.
Она одолела полпути вниз по склону.
Сдернув наконец шлем, она бросила его в сторону.
Пистолет выстрелил.
Что-то проскакало по воде справа от нее, словно ребенок бросил плоский камешек через озеро.
Ноги Вик коснулись досок причала. Причал качался и хлопал под ней. Она сделала тройной прыжок и нырнула в воду.
Она ударилась о поверхность — снова вспоминала о пуле, рассекающей туман, — а потом оказалась в озере, под водой.
Она погрузилась почти до самого дна, где мир была темным и медленным.
Вик казалось, что она всего несколько мгновений назад была в тускло-зеленом затонувшем мире озера, что она возвращается в тихое и спокойное бессознательное состояние.
Женщина плыла через холодную неподвижность.
В озеро ударила пуля, слева от нее, менее чем в полуфуте, пробивая туннель в воде, ввинчиваясь в темноту, быстро теряя скорость. Вик отпрянула и вслепую замолотила руками, как будто от пули можно было отмахнуться. Ее рука сжала что-то горячее. Она раскрыла ладонь, уставилась на то, что походило на свинцовое грузило на леске. Потревоженные течения скатили эту штуку с ее руки, и та погрузилось в озеро, и только после того, как она исчезла, Вик поняла, что схватила пулю.
Она перевернулась, сделав ногами ножницы, и глядела теперь вверх, потому что легкие начинали болеть. Она видела поверхность озера, яркое серебряное полотнище высоко над ее головой. Плот был в десяти-пятнадцати футах.
Вик поднималась сквозь воду.
Ее грудь была пульсирующим хранилищем, наполненным огнем.
Она била и била ногами. Затем она оказалась под ним, под черным прямоугольником плота.
Она когтила воду, спеша к поверхности. Она думала об отце, о той взрывчатке, с помощью которой он взрывал скалы, о скользких белых пластиковых пакетах с АНФО. Ее грудь была набита смесью АНФО, готовой взорваться.
Ее голова вырвалась из воды, и она задохнулась, наполняя легкие воздухом.
Вик была в глубокой тени, под досками плота, между рядами ржавеющих железных бочек. Здесь пахло креозотом и гнилью.
Вик изо всех сил старалась дышать тихо. Каждый выдох отдавался эхом в маленьком, низком пространстве.
— Я знаю, где ты! — крикнул Человек в Противогазе. — Тебе от меня не скрыться!
Голос у него был писклявым, срывающимся, детским. Он был ребенком, поняла тогда Вик. Ему могло быть тридцать, сорок или пятьдесят, но он все равно был всего лишь одним из детей, отравленных Мэнксом.
И он, да, вероятно, знал, где она.
«Приди и доберись до меня, мудачок ты этакий»,  — подумала она и вытерла лицо.
Потом она услышала другой голос: Мэнкса. Мэнкс звал ее. Чуть ли не напевая.
— Виктория, Виктория, Виктория МакКуин!
Между двумя металлическими бочками имелся промежуток, зазор, может быть, в дюйм. Она подплыла к нему и посмотрела. На расстоянии в тридцать футов она увидела Мэнкса, стоявшего на краю причала, и Человека в Противогазе позади него. Лицо у Мэнкса было так разукрашено, словно он нырял за яблоками в ведро с кровью.
— Боже, боже мой! Вы очень хорошо меня порезали, Виктория МакКуин. Вы сделали фарш из моего лица, а этот мой компаньон умудрился отстрелить мне ухо. С такими друзьями! Что ж. Я весь в крови. Отныне и вовеки веков я буду последним, кого пригласят на танец, вот увидите! — Он рассмеялся, затем продолжил: — Правду говорят: мир тесен. Вот мы и встретились снова. Вас так же трудно удержать в руках, как рыбу. Озеро — прекрасное для вас место. — Он опять сделал паузу. Когда он снова заговорил, то в голосе у него звучала чуть ли не нотка добродушия: — Может, на том и порешим. Вы не убили меня. Вы только забрали у меня моих детей. Справедливость есть справедливость. Я могу уехать и оставить вас, как вы есть. Но поймите, что теперь ваш сын со мной и вы никогда не получите его обратно. Хотя я надеюсь, что он будет иногда звонить вам из Страны Рождества. Там он будет счастлив. Я никогда не причиню ему вреда. Что бы вы ни чувствовали сейчас, потом, снова услышав его голос, вы увидите, что к чему. Увидите, что ему лучше со мной, чем с вами.
Причал скрипел над водой. Двигатель «Роллс-Ройса» работал на холостых оборотах. Она выбиралась из промокшей и отяжелевшей мотоциклетной куртки Лу. Она думала, что та сразу утонет, но она поплыла, похожая на черную токсичную массу.
— Конечно, у вас может возникнуть намерение найти нас, — сказал Мэнкс. Голос у него был хитрым. — Как вы нашли меня раньше. У меня были годы и годы, чтобы подумать о том мосту в лесу. О вашем невозможном мосту. Я знаю все о таких мостах. Знаю все о дорогах, которые можно найти только разумом. По одной из них я сумел попасть в Страну Рождества. Есть ночная дорога, есть железнодорожные пути в Орфанхендж, и врата в Срединный Мир, и старая дорожка в Древесную Хижину Разума, и, наконец, замечательный крытый мост Виктории. Вы по-прежнему знаете, как туда попасть? Найдите меня, если сможете, Вик. Я буду ждать вас в Доме Сна. Я остановлюсь там, прежде чем поехать в Страну Рождества. Найдите меня, и мы поговорим немного еще.
Он повернулся и затопал по причалу обратно к берегу.
Человек в Противогазе испустил тяжелый несчастный вздох, поднял свой 0,45, и пистолет изрыгнул пламя.
Одна из сосновых досок у нее над головой треснула и разметала щепки. Вторая пуля прошила воду справа от нее, оставив стежки на поверхности озера. Вик, поднимая брызги, бросилась прочь от узкой щели, через которую подглядывала. Третья пуля звякнула о ржавую лесенку из нержавеющей стали. Последняя мягко, ничем не примечательно плюхнулась в воду прямо перед плотом.
Она гребла, держась на одном месте.
Хлопнули дверцы автомобиля.
Она услышала хруст шин, когда автомобиль попятился через двор, услышала глухой звук, с которым он переехал через упавшую изгородь.
Вик подумала, что это могло быть уловкой: один из них в машине, а другой, Человек в Противогазе, остался вне поля зрения, с пистолетом наготове. Она закрыла глаза. Она внимательно слушала.
Когда она открыла глаза, то ей предстал большой волосатый паук, подвешенный в том, что осталось от его паутины. Та в основном свисала серыми клочьями. Что-то — пуля, весь переполох — порвало ее на части. Как и у Вик, у паука ничего не осталось от мира, который он для себя сплел.

Поисковик

Озеро 

Как только Уэйн оказался один на заднем сиденье «Призрака», он сделал единственно разумную вещь: попытался выбраться.
Его мать побежала вниз по склону — скорее полетела, чем побежала, — и Человек в Противогазе рванул за ней каким-то пьяным, разболтанным аллюром. Затем даже сам Мэнкс пустился в сторону озера, схватившись рукой за голову.
Вид Мэнкса, спускающегося по склону, на мгновение задержал Уэйна. Дневной свет обратился в водянистый синий мрак, мир стал жидким. В деревьях повис густой туман цвета озера. Озеро цвета тумана лежало ниже по склону. С заднего сиденья автомобиля Уэйн видел только плот на воде.
На этом фоне плавучих испарений Мэнкс выглядел привидением из цирка: скелетом человека, скрещенным со сваями-ходулями, невероятно высокой, тощей и растерзанной фигурой в архаичном сюртуке. Его неправильной формы лысая голова и подобный клюву нос заставляли думать о стервятниках. Туман делал фокусы с его тенью, так что казалось, что он шел под гору через ряд темных дверных проемов, имеющих форму Мэнкса, каждый из которых был больше предыдущего.
Труднее всего на свете было отвести от него взгляд. «Пряничный дым»,  — подумал Уэйн. Он вдохнул немного той дряни, которой Человек в Противогазе брызнул ему в лицо, и это замедляло его реакции. Он потер лицо обеими руками, пытаясь встряхнуться и достичь полного бодрствования, а потом начал двигаться.
Он уже пытался открыть задние дверцы, но защелки не отпирались, как бы сильно он их ни тянул, а окна не опускались. Но переднее сиденье — другое дело. Мало того, что дверь со стороны водителя была, по видимости, отперта, окно там было опущено примерно наполовину. Достаточно, чтобы Уэйн изловчился вылезти, если его откажется выпустить дверь.
Он оторвался от дивана и проделал длинный, утомительный путь через задний отсек, покрыв огромное расстояние около ярда. Уэйн ухватился за спинку переднего сиденья, тяжело взобрался на нее и…
…опрокинулся на пол в заднем отсеке автомобиля.
Из-за быстрого прыгающего движения голова у него пошла кругом. Несколько секунд он оставался на четвереньках, глубоко дыша и пытаясь унять мутящее беспокойство в желудке. А также определить, что именно только что с ним случилось.
Газ, попавший ему в нос, дезориентировал его так, что он едва отличал, где низ, где верх. Утратив направление, он снова рухнул на заднее сиденье, вот в чем дело.
Он поднялся, чтобы попытаться еще раз. Мир вокруг него разболтанно покачивался, но он подождал, и все наконец стало неподвижным. Он сделал глубокий вдох (еще больше пряничного вкуса), с трудом вскарабкался на спинку переднего сиденья, перекатился и снова сел на пол в заднем отсеке.
У него опрокинулся желудок, и на мгновение его завтрак снова оказался во рту. Он проглотил его. В первый раз вкус у него был приятнее.
Ниже по холму говорил Мэнкс, обращаясь к озеру, и голос у него был спокойным и неторопливым.
Уэйн осмотрел задний отсек, пытаясь установить для себя, как он умудрился оказаться здесь снова . Похоже было, что задний отсек длится вечно. Похоже было, что нет ничего, кроме  заднего отсека. Он чувствовал головокружение, как будто только что слез с гравитрона на окружной ярмарке, этого аттракциона, который крутится все быстрее и быстрее, пока центробежная сила не прижмет тебя к стене.
Вставай. Не сдавайся.  Он видел эти слова в своем уме так же ясно, как если бы они были написаны черными буквами на досках белого забора.
На этот раз Уэйн опустил голову, разбежался, перепрыгнул через спинку, вылетел из задней части салона, и… упал обратно в задний отсек, где рухнул на ковровое покрытие. Его айфон выскочил из кармана шорт.
Он поднялся на четвереньки, но ему пришлось ухватиться за лохматый ковер, чтобы не упасть, настолько сильно кружилась у него голова. Он чувствовал, будто автомобиль двигался, крутился на черном льду, поворачиваясь по огромному обморочному, тошнотворному кругу. Ощущение бокового движения едва не лишало сил, и ему пришлось ненадолго закрыть глаза, чтобы избавиться от него.
Когда он решился поднять голову и осмотреться, то первым делом увидел свой телефон, лежавший на ковре всего в нескольких футах от него.
Он потянулся за ним медленным движением астронавта, тянущегося за проплывающей конфетой.
Он позвонил отцу по единственному номеру, который хранил в ИЗБРАННЫХ, в одно касание. У него было такое чувство, что только на одно касание он и оставался еще способен.
— Что случилось, чувак? — сказал Луи Кармоди, голос у которого был настолько приветлив, доброжелателен и беззаботен, что Уэйн при одном его звуке почувствовал, как к горлу подступают рыдания.
До этого мгновения он не осознавал, как близок к слезам. Горло у него опасно сжалось. Он не был уверен, что сможет дышать, не то что говорить. Он закрыл глаза, и на мгновение его едва не парализовала тактильная память о том, как он прижимался щекой к щетинистому лицу отца, грубой трехдневной поросли колючей шерсти бурого медведя.
— Папа, — сказал он. — Папа. Я в машине, на заднем сиденье. Не могу выйти.
Он пытался объяснить, но это было трудно. Трудно было набрать весь тот воздух, который требовался, чтобы говорить, трудно было говорить сквозь слезы. Глаза у него горели. Зрение расплывалось. Трудно было рассказать о Человеке в Противогазе, Чарли Мэнксе, Хупере, пряничном дыме и вечно длящемся заднем отсеке. Он не вполне осознавал, что говорит. Что-то о Мэнксе. Что-то о машине.
Потом Человек в Противогазе опять стал стрелять. Пистолет дергался снова и снова, пока он стрелял по плоту. Автоматический пистолет подпрыгивал у него в руке, сверкая в темноте. Когда же успело настолько стемнеть?
— Они стреляют, папа! — сказал Уэйн хриплым, напряженным голосом, который сам с трудом узнал. — Они стреляют в воду!
Уэйн вглядывался через лобовое стекло во мрак, но не мог сказать, попала ли какая-нибудь из пуль в его мать или нет. Он ее не видел. Она была частью озера, темноты. Как любила она темноту. Как легко от него ускользала.
Мэнкс не остался посмотреть, как Человек в Противогазе стреляет в воду. Он уже одолел полпути по склону. Он прижимал руку к уху, словно слушал наушник, получая распоряжение от начальства. Хотя невозможно было представить себе тех, кто командовал бы Мэнксом.
Человек в Противогазе расстрелял всю обойму и тоже отвернулся от воды. Он покачивался, когда начал подниматься по склону, шагая так, словно нес на плечах тяжелый груз. Они достигнут машины в ближайшее время. Уэйн не знал, что будет потом, но все же достаточно хорошо соображал, чтобы понимать: если они увидят у него телефон, они его отберут.
— Я должен отключиться, — сказал Уэйн отцу. — Они возвращаются. Я позвоню, когда смогу. Не звони мне, они могли услышать. Могут услышать, даже если я выключу звонок.
Отец кричал, звал его, но уже не было времени, чтобы сказать что-то большее. Уэйн нажал «ОТБОЙ» и выключил звонок.
Он искал, куда сунуть телефон, думая, что спрячет его на полу между сиденьями. Но потом он увидел установленные под передними сиденьями выдвижные ящики из орехового дерева с полированными серебряными ручками. Он открыл один из них, сунул туда телефон и задвинул ящик, меж тем как Мэнкс открыл дверцу со стороны водителя.
Мэнкс швырнул серебряный молоток на переднее сиденье и наполовину забрался внутрь. Он прижимал к лицу шелковый платок, но опустил его, когда увидел Уэйна, стоявшего на коленях на ковровом покрытии. Уэйн тихонько взвизгнул от ужаса при виде лица Мэнкса. Ухо свисало сбоку его головы двумя раздельными полосками. Его длинное худое лицо было покрыто тускло-красным слоем крови. Со лба у него свисал лоскут кожи, к которому прилипла одна из бровей. Из-под него блестела кость.
— Полагаю, я выгляжу довольно страшненько, — сказал Мэнкс и улыбнулся, показав запятнанные чем-то розовым зубы. Он указал на боковую часть своей головы. — Нынче ухо, завтра нет.
Уэйн обмирал. Задний отсек автомобиля казался необъяснимо темным, словно Мэнкс принес с собой ночь, когда открыл дверцу.
Высокий человек упал за руль. Дверца сама собой  захлопнулась — и потом ручка окна сама собой закрутилась, поднимая стекло. Это сделал не Мэнкс, Мэнкс не мог это сделать. Одной рукой он снова придерживал ухо, а другой слегка прижимал ко лбу отставший лоскут кожи.
Человек в Противогазе дошел до пассажирской дверцы и потянул за ручку… но как только он это сделал, кнопка блокировки, щелкнув, опустились.
Рычаг коробки передач вильнул и, клацнув, встал на заднюю. Автомобиль рванулся на несколько футов назад, выплевывая камни из-под колес.
— Нет! — крикнул Человек в Противогазе. Он держался за защелку, когда машина тронулась, и едва не потерял равновесия. Он, спотыкаясь, бежал за машиной, стараясь не убирать руку с капота, словно мог удержать «Роллс-Ройс» на месте. — Нет! Мистер Мэнкс! Не уезжайте! Мне очень жаль!  Я не хотел этого! Это была ошибка!
Голос у него срывался от ужаса и горя. Он подбежал к пассажирской дверце, схватил защелку и потянул снова.
Мэнкс наклонился к нему и сказал через окно:
— Теперь, Бинг Партридж, ты у меня в списке озорников. Ты много о себе думаешь, если считаешь, что мне следует взять тебя в Страну Рождества после того, что ты натворил. Я боюсь тебя впускать. Откуда мне знать, что ты не изрешетишь машину пулями, если я позволю тебе поехать с нами?
— Клянусь, я буду хорошим! Я буду хорошим, буду, я буду хорошим, как сорок горошин! Не уезжайте! Мне очень жаль. Мне так ж-ж-ж-жа-а-а-аль! — Его противогаз запотел изнутри, и он говорил сквозь рыдания. — Лучше бы я в себя выстрелил! Честное слово! Лучше бы это было мое  ухо! Ох, Бинг, глупец! Мечтам конец!
— Довольно уже дурацкого шума. У меня и без того голова болит.
Кнопка блокировки прыгнула обратно вверх. Человек в Противогазе распахнул дверцу и повалился в автомобиль.
— Я не хотел! Клянусь, я не хотел. Я что угодно сделаю! Что угодно! — Глаза у него расширились во вспышке вдохновения. — Я мог бы отрезать себе ухо! Собственное ухо! Мне все равно! Мне оно не нужно, у меня их два! Хотите, я отрежу себе ухо?
— Я хочу, чтобы ты заткнулся. Если тебе хочется что-нибудь отрезать, можешь начать со своего языка. Тогда по крайней мере у нас был бы какой-то покой.
Автомобиль все быстрее ехал задним ходом, с глухим стуком и с хрустом шасси спустился на асфальт. Оказавшись на дороге, он взял вправо, разворачиваясь обратно к шоссе. Рычаг коробки передач снова шевельнулся и прыгнул на первую.
Все это время Мэнкс не касался ни рулевого колеса, ни рычага, но продолжал держаться за ухо, повернувшись на сиденье, чтобы смотреть на Человека в Противогазе.
Пряничный дым,  подумал Уэйн с каким-то притупленным удивлением. Это из-за него ему мерещится всякая всячина. Автомобили сами себя не водят. Нельзя вечно оказываться в заднем отсеке.
Человек в Противогазе обхватил голову руками и раскачивался взад-вперед, издавая жалобные звуки и тряся головой.
— Тупица, — прошептал Человек в Противогазе. — Какой же я тупица. — Он с силой ударился головой о приборную панель. И еще раз.
— Или ты сейчас же прекратишь, или я оставлю тебя на обочине. Нечего вымещать свои неудачи на интерьере моей машины, — сказал Мэнкс.
Машину тряхнуло вперед, и она помчалась прочь от коттеджа. Мэнкс не отнимал рук от лица. Рулевое колесо слегка передвигалось из стороны в сторону, удерживая «Роллс-Ройс» на дороге. Уэйн прищурился, не сводя с него взгляда. Он ущипнул себя за щеку, очень сильно, выкручивая ее, но боль никак не проясняла его зрение. Автомобиль продолжал сам себя вести, значит, или пряничный дым заставлял его галлюцинировать, или… но никакого «или » в этой линии рассуждений не было. Он не хотел даже начинать думать об «или ».
Он повернул голову и посмотрел в овальное заднее стекло. Он в последний раз увидел озеро под низким пологом тумана. Вода была гладкой, как пластина только что отлитой стали, гладкой, как лезвие ножа. Если мать и была там, то он не видел никаких ее признаков.
— Бинг. Загляни в бардачок, уверен, что найдешь там ножницы и пластырь.
— Хотите, чтобы я отрезал себе язык? — с надеждой спросил Человек в Противогазе.
— Нет, я хочу, чтобы ты перевязал мне голову. Если не предпочитаешь сидеть и смотреть, как я буду истекать кровью, пока не умру. Полагаю, это зрелище очень тебя развлекло бы.
— Нет! — вскричал Человек в Противогазе.
— Тогда ладно. Тебе придется что-нибудь сделать с моим ухом и головой. И сними эту маску. Невозможно с тобой говорить, когда ты в этой штуке.
Голова Человека в Противогазе появилась из-под маски с отрывистым звуком, очень похожим на хлопок пробки, вынимаемой из бутылки вина. Лицо под ней раскраснелось и пылало, слезы исполосовали все его дряблые, дрожащие щеки. Он порылся в бардачке и вытащил рулон хирургического пластыря и маленькие серебряные ножницы. Он расстегнул молнию на куртке своего спортивного костюма, выставив наружу запятнанную белую майку и плечи настолько пушистые, что возникала мысль о гориллах сильвербэк. Он снял майку и застегнул молнию на куртке.
Щелкнул, включаясь, блинкер. Машина замедлила ход перед знаком СТОП, затем повернула на шоссе.
Бинг отрезал от майки несколько длинных полос. Одну из них он аккуратно свернул и приложил к уху Мэнкса.
— Придержите это, — сказал Бинг и жалко икнул.
— Хотел бы я знать, чем она меня порезала, — сказал Мэнкс. Он снова посмотрел в задний отсек и встретился с взглядом Уэйна. — У меня, знаешь ли, с твоей матерью давно нелады. Все равно что драться с целым мешком кошек.
— Чтоб ее черви ели, — сказал Бинг. — Чтоб черви выели ей глаза.
— Что за мерзкий образ.
Бинг обмотал другой длинной полосой майки голову Мэнкса, прижав подушечку к уху и покрыв разрез на лбу. Он начал закреплять повязку полосками пластыря, приклеивая их крест-накрест.
Мэнкс все еще смотрел на Уэйна.
— Ты тихий. Ничего не хочешь сам мне сказать?
— Отпустите меня, — сказал Уэйн.
— Отпущу, — сказал Мэнкс.
Они пронеслись мимо «Зеленой ветви», где утром Уэйн с матерью ели на завтрак сэндвичи. Думать об этом утре было все равно что вспоминать полузабытый сон. Видел ли он тень Чарли Мэнкса, когда только проснулся? Кажется, видел.
— Я знал, что вы приедете, — сказал Уэйн. Он был удивлен, услышав, что говорит такое. — Весь день знал.
— Трудно удержать ребенка от мыслей о подарках в ночь перед Рождеством, — сказал Мэнкс. Он поморщился, когда Бинг прижал очередную полоску пластыря.
Рулевое колесо слегка покачивалось из стороны в сторону, и машина следовала изгибам шоссе.
— Эта машина сама себя ведет? — спросил Уэйн. — Или это мне просто мерещится, потому что он чем-то брызнул мне в лицо?
— Нечего тебе болтать! — закричал на него Человек в Противогазе. — Ни веселья, ни забав, а иначе ждет «пиф-паф». Началась игра в «молчок» — вмиг отрежем язычок!
— Ты прекратишь твердить об отрезанных языках? — сказал Мэнкс. — Я начинаю думать, что у тебя навязчивая идея. Я говорю с мальчиком. Нечего вмешиваться.
Человек в Противогазе, смутившись, снова стал нарезать полоски пластыря.
— Тебе ничего не мерещится, и она не  ведет сама себя, — сказал Мэнкс. — Это я  ее веду. Я — это машина, а машина — это я. Это подлинный «Роллс-Ройс Призрак», собран в Бристоле в 1937-м, отправлен в Америку в 1938-м, один из менее пятисот по эту сторону океана. Но он также продолжение моих мыслей и может увезти меня на дороги, которые могут существовать только в воображении.
— Ну вот, — сказал Бинг. — Все приладил.
Мэнкс рассмеялся.
— По-моему, чтобы все приладить, нам надо было бы вернуться и обыскать лужайку той женщины, чтобы найти остальные кусочки моего уха.
Лицо у Бинга сморщилось; глаза сузились до щелочек; плечи заходили ходуном в беззвучных рыданиях.
— Но он все-таки брызнул мне чем-то в лицо, — сказал Уэйн. — Чем-то, что пахло как пряники.
— Это просто чтобы ты расслабился. Если бы Бинг использовал свой спрей должным образом, ты бы уже мирно отдыхал. — Мэнкс бросил холодный, полный отвращения взгляд на своего спутника.
Уэйн задумался. Додумать это до конца было все равно что передвинуть по всей комнате тяжелый ящик — требовало множества напряженных усилий.
— Почему же он не дает вам обоим мирно отдыхать? — спросил наконец Уэйн.
— Хм? — сказал Мэнкс. Он смотрел на свою белую шелковую рубашку, теперь запятнанную алой кровью. — Ох. Там, сзади, ты в своей собственной карманной вселенной. Я ничему не позволяю переходить сюда, вперед. — Он тяжело вздохнул. — Эту рубашку ничем не спасти! Чувствую, нам надо объявить о ней минуту молчания. Эта рубашка из шелка фирмы «Риддл МакИнтайр», лучшего изготовителя на Западе вот уже сто лет. Джеральд Форд не носил ничего, кроме рубашек фирмы «Риддл МакИнтайр». Теперь я с тем же успехом мог бы протирать ею детали двигателя. Кровь из шелка никогда не вывести.
— Кровь из шелка никогда не вывести, — прошептал Уэйн. Это заявление казалось ему афоризмом, ощущалось важным фактом.
Мэнкс спокойно рассматривал его с переднего сиденья. Уэйн уставился на него в ответ сквозь пульсацию яркого света и тьмы, как будто облака то открывали, то закрывали солнце. Но сегодня солнца не было, и эта пульсирующая яркость была у него в голове, за глазами. Он находился на самом краю шока, там, где время идет по-другому, двигаясь рывками, застывая на месте, потом снова прыгая вперед.
Уэйн услышал какой-то звук, очень далекий, сердитый, настойчивый вопль. Ему показалось было, что это кто-то кричит, и он вспомнил, как Мэнкс бил его мать своим серебряным молотком, и подумал, что он, может быть, заболел. Но когда этот звук приблизился к ним и усилился, он определил его как полицейскую сирену.
— Она тут как тут, — сказал Мэнкс. — Надо отдать твоей матери должное. Она не медлит, когда дело доходит до того, чтобы причинить мне неприятности.
— Что вы будете делать, когда полиция нас увидит? — спросил Уэйн.
— Не думаю, что они нас побеспокоят. Они едут к твоей матери.
Автомобили перед ними начали прижиматься к обеим сторонам дороги. Строб сине-серебряного света появился на вершине невысокого холма впереди, слетел по склону и помчался к ним. «Призрак» подался к краю дороги и значительно замедлил ход, но не остановился.
Полицейская машина пронеслась мимо них со скоростью почти в шестьдесят миль в час. Уэйн повернул голову, провожая их взглядом. Водитель даже не взглянул на них. Мэнкс ехал дальше. Точнее, автомобиль ехал дальше. Мэнкс так и не коснулся руля. Он опустил щиток и осматривал себя в зеркале.
Чередование яркости и тьмы теперь шло медленнее, как будто теряющее скорость колесо рулетки, когда шарик вот-вот установится на красное или черное. Уэйн все еще не чувствовал настоящего ужаса, оставив его во дворе вместе с матерью. Он поднялся с пола и устроился на диване.
— Вам надо обратиться к врачу, — сказал Уэйн. — Если вы высадите меня где-нибудь в лесу, то сможете поехать к врачу и полечить свое ухо и голову, прежде чем я вернусь в город или кто-нибудь меня найдет.
— Спасибо за заботу, но я предпочитаю не получать медицинскую помощь в наручниках, — сказал Мэнкс. — Мне поможет дорога. В дороге мне всегда становится лучше.
— Вы везете меня в Страну Рождества? — спросил Уэйн. Его голос, казалось, доносился издалека. Он был сонным и глухим.
— Да, в конечном итоге, — сказал Мэнкс, бросив на него острый взгляд в зеркало заднего вида.
— Это что-то настоящее? Или вы просто называете так какое-то место, где можете кого-то убить?
— Я удивлен: ты что, думаешь, я везу тебя куда-то, чтобы там тебя убить? Я легко мог бы убить тебя в доме твоей матери. Нет, Страна Рождества достаточно реальна. Ее не так легко найти. До нее не добраться ни по одной дороге в этом мире, но есть и другие дороги, которых не найти на картах. Она находится за пределами нашего мира и в то же время всего в нескольких милях от Денвера. А с другой стороны, она прямо здесь, в моей голове, — он постучал пальцем по правому виску. — И она всегда со мной, где бы я ни был. Там есть другие дети, и никого из них не удерживают против их воли. Они ни за что не хотят уезжать. Им не терпится познакомиться с тобой, Уэйн Кармоди. Они очень хотят с тобой подружиться. Ты скоро увидишь их… а когда наконец увидишь, то почувствуешь, будто вернулся домой.
Асфальт глухо стучал и гудел под колесами.
— За последний час ты много волновался, — сказал Мэнкс. — Преклони голову, дитя. Если случится что-нибудь интересное, я тебя обязательно разбужу.
Не было никаких причин делать, что говорил ему Чарли Мэнкс, но вскоре Уэйн обнаружил, что лежит на боку, положив голову на пухлое кожаное сиденье. Если в целом мире и был более умиротворяющий звук, чем бормотание дороги под шинами, то Уэйн не знал, что это такое.
Колесо рулетки щелкало-щелкало и наконец остановилось. Шарик замер на черном.

Озеро 

Вик коснулась грудью мелководья, затем проползла последние несколько футов до берега. Там она перевернулась на спину, оставив ноги в озере. Она неистово содрогалась, охватываемая яростными, почти парализующими спазмами, и издавала звуки, которые были слишком злыми, чтобы называться рыданиями. Может быть, она кричала. Она не была в этом уверена. У нее сильно болели все внутренности, как будто ее целые сутки рвало.
«При похищении ребенка важнее всего то, что происходит в первые тридцать минут»,  — подумала Вик, воспроизводя в уме слышанное когда-то по телевизору.
Вик не думала, что действия, которые она предпримет в следующие тридцать минут, возымеют хоть какое-то значение, не думала, что хоть какой-то коп будет в силах найти Чарли Мэнкса и «Призрак». Тем не менее она вскочила на ноги, потому что ей требовалось делать все, что было в ее силах, независимо от того, изменит это что-нибудь или нет.
Она шла как пьяная, покачиваясь, как при сильном боковом ветре, следуя извилистой тропе к задней двери, где и упала снова. Вик на четвереньках поднялась по ступенькам и ухватилась за перила, чтобы встать на ноги. Начал звонить телефон. Вик заставила себя идти дальше, невзирая на очередной приступ колющей боли, настолько острой, что у нее перехватывало дыхание.
Пошатываясь, пробралась она через кухню, взяла телефон и успела ответить на третий звонок, как раз перед тем, как он перешел бы на голосовую почту.
— Мне нужна помощь, — сказала Вик. — Кто это? Вы должны помочь мне. Кто-то забрал моего сына.
— Ой, все хорошо, мисс МакКуин, — сказала маленькая девочка на другом конце линии. — Папа будет вести машину осторожно и постарается, чтобы Уэйн по-настоящему повеселился. Скоро он будет здесь, у нас. Он приедет сюда, в Страну Рождества, и мы покажем ему все наши игры. Разве это не прекрасно?
Вик нажала ОТБОЙ, затем набрала 911.
Какая-то женщина сказала ей, что она позвонила в службу чрезвычайных ситуаций. Голос у нее был спокойным и отстраненным.
— Какова природа вашей ситуации?
Вик представилась.
— На меня напали. Какой-то мужчина похитил моего сына. Я могу описать машину. Они только что уехали. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь.
Женщина-диспетчер пыталась сохранять тот же уравновешенный спокойный тон, но ей не вполне это удавалось. Адреналин все изменил.
— Как сильно вы ранены?
— Забудьте об этом. Давайте поговорим о похитителе. Его зовут Чарльз Талант Мэнкс. Он, я не знаю, стар . — Мертв , подумала Вик, но не сказала. — Ему за семьдесят. Ростом выше шести футов, лысеет, весит около двухсот фунтов. С ним был еще один мужчина, помоложе. Я не очень хорошо его разглядела. — Потому что на нем почему-то был этот чертов противогаз.  Но этого она тоже не сказала. — Они на «Роллс-Ройсе», «Призраке», классическом, 1930-х годов. Мой сын сидит на заднем сиденье. Моему сыну двенадцать. Его зовут Брюс, но ему не нравится это имя. — И Вик заплакала, ничего не могла с этим поделать. — У него черные волосы, он пяти футов роста и был одет в белую футболку без каких-либо надписей или рисунков.
— Виктория, полиция уже в пути. Кто-либо из этих людей вооружен?
— Да. У того, что помоложе, есть пистолет. А у Мэнкса имеется какой-то молоток. Он пару раз меня им ударил.
— Я пришлю «неотложку», чтобы осмотрели ваши травмы. Вы случайно не запомнили номер машины?
— Это чертов «Роллс-Ройс» тридцатых годов с моим маленьким мальчиком на заднем сиденье. Сколько таких машин, по-вашему, разъезжает по дорогам? — Голос у нее запнулся от рыдания. Она прокашлялась, а заодно выкашляла номерной знак: — Эн, о, эс, четыре, а, два. Из числа красивых номеров. Читается как немецкое слово. Носферату.
— Что оно означает?
— Какая разница? Просто ищите его, мать вашу!
— Простите. Я понимаю, что вы расстроены. Мы сейчас рассылаем оповещения. Мы сделаем все возможное, чтобы вернуть вашего сына. Я знаю, вы испуганы. Успокойтесь. Пожалуйста, постарайтесь быть спокойной. — У Вик было такое чувство, что диспетчер отчасти говорит сама с собой. Голос у нее подрагивал, словно она изо всех сил старались не заплакать. — Помощь уже в пути. Виктория…
— Просто Вик. Спасибо. Простите, что накричала на вас.
— Все в порядке. Не беспокойтесь об этом. Вик, если они в такой заметной машине, как «Роллс-Ройс», это хорошо. Она выделяется. Далеко на такой машине им не уехать. Если они появятся на дороге, кто-нибудь их заметит.
Но их никто не заметил.

* * *

Когда сотрудники «Скорой» попытались отвести ее к своей машине, Вик высвободилась от них локтем и сказала, чтобы те держали свои чертовы руки подальше.
Женщина-полицейский, маленькая дородная индианка, встала между Вик и мужчинами.
— Можете осмотреть ее здесь, — сказала она, отводя Вик обратно к дивану. В ее голосе слышался легчайший акцент, напевность, делавшая все ее фразы смутно музыкальными и похожими на вопросы. — Ей лучше не выходить. Что, если позвонит похититель?
Вик в своих мокрых шортах приютилась на диване, завернувшись в одеяло. Врач «Скорой» в синих перчатках присел рядом с ней и попросил ее сбросить одеяло и снять рубашку. Это привлекло внимание полицейских в комнате, которые стали тайком посматривать в сторону Вик, но Вик повиновалась молча и не раздумывая. Она бросила свою мокрую рубашку на пол. Лифчика на ней не было, и она прикрыла грудь рукой и сгорбилась, чтобы врач мог осмотреть ее спину.
Врач резко втянул воздух.
Индианка-полицейский — на бейджике у нее значилось ЧИТРА — стояла по другую сторону от Вик, глядя на изгиб ее спины. Она тоже издала некий звук — негромкий сочувственный возглас.
— Я думала, вы сказали, что он пытался  вас переехать, — сказала Читра. — Вы не говорили, что ему это удалось.
— Ей придется подписать форму, — сказал врач. — Где говорится, что она отказалась пройти в машину. Мне нужно прикрыть свою задницу. Может, у нее сломаны ребра или лопнула селезенка, а здесь я могу этого не заметить. Хочу официально заявить: я не считаю, что такой осмотр пойдет ей во благо с медицинской точки зрения.
— Может, мне и не пойдет, — сказала Вик. — Но вот вам с медицинской точки зрения это будет как раз во благо.
Вик слышала распространяющиеся по комнате звуки — это был не совсем смех, но нечто близкое к нему, тихая мужская пульсация веселья. Их в комнате было теперь шестеро или семеро, и они стояли вокруг, делая вид, что не смотрят туда, где выше грудей у нее был вытатуирован шестицилиндровый двигатель.
С другого бока от нее уселся коп, первый коп не в форме, которого она когда-либо видела. На нем был синий блейзер, из рукавов которого слишком сильно высовывались запястья, красный его галстук был залит кофе, а его лицо с легкостью победило бы в конкурсе на уродливость: густые белые брови, пожелтевшие на кончиках, запятнанные никотином зубы, комично похожий на тыкву нос, выступающий раздвоенный подбородок.
Он порылся в одном кармане, потом в другом, потом приподнял свою широкую плоскую корму и обнаружил записную книжку в заднем кармане. Раскрыв ее, он уставился на страницу с выражением полного недоумения, как будто ему предложили написать эссе в пятьсот слов об импрессионистской живописи.
Именно этот бессмысленный взгляд больше, чем что-либо другое, дал Вик понять, что это не Тот Парень. Он только занимал чужое место. Человека, который будет иметь значение — который будет заниматься поисками ее сына, координировать ресурсы и собирать информацию, — здесь еще не было.
Тем не менее она ответила на его вопросы. Начал он правильно, с Уэйна: возраст, рост, вес, во что был одет, есть ли у нее последнее фото. В какой-то миг Читра ушла, а затем вернулась со слишком большим балахоном, на котором спереди было написано: ПОЛИЦИЯ ШТАТА НЬЮ-ГЕМПШИР. Вик натянула его на себя. Он доходил ей до колен.
— Отец? — спросил уродливый человек, которого звали Долтри.
— Живет в Колорадо.
— Разведены?
— Никогда не состояли в браке.
— Как он относится к тому, что ребенок под вашей опекой?
— Он не под моей опекой. Уэйн просто… у нас нет разногласий касательно сына. Это не проблема.
— У вас есть номер, по которому мы можем с ним связаться?
— Да, но прямо сейчас он в самолете. Приезжал на Четвертое. Сегодня вечером отправился обратно.
— Вы в этом уверены? Откуда вы знаете, что он сел на самолет?
— Я уверена, что он не имеет к этому никакого отношения, если это то, о чем вы спрашиваете. Мы не  боремся за нашего сына. Мой бывший — самый безобидный и добродушный человек, которого вы только встречали.
— Ну, я не знаю. Я встречал кое-каких довольно спокойных ребят. Знаю парня из Мэна, который занимается групповой терапией на основе буддизма, учит людей, как управлять своим нравом и привычками с помощью трансцендентальной медитации. Этот парень потерял самообладание единственный раз в жизни, в тот день, когда его жена преподнесла ему запретительное распоряжение. Сначала он потерял свой дзен, а потом потерял две пули — отправил их ей в затылок. Но эта буддийская групповая терапия, которой он занимается, очень популярна в его тюремном корпусе в Шоушенке. Там много парней, не умеющих совладать с гневом.
— Лу не имеет к этому никакого отношения. Говорю вам, я знаю, кто забрал моего сына.
— Хорошо-хорошо. Я должен был об этом спросить. Расскажите мне о типе, который обработал вам спину. Подождите. Сначала расскажите мне о его машине.
Она рассказала.
Долтри покачал головой и издал звук, который мог бы быть смехом, если бы выражал какое-нибудь веселье. Он же в основном выражал недоверие.
— Ваш тип не очень-то умен. Если он на дороге, даю ему меньше получаса.
— До чего?
— До того, как он будет лежать мордой в грязи, а какой-нибудь коп наступит ему на шею. Никто не похищает детей на старинных автомобилях. Это примерно так же умно, как ездить на грузовике с мороженым. Вроде как бросается в глаза. Люди-то смотрят. Антикварный «Роллс-Ройс» каждый заметит.
— Он не будет бросаться в глаза.
— Что вы имеете в виду? — спросил он.
Она не знала, что она имеет в виду, так что ничего не сказала.
— И вы опознали одного из нападавших, — сказал Долтри. — Это как будто был… Чарльз… Мэнкс. — Он смотрел на то, что нацарапал в своем блокноте. — Откуда вы его знаете?
— Он похитил меня,  когда мне было семнадцать. И удерживал два дня.
После этого в комнате установилась тишина.
— Проверьте, — сказала она. — Это есть в его досье. Чарльз Талант Мэнкс. И ему очень хорошо удается оставаться не пойманным. Мне надо бы снять эти мокрые шорты и надеть какой-нибудь свитер. Я хотела бы сделать это в своей спальне, если вы не возражаете. Мне кажется, на сегодня мамочка достаточно поблистала голышом.

* * *

Вик держала в памяти свой последний беглый взгляд на Уэйна, запертого в заднем отсеке «Роллс-Ройса». Она видела, как он резко махал рукой в воздухе — уходи, скройся,  — почти как если бы сердился на нее. Он уже тогда выглядел бледным, как труп.
Она видела Уэйна проблесками, и по ней словно снова ударял молоток, охаживая теперь ее грудь, а не спину. Вот он сидит голый в песочнице, за их домом в Денвере, пухлый трехлетка с копной черных волос, пластиковой лопаткой закапывая пластиковый телефон. Вот он пришел на Рождество в реабилитационный центр, сидит на потрескавшейся и волнистой пластиковой поверхности кушетки, теребя упакованный подарок, потом срывая упаковку, чтобы обнаружить белую коробочку с айфоном. Вот он выходит на причал с ящиком для инструментов, который для него слишком тяжел.
Бах, каждое видение ударяло ее, и у нее снова сжимались отбитые внутренности. Бах, вот он младенец, голышом спящий на ее обнаженной груди. Бах, вот он, с руками по локти в смазке, стоит на коленях в гравии рядом с ней, помогая ей надеть цепь мотоцикла на звездочки. Иногда боль была такой сильной, такой чистой, что все в комнате темнело по краям ее видения, и она обмирала.
В какой-то миг ей потребовалось двигаться, она больше не могла оставаться на диване.
— Если кто голоден, могу приготовить что-нибудь поесть, — сказала она. К тому времени было почти девять тридцать вечера. — У меня полный холодильник.
— Мы пошлем за чем-нибудь, — сказал Долтри. — Не беспокойтесь.
Они включили телевизор и настроились на КННА — Кабельные новости Новой Англии. Тревожное сообщение о Уэйне начали передавать час назад. Вик видела его дважды и знала, что не выдержит этого еще раз.
Сначала показывали фотографию, которую она им дала, — Уэйн в футболке с надписью «Аэросмит» и вязаной шапочке с надписью «Эвеланш», щурящийся на ярком весеннем солнце. Она уже пожалела об этом, ей не нравилось, как эта шапка прятала его черные волосы и оттопыривала уши.
Затем следовала фотография самой Вик, взятая с сайта «ПоискоВик». Она предполагала, что показывают именно эту, чтобы на экране была красивая девушка — в черной юбке и ковбойских сапогах, она была накрашена и смеялась, запрокидывая голову, — потрясающий образ, если учесть ситуацию.
Мэнкса не показывали. Даже не называли его фамилию. Похитителей описывали только как двоих белых мужчин на старинном черном «Роллс-Ройсе».
— Почему они не говорят, кого именно разыскивают? — спросила Вик, увидев сообщение впервые.
Долтри пожал плечами, сказал, что выяснит, встал с дивана и побрел во двор поговорить с кем-то еще. Однако, вернувшись, он не предоставил никакой новой информации, а когда сообщение передали во второй раз, полиция по-прежнему разыскивала двоих белых мужчин из приблизительно 14 миллионов белых мужчин, которых можно найти в Новой Англии.
Если она увидит сообщение в третий раз и в нем не будет фотографии Чарли Мэнкса — и если не назовут его имени, — она опасалась, что может запустить в телевизор стулом.
— Пожалуйста, — сказала сейчас Вик. — У меня есть шинкованная капуста и холодная ветчина. И целая буханка хлеба. Я могла бы сделать сэндвичи.
Долтри поерзал на месте и неуверенно посмотрел на других полицейских в комнате, разрываясь между голодом и приличиями.
— Думаю, надо, — сказала сотрудница Читра. — Конечно. Я пойду с вами.
Она испытала облегчение, выйдя из гостиной, где было слишком много народу, полицейские сновали туда-сюда, а рации непрерывно бормотали дурными голосами. Она остановилась, вглядываясь в лужайку через открытую входную дверь. В свете прожекторов во дворе было ярче, чем в полуденном тумане. Она видела опрокинутые жерди изгороди и мужчину в резиновых перчатках, измерявшего отпечатки протекторов, оставленные в мягком суглинке.
Полицейские машины вспыхивали мигалками, как будто на месте чрезвычайного происшествия, хотя чрезвычайное происшествие уехало отсюда три часа назад. Точно так же вспыхивал у нее перед глазами Уэйн, и на мгновение она почувствовала в голове опасную легкость.
Читра увидела, что она оседает, взяла ее за локоть и помогла пройти оставшуюся часть пути на кухню. Там было лучше. Там они были одни.
Окна кухни выходили на причал и озеро. Причал освещался еще несколькими большими прожекторами на треногах. Полицейский с фонариком забрался в воду по бедра, но она не могла понять, с какой целью. Человек в штатском наблюдал за ним с края причала, показывая и давая распоряжения.
В сорока футах от берега плавала лодка. На переднем ее конце, рядом с собакой, стоял какой-то мальчик, глядя на полицейских, огни и дом. Увидев собаку, Вик вспомнила о Хупере. С тех пор как увидела в тумане фары «Призрака», она ни разу о нем не подумала.
— Кому-то надо… пойти поискать собаку, — сказала Вик. — Пес должен быть… где-то снаружи. — Через каждые несколько слов ей приходилось останавливаться, чтобы отдышаться.
Читра смотрела на нее с огромным сочувствием.
— Не волнуйтесь о собаке, мисс МакКуин. Вы воду пили? Сейчас организму требуется побольше жидкости.
— Я удивляюсь, что он… не лает до… хрипоты, — сказала Вик. — При всем этом переполохе.
Читра провела рукой по руке Вик, раз, другой, а затем сжала Вик локоть. Вик посмотрела на нее с внезапным пониманием.
— У вас и так было, о чем беспокоиться, — начала Читра.
— О Боже, — сказала Вик и снова заплакала, дрожа всем телом.
— Никто не хотел расстраивать вас еще больше.
Она покачивалась, обхватив себя за плечи и плача так, как не плакала с тех первых дней после того, как отец оставил их с матерью. Вик пришлось на какое-то время прислониться к разделочному столу, не будучи уверенной, что она по-прежнему способна удержаться на ногах. Читра протянула руку и робко погладила ее по спине.
— Ш-ш-ш, — сказал мать Вик, уже четыре месяца как мертвая. — Просто дыши, Вики. Просто дыши, ради меня. — Она сказала это с легким индийским акцентом, но Вик все равно узнала голос матери. Узнала и прикосновение материнской руки к своей спине. Все, кого теряешь, по-прежнему остаются с тобой, а значит, никто из них вообще, может, и не теряется.
Если их не увозит Чарли Мэнкс.
Через некоторое время Вик села и выпила стакан воды. Она осушила его в пять глотков, не переводя дыхания, так отчаянно в этом нуждалась. Вода была тепловатой и сладкой, очень хорошей, на вкус напоминающей озеро.
Читра открыла шкафы, ища бумажные тарелки. Вик встала и, несмотря на возражения другой женщины, стала помогать с сэндвичами. Она расставила бумажные тарелки в ряд и положила на каждую по два куска белого хлеба, меж тем как с носа у нее капали слезы, падая на хлеб.
Она надеялась, что Уэйн не знает о смерти Хупера. Иногда ей казалось, что Уэйн больше привязан к Хуперу, чем к ней или Лу.
Найдя ветчину, шинкованную капусту и пакет чипсов «Доритос», Вик начала делать сэндвичи.
— У полицейских сэндвичей есть свой секрет, — сказала какая-то женщина, подошедшая сзади.
Вик бросила на нее один взгляд и тут же поняла, что это и есть Тот Парень, которого она ждала, пусть даже Парень оказался не парнем. У этой женщины были вьющие каштановые волосы и слегка вздернутый нос. На первый взгляд она была простушкой, на второй — умопомрачительной красавицей. В своем твидовом пальто с вельветовыми заплатами на локтях и синих джинсах, она могла бы сойти за аспирантку гуманитарного колледжа, если бы не 9-миллиметровый пистолет, висевший у нее под левой рукой.
— Что за секрет? — спросила Вик.
— Сейчас покажу, — сказала она, встала к столу, взяла ложку и бросила шинкованную капусту в один из сэндвичей поверх ветчины. Над капустой она выстроила крышу из чипсов, чипсы побрызгала дижонской горчицей, затем намазала кусок хлеба маслом и сплющила все это вместе. — Масло — важный ингредиент.
— Действует как клей, верно?
— Да. А копы, по природе своей, притягиваются холестерином как магнитом.
— Я думала, что ФБР занимается похищениями только в тех случаях, когда ребенка перевозят через границы штатов, — сказала Вик.
Женщина с вьющимися волосами нахмурилась, затем посмотрела на ламинированную карточку, прикрепленную к отвороту куртки, где над фотографией ее неулыбающегося лица было написано:

ФБР 
ПСИХОЛОГ 
Табита К. Хаттер 

— Официально мы этим еще не занимаемся, — сказала Хаттер. — Но вы находитесь в сорока минутах от границ трех штатов и менее чем в двух часах от Канады. Те, кто на вас напал, держат вашего сына почти…
— Те, кто на меня напал?  — сказала Вик. Она почувствовала прилив жара к щекам. — Почему все время говорят о тех, кто на меня напал,  как будто мы ничего о них не знаем? Это начинает меня бесить. Это был Чарли Мэнкс . Чарли Мэнкс и еще кто-то разъезжают по дорогам с моим ребенком.
— Чарльз Мэнкс мертв, мисс МакКуин. Мертв с мая месяца.
— У вас есть его тело?
Это заставило Хаттер сделать паузу. Поджав губы, она сказала:
— Есть свидетельство о его смерти. Его фотографировали в морге. Ему делали вскрытие. Распилили ему грудную клетку. Коронер вынул и взвесил его сердце. Это убедительные причины полагать, что он на вас не нападал.
— А у меня есть полдюжины причин полагать, что нападал, — сказала Вик. — Они у меня по всей спине. Хотите, сниму рубашку и покажу вам кровоподтеки? Каждый второй коп из тех, кто сюда прибыл, хорошо их рассмотрел.
Хаттер, не ответив, уставилась на нее. В ее взгляде было простое любопытство маленького ребенка. Вик потрясло, что ее так пристально рассматривают . Очень немногие взрослые позволяют себе смотреть таким образом.
Наконец Хаттер перевела взгляд на кухонный стол.
— Вы присядете со мной?
Не дожидаясь ответа, она подняла кожаный портфель, который принесла с собой, и устроилась за столом. Она поглядывала вверх, ожидая, чтобы Вик уселась рядом с ней.
Вик посмотрела на Читру, как бы желая спросить совета, помня тот миг, как она шептала ей слова утешения, словно мать. Но женщина-полицейский заканчивала сэндвичи и торопилась их вынести.
Вик села за стол.
Хаттер вытащила из портфеля айпад и включила экран. Больше, чем когда-либо, она походила на аспирантку, готовящую, быть может, диссертацию о сестрах Бронте. Она водила пальцем по стеклу, перелистывая какой-то файл, затем подняла глаза.
— При последнем медицинском обследовании возраст Чарли Мэнкса был определен примерно в восемьдесят пять лет.
— Вы думаете, он слишком стар, чтобы сделать то, что сделал? — спросила Вик.
— Я думаю, что он слишком мертв. Но расскажите мне, что случилось, и я постараюсь это обдумать.
Вик не стала жаловаться, что уже рассказывала всю историю трижды, от начала до конца. Другие разы не считались, потому что это был первый коп, который что-то значил. Если вообще хоть один коп что-то да значил. Вик не была в этом уверена. Чарли Мэнкс отнимал жизни в течение долгого времени и никогда не был пойман, он проходил через сети, забрасываемые на него силами правопорядка, словно серебряный дым. Сколько детей забрались в его машину, после чего их никогда не видели?
Сотни,  пришел ответ, шепот мысли.
Вик рассказала свою историю — те ее части, которые, как она чувствовала, можно  было рассказать. Она обошла молчанием Мэгги Ли. Она не упоминала, что незадолго до того, как Мэнкс попытался ее забить, она ехала на своем мотоцикле по невозможному крытому мосту воображения. Она не обсуждала психотропный препарат, который больше не принимала.
Когда Вик добралась до того, как Мэнкс ударял ее молотком, Хаттер нахмурилась. Она попросила Вик подробно описать этот молоток, а сама постукивала по клавиатуре на экране айпада. Она снова остановила Вик, когда та рассказывала, как встала с земли и бросилась на Мэнкса с ключом-толкателем.
— Что это за ключ?
— Ключ-толкатель, — сказала Вик. — «Триумф» изготовлял их специально, только для своих мотоциклов. Такой ключ, вроде гаечного. Я работала над мотоциклом, и он был у меня в кармане.
— Где он теперь?
— Не знаю. Он был у меня в руке, когда мне пришлось бежать. Наверно, я все еще держала его, когда прыгнула в озеро.
— Это когда другой тип начал в вас стрелять. Расскажите мне об этом.
Она рассказала.
— Он выстрелил Мэнксу в лицо? — сказала Хаттер.
— Нет, не так. Он отстрелил ему ухо.
— Вик. Я хочу, чтобы вы помогли мне обдумать все это. Этот человек, Чарли Мэнкс, мы согласны, что во время последнего медицинского обследования ему, вероятно, было восемьдесят пять лет. Десять лет он провел в коме. Большинству пациентов, побывавших в коме, требуются месяцы реабилитации, прежде чем они снова смогут ходить. Вы говорите, что порезали его ключом…
— Толкателем.
— А потом в него выстрелили, но все же у него хватило сил уехать.
Вик не могла сказать одного — что Мэнкс был не таким, как другие. Она почувствовала это, когда он взмахнул молотком, по пружинистой силе, опровергавшей его преклонный возраст и изможденный вид. Хаттер настаивала, что Мэнкса вскрывали, что во время вскрытия из него вынимали сердце, и Вик в этом не сомневалась. Для человека, чье сердце вынули и положили обратно, царапина в ухе не так уж страшна.
Вместо этого она сказала:
— Может, это другой парень повел машину. Вы хотите, чтобы я это объяснила? Я не могу. Я могу только рассказать, что случилось. Куда вы клоните? Мэнкс забрал в свою машину моего двенадцатилетнего сына и собирается убить его, чтобы поквитаться со мной, но мы по каким-то причинам обсуждаем пределы вашего фэбээровского воображения. Почему так? — Она посмотрела Хаттер в лицо, в ее мягкие, спокойные глаза, и поняла. — Господи. Вы же не верите ни одному моему слову, верно?
Хаттер немного помедлила, а когда она заговорила, у Вик было такое чувство, что она тщательно выбирает слова:
— Я верю, что ваш мальчик пропал, и верю, что вы пострадали. Я верю, что сейчас вы все равно что в аду. Что касается остального, то я стараюсь не зашориваться. Надеюсь, вы найдете это качество полезным и будете со мной сотрудничать. Мы обе хотим одного и того же. Мы хотим, чтобы ваш мальчик вернулся живым. Если бы я думала, что это поможет, я сейчас разъезжала бы в его поисках. Но я разыскиваю плохих парней по-другому. Я разыскиваю их, собирая информацию и определяя, что полезно, а что нет. По сути, это не так уж отличается от ваших книжек. От историй «ПоискоВика».
— Вы их знаете? Неужели вы так молоды?
Хаттер слегка улыбнулась.
— Не так уж молода. Это есть в вашем досье. Кроме того, инструктор в Квантико использует в своих лекциях картинки из «ПоискоВика», чтобы показать нам, как трудно выбрать существенные детали в беспорядочной визуальной информации.
— Что еще  есть в моем досье?
Улыбка Хаттер слегка дрогнула, но взгляд не изменился.
— Что вы были признаны виновной в поджоге в Колорадо в 2009 году. Что вы провели месяц в Колорадской психиатрической больнице, где у вас диагностировали тяжелую психосоматическую дезадаптацию и шизофрению. Вы принимаете нейролептики, и у вас есть история алкогольной…
— Господи. Вы думаете, я галлюцинировала, что меня били смертным боем? — сказала Вик, чувствуя, как сжимается желудок. — Думаете, я галлюцинировала, что в меня стреляли?
— Нам еще предстоит подтвердить, что стрельба имела место.
Вик оттолкнула свой стул.
— Он палил в меня. Выпустил шесть пуль. Опустошил всю обойму.
Она задумалась. Все время она находилась спиной к озеру. Возможно, все пули, даже та, что прошла через ухо Мэнкса, оказались в воде.
— Пули мы все еще ищем.
— А мои синяки? — сказала Вик.
— Я не сомневаюсь, что кто-то вас избил, — сказала агент ФБР. — Думаю, в этом никто  не сомневается.
В этом заявлении было что-то такое — некий опасный намек, — чего Вик не могла понять. Кто бы стал избивать ее, если не Мэнкс? Но Вик слишком устала, слишком утомилась эмоционально, чтобы пытаться разобраться в этом. У нее не было сил уяснять себе все то, о чем Хаттер умалчивала.
Вик снова посмотрела на ламинированный значок Хаттер. ПСИХОЛОГ.
— Подождите. Минутку, черт… Вы же не детектив! Вы врач. 
— Почему бы нам не посмотреть на кое-какие фотографии? — сказала Хаттер.
— Нет, — сказала Вик. — Это пустая трата времени. Мне не нужно смотреть на полицейские снимки. Говорю же вам. На одном из них был противогаз. А другой был Чарли Мэнкс. Как выглядит Чарли Мэнкс, я знаю. Господи, какого черта я говорю с врачом? Я хочу говорить с детективом .
— Я не просила вас смотреть на фотографии преступников, — сказала Хаттер. — Я хотела попросить вас посмотреть на фотографии молотков .
Услышать такое было настолько неожиданно и ошеломляюще, что Вик так и села с открытым ртом, не в силах издать ни звука.
Прежде чем хоть что-то пришло к ней на ум, в другой комнате начался переполох. Раздался голос Читры, подрагивающий и ворчливый, что-то сказал Долтри, а потом вступил третий голос, эмоциональный, с выговором Среднего Запада. Вик сразу узнала этот третий голос, но не могла понять, что его обладатель делал в ее доме, когда должен был быть в самолете, если еще не в Денвере. От непонимания у нее замедлилась реакция, так что она еще не успела встать со стула, когда Лу вошел в кухню, таща за собой эскорт полицейских.
Он едва походил сам на себя. Кожа у него была пепельной, глаза таращились на большом круглом лице. Он, казалось, потерял десять фунтов с тех пор, как Вик видела его в последний раз, двумя днями ранее. Она встала и потянулась к нему, и он в тот же миг заключил ее в объятия.
— Что же мы будем делать? — спросил у нее Лу. — Что, черт возьми, нам теперь делать, Вик?

* * *

Когда они уселись обратно за стол, Вик взяла Лу за руку — самое естественное движение в мире. Она удивилась, почувствовав жар в его толстых пальцах, и снова посмотрела на его изможденное, лоснящееся от пота лицо. Она признала, что он выглядит серьезно больным, но списала это на испуг.
Теперь на кухне их было пятеро. Лу, Вик и Хаттер сидели за столом. Долтри оперся на разделочный стол, зажимая платком свой алкоголический нос. Сотрудница Читра стояла в дверном проеме, предварительно по приказу Хаттер вытолкав из кухни остальных копов.
— Вы Луи Кармоди, — сказала Хаттер. Она говорила, как режиссер школьного театра, давая Лу знать, кого он будет играть в весеннем представлении. — Вы отец.
— Виновен, — сказал Лу.
— Скажите еще раз? — попросила Хаттер.
— Виновен по всем пунктам, — сказал Лу. — Я отец. А вы кто? Типа социальный работник?
— Я агент ФБР. Меня зовут Табита Хаттер. Многие из ребят в конторе зовут меня Табби Хатт. — Она слегка улыбнулась.
— Забавно. Многие ребята, с которыми я работаю, зовут меня Джабба  Хатт. Только они делают это потому, что я жирный ублюдок.
— Я думала, вы в Денвере, — сказала Хаттер.
— Пропустил свой рейс.
— Не врать, — сказал Долтри. — Что-то случилось?
— Детектив Долтри, — сказала Хаттер. — Вести программу «Вопросы и ответы» буду я, спасибо.
Долтри сунул руку в карман пиджака.
— Кто-нибудь будет возражать, если я закурю?
— Да, — сказала Хаттер.
Долтри мгновение подержал пачку, глядя на нее, потом убрал ее обратно в карман. В глазах у него была вкрадчивая рассеянность, напомнившая Вик о мембранах, закрывающих глаза акулы за миг до того, как она вгрызется в тюленя.
— Почему вы пропустили свой рейс, мистер Кармоди? — спросила Хаттер.
— Потому что говорил с Уэйном.
— Вы с ним говорили? 
— Он позвонил мне из той машины со своего айфона. Сказал, что Вик пытаются застрелить. Мэнкс и еще один тип. Мы говорили всего минуту. Ему пришлось отключиться, потому что Мэнкс и другой пошли обратно к машине. Он был испуган, очень испуган, но держался. Он, знаете ли маленький мужчина. Он всегда был маленьким мужчиной. — Лу положил кулаки на стол и опустил голову. Он поморщился, как будто почувствовал острый приступ боли где-то в животе, моргнул, и на стол закапали слезы. Это нашло на него внезапно, без предупреждения. — Ему пришлось стать взрослым, потому что мы с Вик так паршиво справлялись с тем, чтобы самим быть взрослыми. — Вик положила руки поверх его кулаков.
Хаттер и Долтри обменялись взглядами, казалось, едва замечая, что Лу заливается слезами.
— Как вы думаете, ваш сын выключил телефон после разговора с вами? — спросила Хаттер.
— По-моему, если сим-карта в нем, то неважно, включен он или выключен, — сказал Долтри. — По-моему, у вас, федералов, есть такая возможность.
— Вы можете найти его с помощью его телефона, — сказала Вик, пульс у которой участился.
Хаттер, не обратив на нее внимания, сказала Долтри:
— Мы можем это попробовать. Это займет некоторое время. Мне надо будет позвонить в Бостон. Но если это айфон и он включен, мы можем использовать функцию «Найти мой айфон», чтобы найти его прямо здесь и сейчас. — Она слегка приподняла свой айпад.
— Верно, — сказал Лу. — Это верно. Функцию «Найти мой айфон» я установил первым делом — не хотел, чтобы он потерял эту штуковину.
Он обошел стол, чтобы глянуть через плечо Хаттер на ее экран. От неестественного свечения монитора цвет его лица отнюдь не улучшился.
— Какой у него адрес и пароль? — спросила Хаттер, поворачивая голову к Лу.
Он протянул руку, чтобы набрать их самому, но не успел он начать, как агент ФБР взяла его за запястье. Она вдавила два пальца в его кожу, как бы щупая ему пульс. Даже со своего места Вик видела участок, где кожа блестела и, казалось, была обрызгана засохшей пастой.
Хаттер перевела взгляд на лицо Лу.
— Вам сегодня делали ЭКГ?
— Я упал в обморок. Я расстроился. Это, чуня, был типа приступ паники. Какой-то сумасшедший сукин сын забрал моего ребенка. С толстяками такое бывает.
До сих пор Вик была слишком сосредоточена на Уэйне, чтобы задуматься о Лу: каким серым он выглядел, каким изможденным. Но сейчас ее вдруг охватило тревожное предчувствие.
— Ох, Лу. Как это так — ты упал в обморок? 
— Это когда Уэйн дал отбой. Я вроде как отключился на минуту. Я был в порядке, но охранники аэропорта заставили меня сидеть на полу, пока мне делали ЭКГ, убедиться, что у меня мотор не заклинит.
— Вы сказали им, что у вас похитили ребенка? — спросил Долтри.
Хаттер метнула в него предостерегающий взгляд, но Долтри притворился, что не заметил.
— Не знаю точно, что я им говорил. Я типа растерялся сначала. Типа, голова пошла кругом. Помню, сказал им, что мне надо к ребенку. Это, знаю, я им сказал. Я думал только о том, что мне надо добраться до своей машины. В какой-то момент они сказали, что посадят меня в «Скорую», и я сказал им, чтобы шли — ну — и сами с собой позабавились. Так что я встал и ушел. Может, какой-то парень схватил меня за руку и я протащил его несколько футов. Я спешил.
— Значит, вы не говорили полицейским в аэропорту, что случилось с вашим сыном? — спросил Долтри. — Разве вы не подумали, что могли бы добраться сюда быстрее, если вы вас сопровождала полиция?
— Мне такое даже в голову не приходило. Первым делом я хотел поговорить с Вик, — сказал Лу, и Вик увидела, как Долтри и Хаттер снова переглянулись.
— Почему вы хотели в первую очередь поговорить с Викторией? — спросила Хаттер.
— Какое это имеет значение? — вскричала Вик. — Можем мы просто подумать о Уэйне?
— Да, — сказала Хаттер, моргая и снова опуская взгляд на свой айпад. — Это правильно. Давайте сосредоточимся на Уэйне. Так какой у него пароль?
Вик отодвинула стул, пока Лу тыкал в сенсорный экран одним толстым пальцем. Она поднялась и обогнула угол стола, чтобы посмотреть. Дыхание у нее было быстрым и неглубоким. Ее предчувствие было таким сильным, что ее как будто резали.
На экран Хаттер загрузилась страница «Найти мой айфон», показавшая карту земного шара, бледно-голубые континенты на фоне темно-синего океана. В окне в верхнем правом углу сообщалось:
Айфон Уэйна
Поиск
Поиск
Поиск
Поиск
Найден
Изображение земного шара затмилось безликим серым полем. В серебристом однообразии появилась стекловидная синяя точка. Начали появляться квадратики ландшафта, карта перерисовывала себя, чтобы показать месторасположение айфона крупным планом. Вик увидела синюю точку, движущуюся по дороге, обозначенной как шоссе Св. Ника.
Все наклонились. Долтри стоял так близко к Вик, что она чувствовала, как он прижимается к ней сзади, а его дыхание щекотало ей шею. От него пахло кофе и табаком.
— Уменьшите масштаб, — сказал Долтри.
Хаттер коснулась экрана раз, другой, третий.
Карта изображала континент, несколько напоминавший Америку. Как будто кто-то сделал версию Соединенных Штатов из хлебного теста, а затем ударил кулаком по центру. В этой новой версии государства Кейп-Код был почти таким же большим, как Флорида, а Скалистые горы больше походили на Анды, тысячи миль гротескно вздыбленной земли, огромных каменных осколков, громоздящихся друг на друга. Но страна в целом существенно сморщилась, сжалась к центру.
Кроме того, наряду с некоторыми узнаваемыми штатами — Колорадо, Нью-Йорк — имелись другие, обозначенные новыми названиями: Безнадежная Глина, Кровавый Меридиан. Большинства крупных городов не было, но на их месте появились другие достопримечательности. В Вермонте был густой лес, выросший вокруг места под названием ОРФАНХЕНДЖ, в Нью-Гемпшире была точка, обозначенная как ДРЕВЕСНАЯ ХИЖИНА РАЗУМА. Немного к северу от Бостона располагалось нечто под названием ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА ЛАВКРАФТА: это был кратер с очертаниями, отдаленно напоминавшими замок. В штате Мэн, в районе Льюистона/Оберна/Дерри, было место под названием ЦИРК ПЕННИВАЙЗА. Узкое шоссе под названием НОЧНАЯ ДОРОГА вело на юг, становясь чем дальше, тем краснее, пока не превращалось в струйку крови, льющуюся во Флориду.
Шоссе Св. Ника особо изобиловало остановочными пунктами. В Иллинойсе такой пункт назывался БДИТЕЛЬНЫЕ СНЕГОВИКИ. В Канзасе — ГИГАНТСКИЕ ИГРУШКИ. В Пенсильвании их было два: ДОМ СНА и КЛАДБИЩЕ ТОГО, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ.
А в горах Колорадо, среди высоких вершин, была точка, где шоссе Св. Ника заканчивалось тупиком: СТРАНА РОЖДЕСТВА.
Сам континент окружало море черного, усеянного звездами пустого пространства; карта была озаглавлена не как СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, но как СОЕДИНЕННЫЕ ИНСКЕЙПЫ АМЕРИКИ.
Синяя точка дергалась, двигаясь через то, что должно было быть западным Массачусетсом, к Стране Рождества. Но СОЕДИНЕННЫЕ ИНСКЕЙПЫ не в точности соответствовали самой Америке. От Лаконии, штат Нью-Гемпшир, до Спрингфилда, штат Массачусетс, было, вероятно, 150 миль, но на этой карте расстояние выглядело чуть ни не в два раза меньше.
Все глазели на экран.
Долтри достал из кармана носовой платок, задумчиво высморкался.
— Кто-нибудь видит, Страны Леденцов там нет?
Он прочистил горло с резким звуком, чем-то средним между кашлем и смехом.
Вик почувствовала, что кухня куда-то уходит. Мир по краям ее видения стал искаженным и размытым. Айпад и стол оставались в четком фокусе, но были странно удаленными.
Ей нужно было за что-то закрепиться. Она чувствовала, что ей угрожает опасность оторваться от кухонного пола… как воздушный шарик, выскальзывающий из рук ребенка. Чтобы удержаться, она взялась за запястье Лу. Он всегда оказывался под рукой, когда ей нужно было за что-то держаться.
Но, посмотрев на него, она увидела отражение своего собственного звенящего потрясения. Его зрачки стали булавочными остриями. Дыхание было неглубоким и затрудненным.
На удивление нормальным голосом Хаттер сказала:
— Не понимаю, на что это я смотрю. Для кого-то из вас двоих это что-нибудь означает? Эта странная карта? Страна Рождества? Шоссе Св. Ника?
— Означает? — спросил Лу, беспомощно глядя на Вик.
На самом деле, поняла Вик, он спрашивал: Мы расскажем ей о Стране Рождества? О тех вещах, в которые ты верила, когда была сумасшедшей? 
— Нет, — выдохнула Вик, отвечая на все вопросы — высказанные и невысказанные — одновременно.

* * *

Вик сказала, что ей нужно отдохнуть, спросила, нельзя ли ей ненадолго прилечь, и Хаттер сказала, что, конечно, можно и что никому не станет лучше, если она доведет себя до крайности.
В спальне, однако, на кровать повалился Лу. Вик не могла расслабиться. Она подошла к жалюзи, раздвинула их, посмотрела на окружность своего переднего двора. Ночь была полна болтовней по рациям, шелестом мужских голосов. Кто-то тихо рассмеялся снаружи. Поразительно было думать, что меньше чем в ста шагах от этого дома могла существовать радость.
Если бы полицейские на улице заметили, что она выглядывает, они, вероятно, решили бы, что она бессмысленно смотрит на дорогу, теша себя достойной жалости надеждой, что, сверкая мигалками и раскалывая сиренами воздух, с нее с ревом съедет патрульная машина с ее сыном на заднем сиденье. Целым и невредимым. Вернувшимся домой. И губы у него будут липкие и розовые от мороженого, которым угостили его полицейские.
Но она не смотрела на дорогу, всем сердцем надеясь, что кто-то вернет ей Уэйна. Если кто-то его и вернет, то это будет она сама. Вик смотрела на «Триумф», лежавший там, где она его бросила.
Лу грузно лежал на кровати, как выброшенный на берег ламантин. Он заговорил, обращаясь к потолку:
— Может, приляжешь рядом со мной на минутку? Просто побудешь здесь вместе со мной?
Она опустила жалюзи и подошла к кровати. Положила ноги поверх его ног и прильнула к его боку, чего не делала уже много лет.
— Знаешь этого типа, что похож на подлого брата-близнеца Микки Руни? Долтри? Он сказал, тебя ранили.
И она поняла, что он не слышал ее историю. Никто не рассказал ему, что с ней произошло.
Она рассказала свою историю снова. Сначала она только повторяла то, что говорила Хаттер и другим детективам. У этого рассказа уже появилось свойство текста, заучиваемого для роли в пьесе; она могла воспроизводить его, не думая.
Но потом она рассказала ему, как села на «Триумф», чтобы немного проехаться, и поняла, что ей не надо изымать часть о мосте. Она может и должна рассказать ему, как обнаружила в тумане «Короткий путь», потому что это случилось. Это на самом деле  произошло.
— Я видела мост, — тихо сказала она, приподнимаясь, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я ехала по нему, Лу. Я отправилась искать его — и нашла. Ты мне веришь?
— Я поверил тебе, когда ты рассказала мне о нем в самый первый раз.
— Чертов лжец, — сказала она, но не смогла сдержать улыбки.
Он протянул и положил руку на выпуклость ее левой груди.
— Почему бы мне тебе не верить? Это объясняет тебя лучше, чем что-либо еще. А я как тот плакат на стене, в «Секретных материалах». «Я хочу верить». Лучшая история в моей жизни, леди. Продолжай. Ты переехала через мост. А потом?
— Я его не переехала. Я испугалась. По-настоящему испугалась, Лу. Я подумала, что это галлюцинация. Что я снова слетела с катушек. Я так сильно вдарила по тормозу, что из байка полетели детали.
Она рассказала ему, как развернула «Триумф» кругом, как дрожали у нее ноги, когда она пошла с моста с закрытыми глазами. Она описала, какие звуки слышала в «Коротком пути», шипение и рев, как будто она стояла за водопадом. Рассказала, как поняла, что мост исчез, когда перестала слышать эти звуки, а потом был долгий пеший путь домой.
Вик продолжала, рассказав, как Мэнкс и другой тип поджидали ее, как Мэнкс набросился на нее со своим молотком. Лу не был стоиком. Он морщился, дергался и ругался. Когда она рассказала, как рассекла лицо Мэнкса ключом-толкателем, он сказал: «Жаль, ты не продырявила ему череп этой штуковиной». Она заверила его, что старалась изо всех сил. Он ударил себя кулаком по ноге, когда она добралась до того, как Человек в Противогазе отстрелил Мэнксу ухо. Лу слушал ее всем своим телом, в котором была какая-то дрожащая напряженность, словно у натянутой до предела тетивы лука, готовой отправить стрелу в полет.
Но он не перебивал ее, пока она не добралась до того, как побежала вниз, к озеру, чтобы спастись от них.
— Вот что ты делала, когда позвонил Уэйн, — сказал он.
— Что с тобой случилось в аэропорту? На самом деле? 
— Как я и говорил. Упал в обморок. — Он повертел головой, как бы затем, чтобы расслабить шею, потом сказал: — Эта карта. С дорогой в Страну Рождества. Что это такое?
— Не знаю.
— Но это не в нашем мире. Верно?
— Я не знаю. Думаю… я, типа, думаю, что это наш мир. По крайней мере, его вариант. Его версия, которую Чарли Мэнкс таскает в своей голове. Каждый живет в двух мирах, верно? Есть физический мир… но есть также наш собственный частный внутренний мир, мир наших мыслей. Мир, состоящий из идей,  а не из материи . Это так же реально, как наш мир, но это внутри . Это инскейп . У каждого есть свой инскейп, и все они соединяются, так же, как Нью-Гэмпшир соединяется с Вермонтом. И, возможно, некоторые люди могут въезжать в этот мысленный мир, если у них есть нужный транспорт. Ключ. Автомобиль. Байк. Что угодно.
— Как может твой мысленный мир соединяться с моим?
— Я не знаю. Но — но типа если Кит Ричардс придумывает песню, а потом ты слышишь ее по радио, его мысли попадают к тебе в голову. Мои мысли могут попадать в твою голову так же легко, как птицы могут перелетать через границы штатов.
Лу нахмурился и сказал:
— Значит, типа, Мэнкс как-то увозит детей из мира материи в свой собственный мир идей. Хорошо. Я могу это принять. Это странно, но я могу это принять. Ладно, вернемся к твоей истории. У типа в противогазе был пистолет.
Вик рассказала ему, как нырнула в воду, как стрелял Человек в Противогазе, а потом Мэнкс говорил с ней, пока она пряталась под плотом. Закончив, она закрыла глаза, уткнувшись лицом в шею Лу. Она утомилась, она больше чем утомилась, — по сути, попала в какую-то новую область усталости. Гравитация в этом новом мире была слабее. Если бы она не держалась за Лу, она бы уплыла.
— Он хочет,  чтобы ты его искала, — сказал Лу.
— Я могу его найти, — сказала она. — Могу найти этот Дом Сна. Я тебе говорила. Я ехала по мосту, пока не раздолбала мотоцикл.
— Наверное, цепь слетела. Повезло, что не перевернулась.
Она открыла глаза и сказала:
— Ты должен починить его, Лу. Ты должен починить его прямо сегодня. Как можно быстрее. Скажи Хаттер и полицейским, что не можешь уснуть. Скажи им, что тебе надо чем-то заняться, чтобы отвлечься. На стресс реагируют по-разному, самыми странными образами, а ты механик. Они не будут тебя расспрашивать.
— Мэнкс говорит тебе поехать и найти его. Что, по-твоему, он сделает с тобой, когда до этого дойдет?
— Ему надо подумать о том, что я с ним  сделаю.
— А что, если его не будет в этом Доме Сна? Привезет ли тебя мотоцикл к нему, где бы он ни был? Даже если он движется?
— Не знаю, — сказала Вик, но про себя подумала: «Нет».  Она не понимала, откуда берется эта уверенность, как может она это знать, но она это знала. Она смутно припоминала, как ездила однажды искать потерявшегося кота — Тейлора,  подумала она, — и была уверена, что нашла его только потому, что он был мертв. Если бы он был жив и рыскал с места на место, у моста не было бы опорной точки, чтобы туда простереться. Он может покрывать расстояние между потерянным и ищущим, но только в том случае, если потерянное остается на месте. Лу видел сомнение у нее на лице, и она продолжала: — Да это не важно. Мэнкс должен когда-то останавливаться, не так ли? Спать? Есть? Он должен останавливаться, а когда он это сделает, я до него доберусь.
— Ты спрашивала, считаю ли я тебя сумасшедшей из-за всех твоих рассказов о мосте. И я сказал, нет. Но это?  Эта часть очень даже безумна. Добраться до него с помощью байка, чтобы он смог тебя окончательно уделать. Закончить работу, которую начал сегодня утром.
— Нам ничего другого не остается. — Она посмотрела на дверь. — И, Лу, только так мы сможем вернуть — вернем  — Уэйна. Эти люди не смогут его найти. А я — смогу. Так ты починишь мотоцикл?
Он вздохнул — огромный подрагивающий поток воздуха — и сказал:
— Постараюсь, Вик. Я постараюсь. С одним условием.
— Каким?
— Когда я его починю, — сказал Лу, — ты возьмешь меня с собой.

Шоссе Св. Николаса 

Долгое время — бесконечно долгое время тишины и покоя — Уэйн спал, а когда открыл глаза, то понял, что все хорошо.
NOS4A2 несся сквозь тьму, торпедой вспенивая бездонные глубины. Они поднимались по невысоким холмам, и «Призрак» вписывался в изгибы так, словно следовал по рельсам. Уэйн поднимался к чему-то чудесному и прекрасному.
Нежными, похожими на гусиные перья хлопьями падал снег. Поскрипывали, смахивая их, дворники.
Они миновали одинокий фонарь в ночи, двенадцатифутовую конфету, увенчанную леденцовым конусом, лившим вишневый свет, который обращал эти падающие хлопья в перья пламени.
«Призрак» катился по высокой кривой, открывавшей вид на огромное плато ниже, серебристое, гладкое и плоское, а в дальнем конце его — на горы! Уэйн никогда не видел гор, подобных этим… в сравнении с ними Скалистые горы выглядели безобидными предгорьями. У самых маленьких из них были пропорции Эвереста. Они были огромной грядой каменных зубов, кривой ряд клыков, достаточно острых и крупных, чтобы поглотить небо. Скалы высотой в сорок тысяч футов пронзали ночь, подпирали темноту, толкались в звезды.
Надо всем этим плыл серебристый серп луны. Уэйн посмотрел на нее, отвернулся, затем посмотрел снова. У луны был крючковатый нос, задумчиво искривленный рот и единственный глаз, закрытый во сне. Когда она выдыхала, по равнинам прокатывался ветер и серебристые облака мчались сквозь ночь. Глядя на это, Уэйн едва не захлопал в ладоши от восторга.
Но невозможно было надолго отвернуться от гор. Безжалостные циклопические пики притягивали взгляд Уэйна, как магнит притягивает железные стружки. Ведь там, во впадине, расположенной в двух третях пути к вершине величайшей из гор, находилась яркая драгоценность, прикрепленная к скальной поверхности. Он сияла ярче луны, ярче любой из звезд. Она горела в ночи, как факел.
Страна Рождества. 
— Ты бы опустил окно и попытался поймать хоть парочку этих сахарных хлопьев! — посоветовал ему с переднего сиденья мистер Мэнкс.
Уэйн было забыл, кто ведет автомобиль. Он перестал об этом беспокоиться. Это было не важно. Главное — попасть туда. Он ощущал пульсирующее стремление уже быть там, въезжать в ворота из шоколадных конфет.
— Сахарных хлопьев? Вы имеете в виду снежинки?
— Если бы я имел в виду снежинки, я бы так и сказал! Эти хлопья из чистого тростникового сахара, и если бы мы были в самолете, то пронзали бы облака сахарной ваты! Давай уже! Опускай окно! Поймай и посмотри, лжец я или нет!
— А холодно не будет? — спросил Уэйн.
Мистер Мэнкс, в уголках глаз у которого собрались смешливые складки, посмотрел на него в зеркало заднего вида.
Он больше не был страшным. Теперь он стал молодым, и если не был особо привлекательным, то, по крайней мере, выглядел элегантно в своих черных кожаных перчатках и черном сюртуке. Волосы, которые теперь тоже стали черными, были зачесаны назад, под шляпу с кожаной оторочкой, открывая высокий, голый лоб.
Человек в Противогазе спал рядом с ним, и на его жирном щетинистом лице блуждала сладкая улыбка. Он был одет в белую морскую форму, увешанную золотыми медалями. Приглядевшись, однако, можно было видеть, что на самом деле эти медали были шоколадными монетами, обернутыми золотой фольгой. У него их было девять штук.
Уэйн теперь понимал, что поехать в Страну Рождества лучше, чем попасть в Академию Хогвартс, на Шоколадную фабрику Вилли Вонки, в Облачный город из «Звездных Войн» или в Ривенделл из «Властелина Колец». В Страну Рождества допускают не одного ребенка на миллион — только тех детей, которые действительно в этом нуждаются . Там невозможно быть несчастным, в стране, где каждое утро — утро Рождества, а каждый вечер — Сочельник, где слезы противозаконны, а дети летают, как ангелы. Или плавают. Уэйну было неясно, в чем разница.
Он понял кое-что еще: его мать ненавидит  мистера Мэнкса, потому что он не захотел взять в Страну Рождества ее саму . А раз она не могла туда попасть, то не хотела, чтобы туда попал Уэйн. Причина, по которой его мать так много пила, состояла в том, что опьянение ближе всего к тому чувству, которое испытываешь в Стране Рождества… пусть даже бутылка джина отличается от Страны Рождества так же сильно, как собачье печенье отличается от филе-миньона.
Мать всегда знала, что Уэйн рано или поздно попадет в Страну Рождества. Вот почему ей было невыносимо находиться рядом с ним. Вот почему она убегала от него все эти годы.
Он не хотел об этом думать. Он позвонит ей, как только доберется до Страны Рождества. Скажет, что любит ее и что все в порядке. Он будет звонить ей каждый день, если потребуется. Это правда, что она иногда его ненавидела, что она ненавидела быть матерью, но он был настроен все равно любить ее и делиться с ней своим счастьем.
— Холодно? — вскричал Мэнкс, возвращая мысли Уэйна в здесь и сейчас. — Ты беспокоишься, как моя тетушка Матильда! Давай уже. Опускай окно. И вот еще что. Я знаю тебя, Брюс Уэйн Кармоди. К тебе приходят серьезные мысли, не так ли? Ты серьезный малыш! Нам нужно излечить тебя от этого! И мы это сделаем! Доктор Мэнкс предписывает тебе кружку мятного какао и поездку на Арктическом Экспрессе вместе с другими детьми. Если и после этого ты останешься в мрачном настроении, значит, ты безнадежен. Да опускай же ты окно! Пусть ночной воздух сдует угрюмость! Не будь старушкой! Как будто я везу чью-то бабушку, а не маленького мальчика!
Уэйн повернулся, чтобы опустить окно, но наткнулся на неприятный сюрприз. Рядом с ним сидела его бабушка Линда. Он не видел ее несколько месяцев. Трудно навещать родственников, когда они умерли.
Она и теперь была мертва. На ней был больничный халат, не завязанный, так что он видел ее голую тощую спину, когда она наклонилась вперед. Она сидела на хорошем бежевом кожаном сиденье своей голой задницей. Ноги у нее были тощие и страшные, очень белые в темноте, исполосованные старыми черными варикозными венами. Глаза прикрывали две блестящие, серебряные, только что отчеканенные монеты в полдоллара.
Уэйн открыл было рот, чтобы закричать, но ба Линди поднесла палец к губам. Ш-ш-ш .
— замедлить это сможешь то, наперед задом думать будешь Если. Уэйн, правды от тебя увозит Он, — мрачно предупредила она его.
Мэнкс склонил голову, словно прислушиваясь к шуму под капотом, который ему не нравился. Линди говорила достаточно внятно, чтобы Мэнкс ее слышал, но тот все это время не оборачивался, а выражение его лица можно было истолковать так: он думал,  что что-то слышал, но не был уверен.
Уэйну было дурно от одного ее вида, но от бессмыслицы, которую она несла, — бессмыслицы, раздражающе топтавшейся на краю смысла, — у него волосы встали дыбом. На ее глазах поблескивали монеты.
— Уходи, — прошептал Уэйн.
— юность твою себе заберет и душу тебя у отнимет Он тебя порвет не пока, резинку как, растягивать тебя Будет души собственной твоей от прочь тебя увезет Он, — поясняла ба Линди, для пущей вескости то и дело надавливая холодным пальцем ему на грудину.
Где-то глубоко в горле он издал тонкий ноющий звук, отшатываясь от ее прикосновения. В то же время он изо всех сил пытался разобраться в ее мрачно продекламированной околесице. Он тебя порвет  — это он уловил. Резинку как?  Нет, должно быть как резинку.  А, вот в чем дело. Она проговаривала слова задом наперед, и на каком-то уровне Уэйн понял, что именно поэтому мистер Мэнкс не мог вполне расслышать ее на переднем сиденье. Он не слышал ее, потому что ехал вперед, а она двигалась задом наперед. Он попытался вспомнить, что еще она сказала, чтобы проверить, можно ли распутать ее мертвый синтаксис, но ее слова уже улетучивались из его памяти.
Мистер Мэнкс сказал:
— Опускай же окно, малыш! Давай! — Его голос вдруг погрубел, утратил прежнее дружелюбие. — Прихвати себе этой сладости! Не медли! Мы почти у туннеля!
Но Уэйн не мог опустить окно. Для этого надо было протянуть руку мимо Линди, а он боялся. Он боялся ее так же, как некогда боялся Мэнкса. Ему хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть ее. Он делал коротенькие судорожные вдохи, словно бегун на последнем круге, а выдохи сопровождались паром, как будто в заднем отсеке автомобиля было холодно, хотя холода он не чувствовал.
Он глянул на переднее сиденье в поисках помощи, но мистер Мэнкс изменился. У него не было левого уха — оно стало лохмотьями плоти, маленькими малиновыми полосками, качающимися у его щеки. Шляпа у него отсутствовала, а голова, которую она покрывала, теперь была лысой, бугристой и усеянной пятнами, всего с несколькими серебряными нитями, зачесанными назад. Со лба свисал большой лоскут отодранной красной кожи. У него не было глаз, а на их месте гудели красные отверстия — не окровавленные глазницы, но кратеры, наполненные живыми углями.
Рядом с ним спал в своей отутюженной форме Человек в Противогазе, улыбаясь так, что сразу было видно: и живот у него полон, и ноги согреты.
Через лобовое стекло Уэйн видел, что они приближаются к туннелю, проделанному в каменной стене, к черной трубе, ведущей внутрь горы.
— Кто там с тобой сзади? — гудящим и страшным голосом спросил Мэнкс. Это не было голосом человека. Это было голосом тысячи мух, гудящих в унисон.
Уэйн оглянулся на Линди, но та исчезла, оставила его.
Туннель поглотил «Призрак». В темноте остались только те красные отверстия на месте глаз Мэнкса, смотревшие на него.
— Я не хочу в Страну Рождества, — сказал Уэйн.
— Все хотят в Страну Рождества, — сказало существо на переднем сиденье, некогда бывшее человеком, но, возможно, уже сто лет как переставшее им быть.
Они быстро приближались к яркому кругу солнечного света в конце туннеля. Когда они въехали в отверстие в горе, была ночь, но теперь они мчались к летнему полыханию, и у Уэйна от этой яркости заболели глаза, даже когда до выезда оставалось еще сто футов.
Он прикрыл руками лицо, постанывая от муки. Свет обжигал сквозь пальцы, делался все более интенсивным, пока не начал проникать прямо через его руки и он не начал различать черные палочки собственных костей, окутанных мягко сияющими тканями. Он чувствовал, что в любое мгновение весь этот солнечный свет может его воспламенить.
— Я не хочу! Мне это не нравится!  — крикнул он.
Машина так сильно тряслась и подпрыгивала на колдобистой дороге, что его руки сдвинулись с лица. Он заморгал в утреннем солнечном свете.
Бинг Партридж, Человек в Противогазе, выпрямился на своем сиденье и повернулся, оглядываясь на Уэйна. Его форма пропала, и он был все в том же испачканном спортивном костюме, что и накануне.
— Да уж, — сказал он, засовывая себе палец в ухо. — Я тоже не слишком радуюсь по утрам.

Шугаркрик, штат Пенсильвания 

— Солнце, солнце, наутек, — сказал, зевая, Человек в Противогазе. — Приходи в другой денек. — Он немного помолчал, а затем застенчиво сообщил: — Я видел хороший сон. Сон о Стране Рождества.
— Надеюсь, он тебе понравился, — сказал Мэнкс. — После того что ты наделал, тебе только сны о Стране Рождества и остаются!
Человек в Противогазе съежился на своем сиденье и обхватил руками уши.
Они были среди холмов, поросших высокой травой, под голубым летним небом. Внизу слева от них сияло пальцеобразное озеро, длинный осколок зеркала, брошенный наземь среди сосен в сто футов высотой. В долинах застряли клочья утреннего тумана, но скоро им было суждено сгореть на солнце.
Уэйн, мозг у которого все еще пребывал в полусне, сильно потер руками глазные яблоки. Лоб и щеки у него были горячими. Он вздохнул — и удивился, увидев, что из ноздрей, как и во сне, повалил бледный пар. Он не осознавал, что на заднем сиденье было так холодно.
— Я мерзну, — сказал Уэйн, хотя на самом деле чувствовал тепло, а не холод.
— По утрам сейчас бывает очень сыро, — сказал Мэнкс. — Скоро почувствуешь себя лучше.
— Где мы? — спросил Уэйн.
Мэнкс оглянулся на него.
— В Пенсильвании. Мы ехали всю ночь, и ты спал как младенец.
Уэйн моргал, глядя на него, встревоженный и дезориентированный, хотя ему потребовалось время, чтобы понять, почему. Подушечка из белой ткани по-прежнему была приклеена к остаткам левого уха Мэнкса, но он снял повязку, наложенную вокруг лба. Шестидюймовый порез на лбу был черным и отталкивающим на вид, как шрам Франкенштейна… и все же он выглядел так, словно заживал двенадцать дней, а не двенадцать часов. Цвет лица у Мэнкса был лучше, глаза стали острее, светясь добродушием и благожелательностью.
— У вас лицо стало лучше, — сказал Уэйн.
— Думаю, на него немного легче смотреть, но в конкурсе красоты мне теперь в ближайшее время не участвовать!
— Почему вам стало лучше? — спросил Уэйн.
Мэнкс немного подумал и сказал:
— Это машина обо мне заботится. Она и о тебе позаботится.
— Это потому, что мы держим путь в Страну Рождества, — сказал Человек в Противогазе, глядя через плечо и улыбаясь. — Она твою любую ранку вывертывает наизнанку, не так ли, мистер Мэнкс?
— Я совсем не в настроении выслушивать твои рифмованные глупости, Бинг, — сказал Мэнкс. — Почему бы тебе не сыграть в «молчок»?
«NOS4A2» ехал на юг, и какое-то время никто ничего не говорил. Уэйн в тишине подводил итоги.
За всю свою жизнь он ни разу не был так напуган, как накануне вечером. В горле у него до сих пор саднило от всех вчерашних криков. Теперь, однако, он казался себе кувшином, из которого выплеснули все плохие чувства. Интерьер «Роллс-Ройса» наполнялся золотым солнечным светом. В блестящем луче полыхали пылинки, и Уэйн поднял руку, чтобы взвить их и посмотреть, как они мечутся вокруг, словно песок, вихрящийся в воде…
…его мать нырнула в воду, чтобы скрыться от Человека в Противогазе, вспомнил он, содрогнувшись. Он тотчас ощутил прилив вчерашнего страха, такого же жгучего и грубого, как если бы он коснулся оголенного медного провода и его ударило током. Его испугало не то, что он был в плену у Чарли Мэнкса, но то, что на мгновение он забыл , что был в плену. На мгновение он позволил себе восхищаться светом и чувствовать себя чуть ли не счастливым.
Он перевел взгляд на ящик орехового дерева, установленный под сиденьем перед ним, где он спрятал свой телефон. Потом поднял глаза и обнаружил, что Мэнкс, едва-едва улыбаясь, наблюдает за ним в зеркало заднего вида. Уэйн съежился на своем месте.
— Вы говорили, что вы у меня в долгу, — сказал Уэйн.
— Как говорил, так и говорю, — сказал Мэнкс.
— Я хочу позвонить маме. Хочу сказать ей, что со мной все в порядке.
Мэнкс кивнул, не отрывая глаз от дороги и держа руки на руле. Ехал ли автомобиль вчера сам по себе? Уэйн помнил, как само собой поворачивалось рулевое колесо, пока Мэнкс стонал, а Человек в Противогазе утирал кровь у него с лица… но это воспоминание было мерцающим, гиперреальным, как сновидения, которые приходят к тем, кто поражен особенно сильным вирусом гриппа. Теперь, в ярком солнечном свете утра, Уэйн не был уверен, что это происходило на самом деле. Кроме того, день прогревался: он больше не видел пара от своего дыхания.
— Очень правильно, что ты хочешь позвонить ей и сказать, что все в порядке. Думаю, когда мы доберемся до места, тебе захочется звонить ей каждый день! Это просто проявление заботы. А она, конечно, хочет знать, как ты поживаешь. Надо будет позвонить ей при первой возможности. Вряд ли я могу считать это услугой, которой я тебе обязан! Какой зверь не позволит ребенку позвонить своей матери? К сожалению, здесь нет подходящего места, чтобы остановиться и дать тебе позвонить, и никто из нас не прихватил с собой телефона, — сказал Мэнкс. Он повернул голову и снова посмотрел на Уэйна поверх спинки кресла. — Ведь ты же не подумал его прихватить, верно? — И он улыбнулся.
Знает,  подумал Уэйн. Он почувствовал, как что-то сморщилось у него внутри, и мгновение был в опасной близости к слезам.
— Нет, — почти нормальным голосом сказал он. Ему приходилось бороться с собой, чтобы не смотреть на деревянный ящик возле своих ног.
Мэнкс снова уставился на дорогу.
— Ну и ладно. Все равно звонить ей еще слишком рано. Еще нет даже шести утра, а после вчерашнего нам лучше дать ей поспать! — Он вздохнул и добавил: — У твоей матери татуировок больше, чем у матроса.
— Стишок непоседливой крале, — сказал Человек в Противогазе, — на пузе татуировали. А копию сзади, слепеньких ради, татуировали на Брайле.
— Вы слишком много говорите в рифму, — сказал Уэйн.
Мэнкс рассмеялся — громким, несдерживаемым смехом, в котором хихиканье смешивалось с хохотом, — и ударил по рулевому колесу.
— Это точно! Старый добрый Бинг Партридж — рифмующий демон! Если заглянешь в Библию, то увидишь: это демоны самого низкого рода, но и они приносят пользу.
Бинг уперся лбом в окно, глядя на проносившуюся мимо холмистую местность. Там и сям паслись овцы.
— Овцы черные, привет, — напевал себе под нос Бинг. — Лишней шерстки у вас нет?
Мэнкс сказал:
— Все эти татуировки на твоей матери…
— Да? — сказал Уэйн, думая, что, если он заглянет в ящик, телефона там, вероятно, не будет. Они, скорее всего, забрали его, пока он спал.
— Может быть, я старомоден, но мне кажется, это приглашает дурно воспитанных мужчин поглазеть на нее. Как ты думаешь, ей нравится такого рода внимание?
— Жила-была шлюха в Перу, — прошептал Человек в Противогазе и тихонько захихикал.
— Они красивые, — сказал Уэйн.
— Не потому ли развелся с ней твой отец? Потому что ему не нравилось, что она ходит с голыми и разрисованными ногами, привлекая взгляды мужчин?
— Он с ней не разводился. Они никогда не были женаты.
Мэнкс снова рассмеялся.
— Вот так сюрприз.
Они оставили шоссе и вынеслись из холмов в сонный городок. Тот выглядел заброшенным и жалким. К замазанным витринам были приклеены объявления СДАЕТСЯ. Двери кинотеатра были заколочены листами фанеры, а на плакате над ними было написано: ВЕСЕЛ ГО РОЖДЕСТВА ШУГА РИК! С него свисали рождественские гирлянды, хотя была середина лета.
Уэйна не оставляли мысли о телефоне. Он мог просто дотянуться до ящика ногой. Он медленно просовывал носок ботинка под ручку.
— Выглядит она очень даже спортивно, доложу я тебе, — сказал Мэнкс, хотя Уэйн едва его слушал. — Полагаю, у нее есть друг.
— Она говорит, что ее друг — это я, — сказал Уэйн.
— Ха-ха. Все матери говорит так своим сыновьям. Твой отец старше матери?
— Не знаю. Наверное. Ненамного.
Ухватив ящик носком ботинка, Уэйн выдвинул его на дюйм. Телефон по-прежнему лежал там. Он задвинул ящик. Позже. Если он полезет за ним сейчас, они его просто отберут.
— Как ты думаешь, она готова смотреть благосклонно на мужчин в возрасте? — спросил Мэнкс.
Уэйна сбивало с толку то, что Мэнкс продолжал и продолжал говорить об его матери, ее татуировках и ее отношении к пожилым мужчинам. Он не мог бы запутаться сильнее, если бы Мэнкс стал расспрашивать его о морских львах или спортивных автомобилях. Он даже не помнил, как они перешли на эту конкретную тему, и изо всех сил старался выпутаться из нее, запустить разговор в обратном направлении.
«Если будешь думать задом наперед,  — подумал Уэйн. — Наперед. Задом. Думать. Будешь. Если».  Ему приснилась мертвая бабушка Линди, и все, что она говорила, выходило задом наперед. Почти все, что она ему сказала, уже исчезло — забылось, — но эта часть теперь вернулась к нему с полной ясностью, как послание, написанное невидимыми чернилами, темнеет и появляется на бумаге, которую держат над огнем. Если будешь думать задом наперед, то что? Этого он не знал.
Машина остановилась на перекрестке. На обочине, в восьми футах, стояла женщина средних лет. В шортах и с лентой вокруг головы, она трусила на месте. Ждала, когда загорится зеленый свет, хотя никакого движения перед ней не было.
Уэйн действовал, не думая. Он бросился к двери и застучал руками по стеклу.
— На помощь! — закричал он. — Помогите!
Бежавшая трусцой женщина нахмурилась и огляделась вокруг. Она уставилась на «Роллс-Ройс».
— Пожалуйста, помогите! — крикнул Уэйн, колотя по окну.
Она улыбнулась и помахала рукой.
Свет изменился. Мэнкс степенно проехал через перекресток.
Слева, на другой стороны улицы, Уэйн увидел человека в форме, выходившего из пончиковой лавки. На нем была фуражка вроде полицейской и синяя ветровка.
Уэйн метнулся через машину и застучал кулаками в другое окно. При этом, рассмотрев его получше, Уэйн понял, что это не полицейский, а почтальон. Пухлый человек лет пятидесяти пяти.
— Помогите! Меня похитили! Помогите, помогите, помогите!  — срывающимся голосом кричал Уэйн.
— Он тебя не слышит, — сказал Мэнкс. — Или, точнее, слышит не то, чего бы ты хотел.
Почтальон посмотрел на проезжающий «Роллс-Ройс». Он улыбнулся и приложил два пальца к краю фуражки в кратком салюте. Мэнкс поехал дальше.
— Ты закончил поднимать тарарам? — сказал он.
— Почему они меня не слышат? — спросил Уэйн.
— Это вроде того, что всегда говорят о Лас-Вегасе. Что происходит в «Призраке», в «Призраке» и остается.
Они выехали из другого конца городка и начинали ускоряться, оставив позади четыре квартала кирпичных зданий и пыльных витрин.
— Не беспокойся, — сказал Мэнкс. — Если устал от дороги, то скоро мы с нее съедем. Лично я готов отдохнуть от всех этих шоссе. Мы очень близко к месту назначения.
— К Стране Рождества? — спросил Уэйн.
Мэнкс поджал губы в задумчивой гримасе.
— Нет. До нее еще далеко.
— К Дому Сна, — сказал ему Человек в Противогазе.

Озеро 

Вик на мгновение закрыла глаза, а открыв их, посмотрела на часы на ночном столике. 5:59. Затем целлулоидные стрелки показали ровно 6 утра, и зазвонил телефон.
Эти два события произошли так близко друг к другу, что Вик сначала подумала, что зазвонил будильник, и не могла понять, зачем она поставила его на такой ранний час. Телефон зазвонил снова, и щелкнула, открываясь, дверь спальни. На нее глянула Табита Хаттер, глаза которой ярко блестели сквозь круглые очки.
— Это номер шесть-ноль-три, — сказала она. — Вам лучше ответить. Может, это он.
Ей не нужно было говорить, кто такой он  или почему на звонок должна ответить именно Вик. Вик не видела, чтобы кто-нибудь подключался к ее линии или настраивал компьютер на отслеживание звонков, но смотрела достаточно фильмов с Томми Ли Джонсом, чтобы предполагать, что все это сделано.
Она нащупала телефон. В руке у нее оказалась просто теплая пластмассовая трубка, из чего она поняла, что звонят не из Страны Рождества, еще до того, как человек на другом конце линии заговорил.
— Я ничего не знал до позднего вечера, — сказал ее отец. — И мне потребовалось время, чтобы разузнать твой номер. Ждал сколько мог, на случай если ты пыталась поспать. Как ты, малышка?
Вик убрала трубку ото рта и сказала:
— Это мой отец, из Довера.
— Скажите ему, что разговор записывается. Все звонки на этот номер будут записываться в обозримом будущем, — сказала Табита Хаттер.
— Ты слышал, Крис?
— Слышал. Это хорошо. Все, что им понадобится. Боже, как приятно слышать твой голос, малышка.
— Что ты хотел?
— Хотел узнать, как ты. И хотел, чтобы ты знала, что я здесь, если понадоблюсь.
— В первый раз за все про все, да?
Расстроенный, он тихонько вздохнул.
— Я понимаю, через что ты сейчас проходишь. Я тоже когда-то через это прошел, ты знаешь. Я люблю тебя, девочка. Скажи мне, могу ли я что-нибудь сделать.
— Не можешь, — сказала она. — Нет ничего такого, что ты мог бы взорвать прямо сейчас. Все уже взорвано. Не звони больше, папа. Мне и так больно. А ты только делаешь еще хуже.
Она положила трубку. Табита Хаттер смотрела на нее с порога.
— Ваши специалисты по сотовым телефонам попробовали найти телефон Уэйна? Это чем-нибудь отличалось от того, что выдала функция «Найти мой айфон»? Не может такого быть. Если бы у вас была какая-то новая информация, вы бы не дали мне спать.
— Они не смогли найти его телефон.
— Не смогли найти? Или отследили его на шоссе Св. Ника, где-то к востоку от Страны Рождества?
— Для вас это что-нибудь означает?  У Чарли Мэнкса имелся дом в Колорадо. Деревья вокруг дома были увешаны рождественскими игрушками. В прессе ему дали имя, окрестили его Домом Саней. Не это ли Страна Рождества?
Нет,  подумала Вик. Поскольку Санный Дом находится в нашем  мире. А Страна Рождества — в инскейпе Мэнкса. В Мэнксскейпе. 
У Хаттер было лицо чертовски опытного игрока в покер — она наблюдала за Вик с выражением прилежной безмятежности. Вик подумала: если бы она сказала этой женщине, что Страна Рождества находится в четвертом измерении, где мертвые дети поют колядки и делают междугородние телефонные звонки, это выражение у Хаттер нисколько бы не изменилось. Она продолжила бы смотреть на нее этим прохладным клиническим взглядом, пока полицейские держали бы Вик, а врач впрыскивал бы ей седативный препарат.
— Я не знаю, ни где находится Страна Рождества, ни что  это такое, — сказала Вик, что во многом было правдой. — Не понимаю, почему она появляется при поиске телефона Уэйна. Хотите, чтобы я посмотрела на молотки?
В доме по-прежнему было полно людей, но сейчас они выглядели скорее не полицейскими, а техническим персоналом, отрядом вундеркиндов из компании «Бест Бай». Трое молодых людей разложили ноутбуки на журнальном столике в гостиной: долговязый азиат с племенными татуировками, тощий парень с рыжей еврейской шевелюрой и примерно миллиардом веснушек и чернокожий чел в черной водолазке, которая выглядела так, словно была прихвачена из шкафа Стива Джобса. По всему дому стоял запах кофе. На кухне заваривался свежий кофейник. Хаттер налила чашку для Вик, добавив сливок и ложку сахара, именно так, как пила Вик.
— Это есть в моем досье? — спросила Вик. — Как я пью кофе?
— Сливки были в холодильнике. Должны же вы как-то их употреблять. А кофейная ложка была в сахарнице.
— Элементарно, мой дорогой Ватсон, — сказала Вик.
— На Хэллоуин я наряжалась Холмсом, — сказала Хаттер. — У меня была трубка, войлочная кепка и все остальное. А как насчет вас? Что вы надевали, когда шли пугать прохожих?
— Смирительную рубашку, — сказала Вик. — Я наряжалась пациенткой, сбежавшей из сумасшедшего дома. Хорошая тренировка для остальной части моей жизни.
Улыбка у Хаттер разгладилась и пропала.
Она села за стол рядом с Вик и вручила ей айпад. Объяснила, как пробираться по галерее, чтобы посмотреть фотографии разных молотков.
— Какое имеет значение, чем именно он меня бил? — спросила Вик.
— Неизвестно, что имеет значение, пока не увидите. Так что постарайтесь посмотреть все.
Вик перелистывала снимки кувалд, бытовых молотков, молотков крокетных.
— Что это, черт возьми? База данных, посвященная убийцам, орудовавшим молотками?
— Да.
Вик глянула на нее. Лицо Хаттер вернулось к своему обычному состоянию мягкой бесстрастности.
Вик пролистала еще несколько фотографий, затем остановилась:
— Вот. Он был вот такой.
Хаттер посмотрела на экран. На нем была фотография молотка в фут длиной, с прямоугольной головкой из нержавейки, рукояткой с насечкой и острым крюком, выходящим из конца.
— Вы уверены?
— Да. Из-за этого крюка. Это тот. Что это за молоток, черт возьми?
Хаттер втянула в рот нижнюю губу, потом оттолкнула стул и встала.
— Не тот, что купишь в магазине. Мне надо позвонить.
Она помедлила, положив руку на спинку стула Вик.
— Как вы думаете, вы смогли бы сделать заявление для прессы во второй половине дня? У нас на кабельном канале новостей идет хорошая игра. У нее много аспектов. Все знают истории «ПоискоВика», так что в этом и дело. Мне жаль, но многие там говорят о том, что произошло, как об игре «ПоискоВик», перешедшей в реальность жизни и смерти. Личная просьба о помощи не даст зрителям охладеть к этой истории. А держать общественность настороже — это наше лучшее оружие.
— Прессе уже известно, что Мэнкс похищал и меня, когда я была несовершеннолетней? — спросила Вик.
Лоб у Хаттер нахмурился, как бы в раздумье.
— М-м. Нет, им это пока не известно. И я не думаю, что вам надо упоминать об этом в своем обращении. Важно, чтобы средства массовой информации сосредоточились на том, что имеет значение. Нам нужно, чтобы люди искали вашего сына и автомобиль. Об этом мы и говорим. Все остальное в лучшем случае не имеет значения, а в худшем — отвлекает.
— Автомобиль, мой сын и Мэнкс, — сказала Вик. — Нам нужно, чтобы все искали Мэнкса.
— Да. Конечно. — Она сделала два шага к двери, потом обернулась и сказала: — Вы замечательно держитесь, Виктория. Вы остаетесь очень сильной в страшное время. Вы сделали так много, что мне стыдно просить большего. Но когда вы будете готовы, нам сегодня надо будет присесть, чтобы я услышала от вас всю эту историю. Мне нужно узнать как можно больше о том, что сделал с вами Мэнкс. Это может значительно повысить наши шансы найти вашего сына.
— Я уже рассказала  вам, что он со мной сделал. Вчера я выдала вам всю эту историю. Колотил меня молотком, загнал в озеро, увез ребенка.
— Простите. Я неясно выразилась. Я говорю не о том, что Мэнкс сделал с вами вчера . Я говорю о 1996 годе. Когда он похитил вас .

* * *

Хаттер, чувствовала Вик, была женщиной дотошной. Терпеливой и разумной. Размышляя терпеливо, взвешенно и въедливо, она пришла к выводу, что Вик заблуждается в отношении Чарли Мэнкса. Но если она не верит, что Уэйна забрал Мэнкс, то что же, по ее мнению, произошло?
Вик осознавала угрозу, от которой невозможно было вполне избавиться. Словно она вела автомобиль и вдруг обнаружила, что под колесами у нее черный лед и из-за любого резкого движения автомобиль может выйти из-под контроля.
«Я не сомневаюсь, что кто-то  вас избил,  — сказала Хаттер. — Думаю, в этом  никто не сомневается». 
И еще: «Вы провели месяц в Колорадской психиатрической больнице, где у вас диагностировали тяжелую психосоматическую дезадаптацию и шизофрению». 
Сидя за столом с чашкой кофе, в относительном спокойствии и неподвижности, Вик наконец сложила это вместе. Когда ей предстал результат, она почувствовала в затылке сухую прохладу, покалывания кожи головы — физические проявления как удивления, так и ужаса; она испытывала оба эти чувства в равной мере. Она глотнула горячего кофе, чтобы прогнать болезненный холод и соответствующее ощущение тревоги. Сделала над собой усилие, чтобы оставаться совершенно собранной, размышляя над тем, к чему пришла.
Итак. Хаттер думает, что Вик убила Уэйна сама,  в психопатическом припадке. Убила собаку, а затем утопила Уэйна в озере. В отношении того, что кто-то стрелял, у них были только ее показания; никто не нашел ни одной пули, ни одной гильзы. Свинец ушел в воду, а латунь осталась в пистолете. Была снесена изгородь и разорен двор, единственная часть ее истории, которой они пока не могли понять. Но рано или поздно они найдут объяснение и для этого. Что-нибудь придумают и подгонят к остальным фактам.
Они восприняли ее как Сьюзан Смит, женщину из Южной Каролины, которая утопила своих детей, а потом рассказала чудовищную ложь о том, как их похитил какой-то негр, почти на неделю вогнав страну в исступленную расовую истерию. Вот почему нигде не говорят о Мэнксе. Полиция в него не верит. Они не верят даже тому, что похищение вообще имело место, но пока придерживаются этой части, вероятно, чтобы прикрыть себя с юридической стороны.
Вик допила кофе, поставила чашку в раковину и вышла через заднюю дверь.
На заднем дворе никого не было. По прохладной от росы траве она прошла к каретному сараю и заглянула в окно.
Лу спал на полу, рядом с мотоциклом. Тот был разобран — боковые панели были сняты, цепь свободно свисала. Под головой у Лу в качестве подушки лежал свернутый кусок брезента. Руки были в смазке. На щеке, которой он коснулся во сне, виднелись черные отпечатки пальцев.
— Он проработал там всю ночь, — раздался голос у нее за спиной.
Это Долтри вышел вслед за ней на лужайку. Рот у него был открыт в улыбке, обнаруживая золотой зуб. В руке он держал сигарету.
— Видел такое. Много раз. Так реагируют люди, когда чувствуют себя беспомощными. Вы не поверите, сколько женщин вяжут, пока ожидают в «Скорой помощи», удачно ли сделают операцию их ребенку. Когда чувствуешь себя беспомощным, то готов заняться почти чем угодно, лишь бы отключить голову.
— Да, — сказала Вик. — Это верно. Он механик. Это у него вместо вязания. Можно мне сигарету?
Она подумала, что сигарета могла бы ее поддержать, успокоить нервы.
— Что-то я не видел в доме пепельниц, — заметил он. Нашарив в своем потертом пиджаке пачку «Мальборо», он вытряхнул для нее сигарету.
— Бросила ради сына, — сказала она.
Он кивнул, больше никак на это не отозвавшись. Поднес зажигалку, большую латунную «Зиппо» с кадром из какого-то мультфильма на боку. Щелкнул ею, и она издала хрустящий звук и выплюнула искры.
— Горючее почти на нуле, — сказал он.
Она взяла ее у него, щелкнула сама, и маленький желтый язычок пламени затрепыхался у кончика. Она прикурила, закрыла глаза и вдохнула. Это было похоже на погружение в теплую ванну. Она со вздохом подняла глаза и рассмотрела кадр из мультфильма на боку зажигалки. Попай наносил удар кулаком. «БА-БАХ!» — было написано во взрыве, окруженном желтыми ударными волнами.
— Знаете, что меня удивляет? — спросил он, пока она делала еще одну длинную затяжку, наполняя легкие сладким дымом. — Что никто не видел вашего большого старого «Роллс-Ройса». Как такой автомобиль остался незамеченным, вот о чем я думаю. Вас не удивляет, что его никто не видел?
Он смотрел на нее яркими, почти счастливыми глазами.
— Нет, — сказала она, и это была правда.
— Нет, — повторил Долтри. — Вы не удивляетесь. Почему же так вышло, по-вашему?
— Потому что Мэнкс хорошо умеет оставаться незамеченным.
Долтри повернул голову и посмотрел на воду.
— Это нечто. Двое мужчин в «Роллс-Ройсе» 1938 года с кузовом «Призрак». Я проверил онлайновую базу данных. Знаете, что во всем мире осталось меньше четырехсот «Призраков»? Их меньше сотни во всей стране. Это чертовски редкий автомобиль. И вы — единственная, кто его видел. Вы, должно быть, чувствуете себя безумной.
— Я не безумна, — сказала Вик. — Я испугана. Между одним и другим есть разница.
— Думаю, вам виднее, — сказал Долтри. Он бросил сигарету в траву и растер ее подошвой.
Он скрылся в доме, прежде чем Вик заметила, что его зажигалка по-прежнему у нее в руке.

Дом Сна 

Во дворе Бинга было полно цветов из фольги, ярко окрашенных и вращающихся в утреннем солнечном свете.
Сам дом, с его белой отделкой и кивающими лилиями, походил на маленький розовый торт. В такой дом добрая старушка приглашает ребенка на пряники, запирает его в клетке, откармливает в течение нескольких недель и, наконец, засовывает в духовку. Это был Дом Сна. Уэйну захотелось спать от одного вида вращающихся цветов из фольги.
На холме над домом Бинга Партриджа располагалась церковь, сгоревшая едва не дотла. От нее почти ничего не осталось, за исключением главного фасада с высоким заостренным шпилем, высокими белыми дверьми и закопченными витражами. Задняя часть церкви представляла собой груду обломков обугленных стропил и почернелого бетона. У фасада стоял один из этих щитов с передвижными буквами, чтобы пастор мог сообщать прихожанам порядок службы. Но кто-то подурачился с этими буквами, написал сообщение, которое, вероятно, не совсем точно отражало взгляды паствы. В нем говорилось:

СКИНИЯ НОВОЙ
АМЕРИКАНСКОЙ ВЕРЫ
БОГ СГОРЕЛ ЗАЖИВО
ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ДЬЯВОЛЫ

В огромных старых дубах, окаймлявших стоянку вокруг почерневших руин церкви, поднялся ветер. Уэйн, даже при закрытых окнах, почувствовал запах гари.
«NOS4A2» повернул и въехал на подъездную дорогу к отдельно стоящему гаражу. Бинг, извиваясь, порылся в кармане и извлек пульт дистанционного управления. Дверь поднялась, и автомобиль вкатился внутрь.
Гараж являл собой полый бетонный блок, прохладный и темный внутри, пропахший маслом и железом. Металлический запах исходил от баллонов. В гараже стояло с полдюжины зеленых баллонов, высоких цилиндров с вкраплениями ржавчины и с красными трафаретными надписями сбоку: ОГНЕОПАСНО, СОДЕРЖИМОЕ ПОД ДАВЛЕНИЕМ и СЕВОФЛУРАН. Они выстроились, как солдаты какой-то чужеродной армии роботов в ожидании проверки. За их рядами виднелась узкая лестница, шедшая в мансарду на втором этаже.
— Ура-ура-ура, нам завтракать пора, — сказал Бинг. Он посмотрел на Чарли Мэнкса. — Я приготовлю вам лучший завтрак, какой вы когда-либо ели. Провалиться мне на этом месте. Лучший . Просто скажите, что вы хотите.
— Я хочу побыть один, Бинг, — сказал Мэнкс. — Хочу, чтобы у меня немного отдохнула голова. Если я не очень голоден, то, вероятно, потому, что я сыт твоей болтовней. Набрал уже слишком много бесполезных калорий.
Бинг съежился и украдкой поднес руки к ушам.
— Не закрывай уши и не притворяйся, что ты меня не слышишь. Ты все это время был настоящим бедствием.
У Бинга сморщилось лицо. Глаза закрылись. Он безобразно заплакал.
— Я мог бы просто застрелиться! — крикнул Бинг.
— Это большая глупость, — сказал Мэнкс. — Да и все равно ты бы, скорее всего, промахнулся и всадил пулю в меня.
Уэйн рассмеялся.
Он удивил всех, включая себя самого. Это было совершенно непроизвольной реакцией — как чихание. Мэнкс и Бинг обернулись и посмотрели на него. У Бинга из глаз лились слезы, его жирное, уродливое лицо было искажено страданием. Но вот Мэнкс, тот смотрел на Уэйна с каким-то удивленным восхищением.
— Заткнись! — крикнул Бинг. — Не смей смеяться  надо мной! Я порежу тебе все лицо! Возьму ножницы и разрежу всего тебя на кусочки!
Мэнкс взял серебряный молоток и ударил им Бинга в грудь, оттолкнув его обратно к его дверце.
— Тихо, — сказал Мэнкс. — Любой ребенок станет смеяться над ужимками клоуна. Это совершенно естественно.
В голове Уэйна мелькнула мысль о том, как смешно было бы, если бы Мэнкс ткнул молотком Бингу в лицо и разнес ему нос. Ему представилось, как нос Бинг лопается, как воздушный шарик, наполненный красным кул-эйдом, — образ настолько комичный, что он чуть было не рассмеялся снова.
Часть Уэйна, очень далекая, тихая часть, задавалась вопросом, как он умудряется находить в этом хоть что-то  смешное. Может, он до сих пор испытывал помутнение из-за газа, которым опрыскал его Бинг Партридж. Он проспал всю ночь, но не чувствовал себя отдохнувшим. Он чувствовал себя больным, обезвоженным и перегревшимся. Больше всего его донимала жара: он варился в собственном соку, мечтая о прохладном душе, прохладном озере, прохладном глотке снега.
Мэнкс снова искоса глянул на Уэйна и подмигнул. Уэйн вздрогнул, желудок у него медленно пошел колесом.
«Этот тип, как бы то ни было, ядовит,  — подумал он, а потом снова сказал это про себя, только задом наперед: — Ядовит, было ни то бы как, тип этот».  И, составив эту странную, неестественную, вывернутую фразу, Уэйн, как ни удивительно, почувствовал себя лучше, хотя не мог сказать, почему именно.
— Если ты расположен хозяйничать, то мог бы поджарить ломтик бекона для растущего молодого человека. Он, я уверен, не отказался бы.
Бинг опустил голову и всхлипнул.
— Валяй, — сказал Мэнкс. — Валяй, плакса, к себе на кухню, где мне не придется это выслушивать. Скоро я с тобой разберусь.
Бинг вылез, закрыл дверцу и зашагал мимо автомобиля к подъездной дороге. Проходя мимо задних окон, он бросил ненавидящий взгляд на Уэйна. Уэйн никогда не видел, чтобы кто-нибудь смотрел на него так, словно на самом деле хотел его убить, задушить насмерть. Это было забавно. Уэйн чуть было снова не расхохотался.
Уэйн медленно, неуверенно выдохнул, не желая думать ни о чем, что приходило ему на ум. Кто-то открутил крышку банки с черными мотыльками, и теперь они неистово трепыхались у него в голове целым вихрем идей: смешных  идей. Смешных, как сломанный нос или человек, стреляющий себе в голову.
— Я предпочитаю ездить по ночам, — сказал Чарли Мэнкс. — В глубине души я ночной человек. Все, что хорошо днем, ночью еще лучше. Карусель, колесо обозрения, поцелуй девочки. Все. И вот еще что. Когда мне исполнилось восемьдесят пять, солнце стало досаждать моим глазам. Тебе надо сходить поспать?
— Вы имеете в виду… пописать?
— Или сделать шоколадное пирожное? — спросил Мэнкс.
Уэйн снова рассмеялся — резким и громким лающим хохотом, — а потом захлопнул ладонью рот, словно мог проглотить его обратно.
Мэнкс наблюдал за ним яркими, зачарованными, немигающими глазами. Уэйну казалось, что он не видел, чтобы тот хоть раз мигнул за все время, что они были вместе.
— Что вы делаете со мной? — спросил Уэйн.
— Увожу тебя от всего того, что когда-либо делало тебя несчастным, — ответил Мэнкс. — И когда мы доберемся туда, куда едем, твои печали останутся позади. Пойдем. В гараже есть туалет.
Он вылез из-за руля, и в тот же миг отперлась дверь справа от Уэйна — кнопка блокировки подпрыгнула с таким громким щелчком, что Уэйн вздрогнул.
Уэйн замышлял бежать, как только встанет ногами на землю, но воздух был влажным, горячим и обременительным. Этот воздух лип к нему, или, может, он сам прилипал к воздуху, как муха к липучке. Он сделал всего один шаг, прежде чем рука Мэнкса оказалась у него на затылке. Его хватка была не болезненной или грубой, но твердой . Он легко повернул Уэйна кругом, от открытой двери гаража.
Взгляд Уэйна задержался на рядах помятых зеленых баллонов, и он нахмурился. СЕВОФЛУРАН.
Мэнкс проследил за взглядом Уэйна, и уголок его рта приподнялся в понимающей улыбке.
— Мистер Партридж работает во вспомогательном персонале химического завода в трех милях отсюда. Севофлуран — это наркотик и обезболивающее, имеет большой спрос у стоматологов. В мое время стоматологи обезболивали своих пациентов — даже детей — с помощью бренди, но севофлуран считается гораздо более гуманным и эффективным. Иногда сообщают, что баллоны повреждены, и Бинг забирает их со склада. Иногда они не так повреждены, как представляется.
Мэнкс направил Уэйна к лестнице, которая вела на второй этаж гаража. Под ступеньками виднелась приоткрытая дверь.
— Можно мне минутку повисеть у тебя на ухе, Уэйн? — спросил Мэнкс.
Уэйну представилось, как Мэнкс хватает его за левое ухо и повисает на нем, пока Уэйн не закричит и не упадет на колени. Какая-то ужасная, потаенная часть его самого нашла и это  забавным, меж тем как по коже затылка под костлявой рукой Мэнкса пробежали мурашки.
Прежде чем он успел ответить, Мэнкс продолжал:
— Я кое-чем озадачен. Надеюсь, ты сможешь прояснить для меня одну загадку.
Другую руку он сунул себе под сюртук и вытащил сложенный лист бумаги, грязный и запятнанный. Он развернул его перед лицом Уэйна. «Исчезновение инженера компании «Боинг».
— На днях возле дома твоей матери появилась женщина с нелепо окрашенными волосами. Я уверен, ты ее помнишь. У нее была папка, полная историй обо мне. Твоя мать и эта дама устроили во дворе настоящую сцену. Мне об этом рассказал Бинг. Ты удивишься, узнав, что Бинг все видел из дома через улицу.
Уэйн нахмурился, прикидывая, как Бинг мог смотреть с другой стороны улицы. Там жили де Зуты. Ответ напрашивался сам собой. В нем не было ничего забавного.
Они подошли к двери под лестницей. Мэнкс взялся за ручку и открыл ее, обнаружив маленький туалет с наклонным потолком.
Мэнкс взялся за цепочку, свисавшую рядом с голой лампочкой, и потянул за нее, но в туалете осталось темно.
— Бинг все здесь пустил прахом. Я оставлю дверь открытой, чтобы у тебя было немного света.
Он легонько толкнул Уэйна в темный туалет. Дверь осталась приоткрытой примерно на полфута, но старик отошел в сторону, чтобы не мешать Уэйну заниматься своими делами.
— Как случилось, что твоя мать знает эту своеобразную леди и почему они говорили обо мне? 
— Не знаю. Никогда ее раньше не видел.
— Но ты читал заметки, которые она принесла. Заметки в основном обо мне. Я вот что тебе скажу: в репортажах о моем деле полно самых возмутительных наветов. Я никогда не убивал ни одного ребенка. Ни одного. И я никакой не любитель лапать малышей. Для таких людей и адское пламя недостаточно горячо. Посетительница твоей матери, кажется, не верит, что я умер. Это замечательно, учитывая, что в газетах широко освещалась не только моя смерть, но и вскрытие. Как ты думаешь, почему она так убеждена, что я жив?
— Этого я тоже не знаю. — Уэйн стоял, держа член, и не мог писать. — Мать сказала, что она сумасшедшая.
— Ты не водишь меня за нос, Уэйн?
— Нет, сэр.
— Что говорила обо мне эта женщина со странными волосами?
— Мать отослала меня в дом. Я ничего этого не слышал.
— Ну, сейчас-то ты точно заливаешь мне, Брюс Уэйн Кармоди. — Но он сказал это не так, словно был зол из-за этого. — У тебя трудности со смычком?
— С чем?
— C пипкой. С пиписькой.
— А. Может, немножко.
— Это потому, что мы разговариваем. Трудно журчать, когда кто-то слушает. Я отойду на три шага.
Уэйн слышал, как простучали по бетону каблуки Мэнкса, когда тот отходил. Почти сразу же у Уэйна расслабился мочевой пузырь и потекла моча.
Мочась, он испустил долгий вздох облегчения и запрокинул голову.
Над унитазом висел плакат. На нем была изображена голая женщина, стоявшая на коленях и со связанными за спиной руками. Ее голова была засунута в противогаз. Над ней стоял человек в нацистской форме, держа в руке поводок, прикрепленный к ошейнику на ее шее.
Уэйн закрыл глаза, сунул смычок — нет, пенис, слово «смычок» было какой-то насмешкой — обратно в шорты и отвернулся. Он вымыл руки в раковине, к боку которой прилип таракан. Покончив с этим, он испытал облегчение, осознав, что не нашел ничего смешного в этом ужасном плакате.
Это машина. Когда сидишь в этой машине, то все кажется смешным, даже если это ужасно. 
Как только ему в голову пришла эта мысль, он понял, что это правда.
Он вышел из ванной и увидел Мэнкса, ждавшего у открытой дверцы в задний отсек «Призрака». В руке у него был серебряный молоток. Он улыбнулся, показав свои маленькие желтые зубы. Уэйн подумал, что успел бы добежать только до подъездной дороги, прежде чем Мэнкс размозжил бы ему голову.
— Вот что, — сказал Мэнкс. — Мне бы очень хотелось узнать побольше о той женщине, что секретничала с твоей матерью. Я уверен, если ты призадумаешься, то вспомнишь кое-какие подробности. Почему бы тебе не сесть в машину и не повертеть это у себя в уме? Я схожу за твоим завтраком. Когда я вернусь, возможно, что-то придет тебе в голову. Что ты на это скажешь?
Уэйн пожал плечами, но сердце у него подпрыгнуло при мысли о том, что он будет один в машине. Телефон. Ему нужно было остаться одному всего на минуту, чтобы позвонить отцу и все ему рассказать: Шугаркрик, штат Пенсильвания, розовый дом, прямо под холмом со сгоревшей церковью. Копы приехали бы сюда, прежде чем Мэнкс успел вернуться со своей яичницей с беконом. Он полез в машину охотно, без промедления.
Мэнкс закрыл дверь и постучал в стекло.
— Я вернусь в один миг! Не убегай!
И он рассмеялся, меж тем как защелкнулась кнопка блокировки.
Уэйн забрался с коленями на сиденье, глядя через заднее окно, как уходит Мэнкс. Когда старик исчез в задней части дома, Уэйн повернулся, скатился на пол, схватил ореховый ящик под сиденьем водителя и одним рывком вытянул его, чтобы взять свой телефон.
Тот пропал.

* * *

Где-то залаяла собака и заработала газонокосилка — мир продолжал двигаться, но здесь, в «Роллс-Ройсе», мир застыл на месте, потому что телефон исчез.
Уэйн полностью вытащил ящик и сунул в него руку, похлопывая по сукну внутри, как будто телефон мог как-то скрыться под обивкой ящика. Он знал, что не ошибся, что положил телефон именно в этот ящик, но задвинул его и посмотрел в другой ящик, под пассажирским сиденьем. Тот был точно так же пуст.
— Где ты? — вскрикнул Уэйн, хотя уже понял. Пока он мыл руки, Мэнкс залез в задний отсек и сам забрал телефон. Он, наверное, прямо сейчас расхаживает с ним в кармане сюртука. Уэйну хотелось плакать. Он выстроил утонченный собор надежды, глубоко внутри себя, а Мэнкс наступил на него, потом поджег. БОГ СГОРЕЛ ЗАЖИВО, ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ДЬЯВОЛЫ.
Это было глупо — бессмысленно, — но Уэйн перебрался обратно и снова открыл первый ящик, чтобы посмотреть еще раз.
В нем лежали елочные игрушки.
Миг назад их там не было. Миг назад ящик был абсолютно пуст. Теперь, однако, в ящике лежал эмалевый ангел с трагически потупленными глазами, большая серебряная снежинка, осыпанная блестками, и спящая голубая луна в шапке Санта-Клауса.
— Что это? — сказал Уэйн, почти не замечая, что говорит вслух.
Он поднял каждую вещицу по очереди.
Ангел свисал с золотой петельки, тихонько поворачиваясь и дуя в свой рожок.
Снежинка выглядела убийственно, как оружие, метательная звездочка ниндзя.
Луна улыбалась своим собственным думам.
Уэйн вернул игрушки на место и осторожно задвинул ящик.
Потом: открыл его снова.
Снова пусто.
Он сделал разочарованный, раздраженный выдох, захлопнул ящик и с яростью прошептал:
— Хочу обратно свой телефон.
В переднем отсеке что-то щелкнуло. Уэйн поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как упала, открывшись, дверца бардачка.
Его телефон лежал на стопке дорожных карт.
Уэйн встал в заднем отсеке. Ему пришлось сгорбиться, прижимаясь затылком к потолку, но это ему удалось. Ему казалось, что он только что видел небольшую демонстрацию ловкости рук — маг провел ладонью над букетом цветов и превратил его в айфон. К чувству удивления — даже изумления — примешивалось неприятное покалывание тревоги.
«Призрак» дразнил его.
«Призрак» или Мэнкс — Уэйну представлялось, что они были одним и тем же, один был продолжением другого. «Призрак» был частью Мэнкса, как правая рука Уэйна была частью его самого.
Уэйн уставился на свой телефон, уже зная, что должен попытаться его забрать, уже зная, что у автомобиля есть какой-то способ не подпускать его к нему.
Но, не говоря уже о телефоне, боковая дверь со стороны водителя не была заперта, и ничто не мешало ему выйти из машины и убежать. Ничего, кроме того, что в итоге трех прошлых попыток перелезть на переднее сиденье он каким-то образом оказывался опять на заднем.
Но тогда он был под воздействием наркотиков. Человек в Противогазе опрыскал его Сахаром с Имбирем и Прочим Добром, и это затуманило все его мысли. Он едва мог подняться с пола. Неудивительно, что он все время падал в задний отсек. По-настоящему удивительным было то, что он так долго оставался в сознании.
Уэйн поднял правую руку, собираясь протянуть ее поверх спинки, и в этот миг заметил, что все еще держит в ней елочную игрушку в виде луны, точнее полумесяца. Собственно, он уже целую минуту потирал большим пальцем по его гладкому серповидному изгибу: бездумный жест, который он находил странно успокоительным. Он уставился на него в кратком недоумении — он мог бы поклясться, что убрал все три игрушки обратно в их ящик.
Этот полумесяц, заметил теперь Уэйн, с его пухлыми щеками, большим носом и длинными ресницами, чем-то напоминал его отца. Он положил его в карман, затем снова поднял руку и протянул ее над спинкой переднего сиденья, в сторону бардачка.
Когда его пальцы пересекли границу между частями салона, они сократились . Кончики пальцев стали мясистыми выступами, завершающимися на первой фаланге. При виде происходящего у него дернулись в нервном рефлексе плечи, но руку он не убрал. Это было не только гротескно, но и как-то завораживающе.
Он по-прежнему чувствовал  кончики пальцев. Он мог потирать ими друг о друга, ощущать кожистую подушечку большого пальца, поглаживающую кончик указательного пальца. Он лишь не мог их видеть .
Уэйн пролез дальше над сиденьем, протолкнул через невидимый барьер всю свою ладонь. Его рука сократилась до гладкой розовой культяпки — безболезненная ампутация. Он сжимал и разжимал кулак, которого не видел. Рука была на месте,  он чувствовал, что вся его кисть при нем. Он просто не знал, где именно она находится.
Он протянул руку чуть дальше, в общем направлении бардачка и своего телефона.
Что-то ткнуло его в спину. В тот же миг пальцы его невидимой правой руки ударились обо что-то твердое.
Уэйн обернулся.
Из сиденья позади него протягивалась рука — его  рука. С виду она не продиралась сквозь сиденье, но словно бы вырастала из него. Кисть была обтянута живой кожей. Запястье тоже. Но рядом с сиденьем плоть темнела, грубела и становилась потертой старой бежевой кожей, вытянутой из самого сиденья с заметным напряжением на ткани вокруг.
Естественно было бы закричать, но Уэйн уже весь выкричался. Он сжал правую руку в кулак. Рука, растущая из заднего сиденья, сжала пальцы. Его так и распирал смех — он управлял бестелесной рукой, проросшей из подушки сиденья.
— Тебе надо попробовать рестлинг на пальцах с самим собой, — сказал Мэнкс.
Уэйн подпрыгнул от неожиданности и потянул правую руку назад. Бестелесная конечность, выступающая из сиденья, ушла, втянулась  обратно в кожу и в следующее мгновение снова прикрепилась к его плечу, как и положено. Уэйн прижал руку к груди. Сердце у него быстро стучало.
Мэнкс нагнулся, чтобы заглянуть через заднее окно со стороны водителя. Он улыбался, показывая свои кривые, выступающие верхние зубы.
— На заднем сиденье этого старого автомобиля есть чем поразвлечься! Большей забавы на четырех колесах не найти!
В одной руке у него была тарелка — яичница с беконом и тост. В другой — стакан апельсинового сока.
— Ты будешь рад узнать, что в этой пище нет совершенно ничего здорового! Сплошное масло, соль и холестерин. Специально для тебя плох даже апельсиновый сок. На самом деле это так называемый апельсиновый напиток. Но я в жизни не принимал никаких витаминов, а дожил до очень почтенного возраста. Счастье делает больше, чем любой чудо-препарат, который могут придумать аптекари!
Уэйн сел на задний диван. Мэнкс открыл дверь, подался внутрь и протянул Уэйну тарелку и сок. Уэйн заметил, что ему не дали вилки. Мэнкс мог казаться деревенским дурачком, но он не собирался предоставлять своему пассажиру колющее оружие. Уэйн взял тарелку — а затем Мэнкс забрался на заднее сиденье и уселся рядом.
Мэнкс сказал, что адское пламя не слишком жарко для мужчин, которые балуются с детьми, но Уэйн приготовился, ожидая, что теперь Мэнкс станет его лапать. Он полезет Уэйну между ног, спросит, играл ли он когда-нибудь со своим смычком.
Когда Мэнкс уселся рядом, Уэйн готов был сражаться и проиграть, испытать надругательство. Он бросит в этого типа свой завтрак. Он будет кусаться.
Это не будет иметь значения. Если Мэнкс захочет стянуть с Уэйна штаны и сотворить с ним все что угодно,  он это сделает. Он крупнее. Вот и все. Уэйн сделает все возможное, чтобы это пережить. Он сделает вид, что его тело принадлежит кому-то другому, и будет думать о лавине, которую видел вместе с отцом. С каким-то тихим облегчением он вообразит, что погребен в снегу. Когда-нибудь он будет где-то похоронен (скорее раньше, чем позже, подумал он), и, что бы ни сделал с ним Мэнкс, это больше не будет иметь значения. Он только надеялся, что его мать никогда об этом не узнает. Она и без того несчастна, ей так трудно сражаться с безумием и пьянством, что мысль о том, что он станет для нее источником еще большей боли, была ему невыносима.
Но Мэнкс его не тронул. Он вздохнул и вытянул ноги.
— Вижу, ты уже выбрал, какую игрушку повесить, когда мы приедем в Страну Рождества, — сказал Мэнкс. — Чтобы отметить свой переход в тот мир.
Уэйн взглянул на свою правую руку и с удивлением увидел, что опять держит тот спящий полумесяц, поглаживая большим пальцем его изгиб. Он не помнил, чтобы вынимал его из кармана.
— Мои дочери захватили с собой маленьких ангелов, чтобы отметить конец своего  путешествия, — сказал Мэнкс каким-то далеким, задумчивым голос. — Береги его, Уэйн. Храни его как зеницу ока!
Он хлопнул Уэйн на спине и кивнул в сторону переднего отсека салона автомобиля. Уэйн проследил за его взглядом… и увидел, что тот смотрит на открытый бардачок. На телефон.
— Неужели ты думал, что сможешь что-то от меня спрятать? — спросил Мэнкс. — Здесь, в этой машине?
Это не показалось вопросом, на который требуется отвечать.
Мэнкс скрестил на груди руки — так плотно их прижал, словно сам себя обнял. Он улыбался своим мыслям. Он совсем не выглядел сердитым.
— Прятать что-то в этой машине — все равно что положить это мне в карман. Я не могу не заметить. Не то чтобы я винил тебя за попытку! Любой мальчишка попробовал бы. Ешь яичницу, не то остынет.
Уэйн обнаружил, что изо всех сил старается не заплакать. Он швырнул свой полумесяц на пол.
— Ну же! Ну же! Не грусти! Не выношу, когда какой-нибудь ребенок несчастен! Тебе будет лучше, если поговоришь с матерью?
Уэйн моргнул. Одинокая слеза капнула на жирный кусок бекона. Мысль о том, чтобы услышать голос матери, устроила внутри тела Уэйна маленький взрыв, пульсацию потребности.
Он кивнул.
— А знаешь, от чего стало бы лучше мне?  Если бы ты рассказал мне об этой женщине, которая принесла твоей матери все заметки. Если ты почешешь мне спинку, я почешу спинку тебе!
— Я вам не верю, — прошептал Уэйн. — Вы ей не позвоните. Что бы я ни сделал.
Мэнкс посмотрел поверх спинки переднего сиденья.
Бардачок захлопнулся с громким щелчком! Это было так удивительно, что Уэйн чуть не уронил тарелку с яичницей.
Сам собой и почти беззвучно открылся ящик под сиденьем водителя.
В нем лежал телефон.
Уэйн уставился на него, дыша с трудом и неглубоко.
— Я тебе еще ни разу не соврал, — сказал Мэнкс. — Но я понимаю, что ты не хочешь мне доверять. Вот посмотри. Ты знаешь, что я не дам тебе телефон, если ты не расскажешь мне о посетительнице своей матери. Я положу его на пол гаража и проеду по нему машиной. Это будет забавно! Если честно, я думаю, что сотовые телефоны изобретены дьяволом. Теперь подумай, что будет, если ты все-таки расскажешь мне о том, что я хочу знать. В любом случае ты узнаешь что-то важное. Если я не дам тебе позвонить матери, ты узнаешь, что я большой жирный врун и тебе никогда не надо доверять мне в чем бы то ни было. Но если я таки дам тебе ей позвонить, то ты узнаешь, что на мое слово можно положиться.
Уэйн сказал:
— Но я не знаю о Мэгги Ли ничего такого, чего бы вы сами не знали.
— Ну вот, теперь ты сказал мне, как ее зовут. Видишь! Процесс узнавания уже пошел.
Уэйн съежился, чувствуя, что только что совершил непростительное предательство.
— Мисс Ли сказала что-то, что испугало твою мать. Что это было? Скажи мне, и я дам тебе позвонить твоей матери сей же миг!
Уэйн открыл рот, не уверенный, что именно собирается сказать, но Мэнкс его остановил. Он схватил его за плечо и слегка сжал.
— Только не начинай сочинять, Уэйн! Наш договор отменяется, если ты не будешь правдив со мной с самого начала! Исказишь правду хоть немножко, и ты об этом пожалеешь!
Мэнкс потянулся и схватил с тарелки кусок бекона. На нем блестела слезинка Уэйна — яркая маслянистая драгоценность. Он откусил половину и начал жевать, слеза там или не слеза.
— Ну что? — спросил Мэнкс.
— Она сказала, что вы разъезжаете по дорогам, — сказал Уэйн. — Что вы вышли из тюрьмы и что маме надо быть настороже. Думаю, мать испугалась именно этого.
Мэнкс нахмурился, медленно жуя и преувеличенно двигая челюстью.
— Больше я ничего не слышал. Честно.
— Как твоя мать познакомилась с этой женщиной?
Уэйн пожал плечами.
— Мэгги Ли сказала, что познакомилась с моей мамой, когда та была маленькой, но мама сказала, что никогда ее раньше не видела.
— И кто из них, по-твоему, говорил правду? — спросил Мэнкс.
Это застало Уэйна врасплох, и он замешкался с ответом.
— Моя… мать.
Мэнкс проглотил откушенный кусок бекона и просиял.
— Видишь. Это так просто. Ну. Я уверен, что твоя мать будет рада тебя услышать. — Он начал наклоняться к телефону — а потом опять опустился на сиденье. — О! Еще одна вещь. Говорила ли эта Мэгги Ли что-нибудь о мосте? 
В ответ на этот вопрос у Уэйна, казалось, стало пульсировать все тело: его захлестнуло своего рода покалывание, и он подумал: «Не говори ему об этом». 
— Нет, — сказал он, прежде чем успел подумать. Его голос прозвучал глухо и сдавленно, словно эта ложь была куском тоста, на мгновение застрявшим у него в горле.
Мэнкс повернулся к нему с хитрой, сонной улыбкой. Веки у него были наполовину опущены. Он начал двигаться, просунув одну ногу в открытую дверь и поднимаясь, чтобы выйти. В то же время ящик с телефоном в нем ожил, закрывшись с громким хлопком.
— То есть да!  — крикнул Уэйн, хватая Мэнкса за руку. Внезапное движение опрокинуло тарелку, стоявшую у него на коленях, сбросив на пол яичницу и тост. — Да, точно!  Она сказала, что ей надо снова вас найти! Спросила, может ли она по-прежнему разыскать вас с помощью моста!
Уэйн вцепился Мэнксу в предплечье, и тот остановился на полпути из машины. Он посмотрел на руку Уэйна с видом этакого сонливого удивления.
— Я думал, мы договорились, что ты будешь говорить мне правду с самого начала.
— Я и говорил! Я просто на мгновение забыл! Пожалуйста!
— Забыл, кто спорит. Забыл говорить мне правду!
— Простите!
Мэнкс, казалось, совсем не расстроился. Он сказал:
— Хорошо. Это была мимолетная оплошность. Может, я еще смогу позволить тебе позвонить. Но я задам тебе еще один вопрос, а ты подумай,  прежде чем отвечать. А когда ты все-таки ответишь,  пусть это будет правдой,  так что да поможет тебе Бог. Говорила ли Мэгги Ли о том, как твоей матери добраться  до этого моста? Что она говорила о байке?
— Она… ничего она не говорила о байке! Нет, я клянусь! — Потому что Мэнкс начал высвобождать свою руку. — По-моему, она о «Триумфе» ничего не знает!
Мэнкс замешкался.
— Что за «Триумф»?
— Мамин мотоцикл. Вы помните. Тот, который она вела по дороге. Она чинила его несколько недель. Она работает над ним все время, даже когда надо спать. Вы же этот байк имеете в виду?
Глаза у Мэнкса стали задумчивыми, обратились куда-то вдаль. Лицо у него смягчилось. Он прикусил нижнюю губу своими маленькими зубами. Это придавало ему вид слабоумного.
— Да! Твоя мама пытается соорудить себе новую каталку. Значит, сможет сделать это снова. Значит, сможет найти меня . Знаешь, я задумался, не собирается ли она заняться старыми трюками, как только увидел, как она толкает этот мотоцикл! И эта Мэгги Ли — думаю, у нее тоже есть своя собственная каталка. Или, по крайней мере, она знает о тех, кто путешествует  по другим дорогам. Ладно. У меня есть еще несколько вопросов, но лучше я задам их мисс Ли напрямую. — Мэнкс сунул руку в карман сюртука и вынул фотокопию заметки о Натане Деметре. Он уставился на нее задумчивым, витающим где-то вдали взглядом, затем повернул лист бумаги так, чтобы Уэйн мог его рассмотреть. Мэнкс постучал по заголовку старого бланка:

ТУТСКАЯ ПУБЛИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА
ТУТ, ШТАТ АЙОВА

— Тут  — вот где мы ее и поищем! — сказал Мэнкс. — Хорошо, что это по пути!
Уэйн дышал так быстро, словно только что пробежал очень большое расстояние.
— Я хочу позвонить маме.
— Нет, — сказал Мэнкс и выдернул свою руку. — У нас был уговор. Правду, всю правду и ничего, кроме правды. У меня до сих пор болят уши от той чудовищной лжи, которую ты пытался мне втереть! Это очень плохо. Ты скоро узнаешь, что пускать мне пыль в глаза очень трудно!
— Нет! — крикнул Уэйн. — Я рассказал вам все, что вы хотели знать! Вы же обещали! Вы сказали, что у меня будет еще один шанс.
— Я сказал, что, может,  дам тебе позвонить, если ты расскажешь мне правду о байке своей матери. Но ты ничего не знал, а я в любом случае не говорил, что дам позвонить сегодня . Думаю, нам надо подождать до завтра. Думаю, если тебе придется подождать до завтра, то ты усвоишь очень ценный урок: никто не любит больших выдумщиков, Уэйн!
Он закрыл дверцу. Щелкнула, опускаясь, кнопка.
— Нет! — снова крикнул Уэйн, но Мэнкс уже отвернулся и шел через гараж к лестнице на мансарду, лавируя между высокими зелеными баллонами с газом. — Нет! Это не честно!
Уэйн упал с сиденья на пол. Он схватился за медную ручку выдвижного ящика, в котором лежал его телефон, и потянул, но тот не сдвинулся с места, словно был заколочен гвоздями. Он уперся ногой в спинку переднего сиденья и откинулся назад всем своим весом. Его скользкие от пота руки сорвались с ручки, и он упал обратно на сиденье.
— Пожалуйста! — крикнул Уэйн. — Пожалуйста!
Мэнкс, добравшийся до подножия лестницы, оглянулся на машину. На лице у него было усталое и трагичное выражение. Глаза увлажнились от сочувствия. Он покачал головой, хотя нельзя было сказать, было ли это отказом или просто жестом разочарования.
Он нажал кнопку на стене. Загрохотала, опускаясь, автоматическая дверь гаража. Прежде чем подняться, он щелкнул выключателем и выключил свет, оставив Уэйна одного в «Призраке».

Озеро 

После полудня, когда Хаттер наконец покончила с ней, Вик чувствовала себя выжатой, словно после приступа расстройства желудка. У нее болели суставы и пульсировала спина. Она была отчаянно голодна, но когда увидела сэндвич с индейкой, то ее чуть не вырвало. Даже куска тоста она и то не смогла одолеть целиком.
Она изложила Хаттер все старые басни о Мэнксе: как он чем-то ее уколол и засунул в свою машину, как она улизнула от него в Колорадо, возле Дома Саней. Они сидели на кухне: Хаттер задавала вопросы, а Вик отвечала на них как могла, меж тем как копы сновали туда и сюда.
После того как Вик рассказала историю своего похищения, Хаттер захотела услышать о последовавших годах. Узнать о расстройстве, заставившем Вик провести какое-то время в психиатрической больнице. Узнать о том времени, когда Вик сожгла собственный дом.
— Я не собиралась сжигать дом, — сказала Вик. — Я просто пыталась избавиться от телефонов. Я сунула их все в духовку. Мне показалось это самым простым способом прекратить телефонные звонки.
— Звонки от мертвецов?
— От мертвых детей. Да.
— Является ли это доминирующей темой вашего бреда? Всегда ли он вращается вокруг мертвых детей?
— Являлось. Вращался. Прошедшее время, — сказала Вик.
Хаттер уставилась на Вик со всей приязнью заклинателя змей, приближающегося к ядовитой кобре. Вик подумала: «Просто спроси уже у меня. Спроси у меня, не я ли убила своего мальчика. Выложи это в открытую».  Она встретилась взглядом с Хаттер, не мигнув и не дрогнув. Вик били молотком, в нее стреляли, ее едва не переехали, забирали на принудительное лечение, она спивалась, чуть не сгорела заживо и несколько раз спасалась от смерти бегством. Недружелюбный взгляд для нее ничего не значил.
— Вы, наверное, хотите отдохнуть и освежиться. Я назначила ваше заявление на пять двадцать. Это предоставит нам максимальный эфир в прайм-тайме, — сказала Хаттер.
— Хотела бы я думать, что знаю что-то такое, о чем могла бы вам рассказать, что помогло бы вам его найти, — сказала Вик.
— Вы очень нам помогли, — сказала Хаттер. — Спасибо. Я получила много полезной информации.
Хаттер отвернулась, и Вик вообразила, что разговор окончен. Но, когда она встала, чтобы пойти, Хаттер потянулась к чему-то, что прислонялось к стене: к нескольким листам бристольского картона.
— Вик, — сказала Хаттер. — Еще одна вещь.
Вик застыла, держась рукой за спинку стула.
Хаттер положила стопку листов бристольского картона на стол и повернула ее так, чтобы Вик видела иллюстрации. Свои иллюстрации, страницы из ее новой книжки «ПоискоВик: пятая передача», рождественской истории. Той самой, над которой она работала, когда не была занята сборкой «Триумфа». Хаттер начала тасовать большие картонные страницы, давая Вик время всмотреться в каждое изображение, набросанное простым синим карандашом, обведенное тушью, а затем завершенное акварельными красками. Бумага шуршала так, что Вик подумала о гадалке, тасующей колоду Таро, готовясь разложить очень плохое предсказание.
Хаттер сказала:
— Как я говорила, головоломки «ПоискоВика» используют в Квантико, чтобы обучать студентов тщательному наблюдению. Когда я увидела, что у вас в каретном сарае лежит часть новой книжки, то не удержалась. Меня ошеломило то, что я увидела на этих страницах. Вы действительно бросаете вызов Эшеру. Потом я всмотрелась и начала недоумевать. Это ведь для рождественской книжки, не так ли?
Стремление уйти от кипы бристольских листов — уклониться от собственных рисунков, словно они были фотографиями освежеванных животных, — нарастало в ней, а затем в один миг оказалось задушено. Ей хотелось сказать, что никогда раньше не видела ни одной из этих картинок, хотелось крикнуть, что она не знает, откуда они взялись. Оба эти утверждения были бы принципиально верны, но она подавила их, а когда заговорила, голос у нее был усталым и незаинтересованным:
— Да. Идея моего издателя.
— Ну вот, — сказала Хаттер. — Не думаете ли вы — я имею в виду, возможно ли, — что это  и есть Страна Рождества? Что человек, похитивший вашего сына, знает, над чем вы работаете, и что есть какая-то связь между вашей новой книжкой и тем, что мы видели, когда пытались отслеживать айфон вашего сына?
Она уставилась на первую иллюстрацию. На той изображались ПоискоВик и малышка Бонни, цеплявшиеся друг за друга на трескающейся льдине где-то в Северном Ледовитом океане. Вик помнила, как рисовала механического кальмара, пилотируемого Безумным Мебиусом Стриппом, всплывавшего сквозь лед под ними. Но на этом рисунке подо льдом изображались дети с мертвыми глазами, тянувшие через трещины костно-белые руки с растопыренными пальцами. Они улыбались, показывая рты, полные тонких крючковатых клыков.
На другой странице ПоискоВик разыскивал дорогу через лабиринт высящихся леденцов. Вик помнила, как рисовала это — рисовала в сладком ленивом трансе, покачиваясь под «Черные клавиши». Она не помнила, чтобы рисовала детей, которые прятались в углах и закоулках с ножницами в руках. Не помнила, чтобы рисовала малышку Бонни, слепо ковыляющую куда-то, зажав руками глаза. «Они играют в ножницы-для-бродяги»,  — ни с того ни с сего подумала она.
— Не понимаю, каким образом, — сказала Вик. — Этих страниц никто не видел.
Хаттер провела большим пальцем по краю стопки картона и сказала:
— Меня немного удивило, что вы рисовали рождественские сцены в середине лета. Попробуйте подумать. Есть ли какой-то шанс, что ваша работа может быть связана…
— С решением Чарли Мэнкса отплатить мне за то, что я отправила его в тюрьму? — спросила Вик. — Я так не думаю. Я думаю, что все очень просто. Я его разозлила, и теперь он поквитался. Если мы закончили, я хотела бы прилечь.
— Да. Вы, должно быть, устали. И — кто знает? Может, если у вас будет возможность отдохнуть, то вы вспомните что-то еще.
Тон у нее был достаточно спокойным, но Вик в этой последней фразе послышался намек на то, что она может сказать нечто большее и обе они это понимают.
Вик не узнавала своего собственного дома. К дивану в ее гостиной прислонялись магнитные интерактивные доски. На одной из них была карта, показывавшая северо-восток, на другой красным маркером была записана хронологическая последовательность. Папки, набитые распечатками, были разложены на всех доступных поверхностях. Отряд вундеркиндов Хаттер теснился рядком на диване, как студенты перед игровой приставкой, один из них говорил в микрофон гарнитуры Блютуз, меж тем как остальные работали на ноутбуках. Никто не посмотрел на нее. Она не имела никакого значения.
Лу располагался в спальне, в кресле-качалке в углу. Она тихонько закрыла за собой дверь и подкралась к нему через темноту. При задернутых шторах в комнате было сумрачно и душно.
Рубашка у него была изгваздана черными отпечатками пальцев. От него пахло байком и каретным сараем — одеколоном, который не был ей неприятен. К грудной клетке был прикреплен лист коричневой бумаги. Его круглое, тяжелое лицо было серым в тусклом свете, и с этой запиской, свисавшей с него, он был похож на дагерротип мертвого гангстера: ВОТ КАК МЫ ПОСТУПАЕМ С ТЕМИ, КТО ВНЕ ЗАКОНА.
Вик смотрела на него сначала с беспокойством, потом с тревогой. Она потянулась к его пухлому предплечью, чтобы проверить пульс — она была уверена,  что он не дышит, — когда вдруг он вдохнул, присвистнув одной ноздрей. Он просто спал. Вымотался так, что заснул в ботинках.
Она убрала руку. Она никогда не видела его таким усталым или таким больным. В его щетине виднелась седина. Казалось как-то неправильным, что Лу, любившему комиксы, своего сына, буфера, пиво и дни рождения, когда-то придется постареть.
Она прищурилась на записку и прочла:
«Байк еще не в порядке. Нужны запчасти, которые поставляются через несколько недель. Разбуди меня, когда захочешь об этом говорить». 
Прочесть эти пять слов — байк еще не в порядке —  было почти так же плохо, как прочесть «Уэйн найден мертвым» . Она чувствовала, что они были в опасной близости к одному и тому же.
Не в первый раз в жизни она жалела, чтобы Лу вообще посадил ее в тот день на свой мотоцикл, жалела, что не поскользнулась, не упала на дно бельепровода и не задохнулась там, избавив себя от горестей остальной своей жалкой жизни. Мэнкс не лишил бы ее Уэйна, потому что никакого Уэйна не было бы. Задохнуться в дыму было легче, чем испытывать нынешнее чувство, словно ее внутри безостановочно рвут на части. Она была простыней, раздираемой и так и этак, и очень скоро от нее не останется ничего, кроме лохмотьев.
Она присела на край кровати, рассеянно глядя в темноту и видя свои собственные рисунки, те страницы из ее нового «ПоискоВика», которые показывала ей Табита Хаттер. Она не понимала, как кто-то, глядя на такую работу, мог бы предположить, что она невиновна: все эти утонувшие дети, все эти сугробы, все эти леденцы, вся эта безнадежность. Скоро ее закроют, и тогда будет слишком поздно пытаться как-то помочь Уэйну. Ее закроют, и она ни в малейшей мере не могла винить в этом полицейских; Вик подозревала Табиту Хаттер в слабости из-за того, что она еще не надела на нее наручники.
Ее вес продавил матрас. Лу бросил свои деньги и сотовый телефон посреди покрывала, и теперь они соскользнули к ней, уткнувшись в бедро. Она хотела, чтобы было кому позвонить, кто сказал бы ей, что делать, сказал бы ей, что все будет в порядке. Потом до нее дошло, что ей есть кому позвонить.
Она взяла телефон Лу, проскользнула в ванную комнату и закрыла дверь. Еще одна дверь на противоположном конце ванной выходила в спальню Уэйна. Вик подошла к этой двери, чтобы закрыть ее, потом замешкалась.
Он был там:  Уэйн был там, в своей комнате, под кроватью, он смотрел на нее, и лицо у него было бледным и испуганным. Ей показалось, что в грудь ее лягнул мул, там сильно заколотилось сердце за грудиной, и она посмотрела снова, и это оказалось просто игрушечной обезьяной, лежавшей на боку. Ее стеклянистые карие глаза были полны отчаяния. Она защелкнула дверь в его комнату, потом постояла, прижавшись к ней лбом и ожидая, когда восстановится дыхание.
Закрыв глаза, она увидела номер телефона Мэгги: 888, затем собственный день рождения Вик и буквы FUFU. Вик не сомневалась, что Мэгги заплатила хорошие деньги за этот номер… потому что знала, что Вик его не забудет. Возможно, она знала, что Вик понадобится  его вспомнить. Возможно, она предвидела, что Вик даст ей от ворот поворот, когда они встретятся в первый раз. Присутствовали все виды «возможно», но Вик заботило только одно: возможно ли, что ее сын жив.
Телефон звонил и звонил, и Вик подумала, что если ее перекинет на голосовую почту, то она не сможет оставить сообщение, не сможет выдавить ни звука из своего сдавленного горла. На четвертом звонке, когда она решила, что Мэгги не собирается отвечать, Мэгги ответила.
— В-в-в-Вик!  — сказала Мэгги, прежде чем Вик смогла промолвить хоть слово. Определитель номера Мэгги должен был сообщить ей, что ее вызывает Автомобильная карма Кармоди, она не могла знать,  что на линии Вик, но она знала, и Вик не была удивлена. — Я хотела поз-з-з-звонить,  как только услышала, но не была уверена, что это хорошая идея. Как дела? В новостях с-с-с-сказали, что ты подверглась нападению.
— Забудь об этом. Мне надо знать, в порядке ли Уэйн. Я знаю, что ты можешь это выяснить.
— Я уже  знаю. Он не пострадал.
У Вик задрожали ноги, и ей пришлось положить руку на тумбочку, чтобы не упасть.
— Вик? В-в-Вик?
Она не могла ответить сразу. Потребовалось полностью сосредоточиться на том, чтобы не заплакать.
— Да, — сказала наконец Вик. — Я здесь. Сколько у меня времени? Сколько времени у Уэйна? 
— Я не знаю, как оно ус-с-строено в этом отнош-ш-шении. Просто не знаю. Что ты сказала п-п-п-п-пух-пух-полиции?
— Что надо было. О тебе ничего. Постаралась, чтобы прозвучало правдоподобно, но не думаю, что они на это купятся.
— Вик. Пух-п-пожалуйста. Я хочу помочь. Скажи мне, чем я могу помочь.
— Ты только что помогла, — сказала Вик и отключилась.
Не умер. И еще есть время. Она продумывала это снова и снова, словно какое-то песнопение, хвалебную песнь: «Не умер, не умер, не умер». 
Она хотела вернуться в спальню, растрясти Лу и сказать ему, что байк должен быть на ходу, что ему надо починить его, но сомневалась, что он проспал больше пары часов, и ей не нравилась его серая бледность. Где-то на задворках разума подергивалось осознание того, что он никому со всей прямотой не сказал, из-за чего именно с ним приключился этот обморок в аэропорту Логан.
Может быть, она сама посмотрит, что такое с байком. Она не понимала, что в нем могло быть настолько уж неисправно, что Лу не мог его починить. Байк ездил только вчера.
Она вышла из ванной и бросила телефон на кровать. Он скользнул по покрывалу и с грохотом и треском упал на пол. У Лу при этом звуке дернулись плечи, и Вик затаила дыхание, но он не проснулся.
Вик открыла дверь спальни и сама дернулась от неожиданности. По другую сторону двери стояла Табита Хаттер. Вик застала ее в тот миг, когда она поднимала кулак, собираясь постучать.
Обе женщины смотрели друг на друга, и Вик подумала: что-то не так . Вторая мысль была, конечно, о том, что они нашли Уэйна — где-нибудь в канаве, обескровленным, с перерезанным от уха до уха горлом.
Но Мэгги сказала, что он жив, а уж Мэгги знала,  значит, дело было не в этом. Дело было в чем-то другом.
Вик посмотрела мимо Хаттер, в коридор, и увидела детектива Долтри и патрульного, ждавших в нескольких ярдах от двери.
— Виктория, — нейтральным тоном сказала Табита. — Нам надо поговорить.
Вик вышла в коридор и тихо закрыла за собой дверь спальни.
— Что случилось?
— Здесь можно где-нибудь поговорить наедине?
Вик снова посмотрела на Долтри и копа в форме. Коп был шести футов роста, загорелый, с шеей настолько же широкой, как его голова. Долтри скрестил руки, сунув ладони под мышки, а рот у него выглядел тонкой белой линией. В большой кожистой руке он держал какую-то банку, вероятно, перцовый аэрозоль.
Вик кивнула на дверь в спальню Уэйна.
— Там мы никого не побеспокоим.
Вик последовала за маленькой женщиной в комнатку, которая всего несколько недель прослужила Уэйну спальней, прежде чем его увезли. Его простыни — на них были нанесены сцены из «Острова сокровищ» — были разложены так, словно ждали, чтобы он в них забрался. Вик села на край матраса.
Вернись,  сказала она Уэйну всем своим сердцем. Она хотела схватить его простыни в руки и нюхать их, наполняться запахом своего мальчика. «Вернись ко мне, Уэйн». 
Хаттер прислонилась к комоду, и ее куртка приоткрылась, показав «Глок» под мышкой. Вик подняла голову и увидела, что сегодня на женщине помоложе была пара сережек — золотые пятиугольники с эмалевыми знаками Супермена.
— Не позволяйте Лу увидеть на вас эти сережки, — сказала Вик. — У него может возникнуть неудержимое желание обнять вас. Вундеркинды — это его криптонит.
— Вы должны поговорить со мной начистоту, — сказала Хаттер.
Вик наклонилась, сунула руку под кровать, нашла плюшевую обезьяну, вытащила ее. С серой шерстью и длинными лапами, она была одета в кожаную куртку и мотоциклетный шлем. На нашивке на ее левом лацкане значилось: МАКАКА-МЕХАНИК. Вик не помнила, чтобы покупала эту игрушку.
— О чем? — спросила она, не глядя на Хаттер. Она положила обезьяну на кровать, головой на подушку Уэйна.
— Вы не были со мной откровенны. Причем не раз. Я не знаю почему. Может быть, есть что-то такое, что вы боитесь говорить. Что-то такое, о чем вам стыдно говорить в комнате, полной людей. Может, вы думаете, что как-то защищаете своего сына. Может, вы защищаете кого-то другого. Не знаю, что это такое, но здесь вы мне все скажете.
— Я ни в чем вам не солгала.
— Прекратите меня надувать, — сказала Табита Хаттер своим тихим, бесстрастным голосом. — Кто такая Маргарет Ли? Как она с вами связана? Откуда она знает, что ваш сын не пострадал?
— Вы прослушиваете мобильник Лу?
— Конечно, прослушиваем. Насколько нам известно, он в этом участвовал. Насколько нам известно, вы тоже. Вы сказали Маргарет Ли, что пытались сделать свой рассказ правдоподобным, но мы на него не покупаемся. Вы правы. Я на него не купилась. Я никогда не покупалась.
Вик прикидывала, не сможет ли она броситься на Табиту Хаттер, ударить ее спиной о комод, отобрать у нее «Глок». Но эта умненькая сука наверняка знала специальное фэбээровское кунг-фу, и вообще, какой бы в этом был прок? Что бы Вик стала делать потом?
— Последний шанс, Вик. Я хочу, чтобы вы поняли. Мне придется арестовать вас по подозрению в причастности…
— В чем? В нападении на саму себя?
— Мы не знаем, кто  нанес вам побои. Насколько нам известно, это был ваш сын, пытавшийся отбиться от вас.
Так. Вот оно. Вик было занятно обнаружить, что она ничуть не удивлена. Но тогда, может, по-настоящему удивительным было лишь то, что они не достигли этой точки раньше.
— Я не хочу верить, что вы сыграли роль в исчезновении своего сына. Но вы знаете кого-то, кто может предоставить вам информацию о его благополучии. Вы скрываете факты. Ваше объяснение событий звучит как параноидальный бред из учебника. У вас последняя возможность внести ясность, если сможете. Подумайте, прежде чем говорить. Потому что, покончив с вами, я примусь за Лу. Он тоже виновен в сокрытии доказательств, я уверена. Ни один отец не занимается десять часов кряду починкой мотоцикла на следующий день после похищения его сына. Я задаю ему вопросы, на которые он не хочет отвечать, и он запускает двигатель, чтобы меня заглушить. Как подросток, делающий музыку громче, чтобы не слышать, как мать говорит, что ему пора прибраться в своей комнате.
— Что вы имеете в виду… он заводил двигатель? — спросила Вик. — Заводил «Триумф»?
Хаттер сделала долгий, медленный, усталый выдох. Голова у нее поникла, плечи опустились. В ее лице появилось наконец что-то еще, помимо профессионального спокойствия. Оно наконец выражало утомление и, возможно, еще и горечь поражения.
— Ладно, — сказала Хаттер. — Вик. Мне очень жаль. Правда. Я надеялась, что мы сможем…
— Можно мне кое о чем спросить?
Хаттер посмотрела на нее.
— Тот молоток. Вы заставили меня взглянуть на пятьдесят различных молотков. Вас как будто удивил тот, который я выбрала, тот, с которым, как я сказала, напал на меня Мэнкс. Почему?
Вик заметила что-то в глазах Хаттер — кратчайший промельк сомнения и неопределенности.
— Это костный молоток, — сказала Хаттер. — Такие применяют при вскрытиях.
— Не пропал ли такой из морга в Колорадо, где держали тело Чарли Мэнкса?
На это Хаттер не ответила, но язык у нее выскочил и коснулся верхней губы, полизывая ее… из всего, что Вик видела от нее, это было ближе всего к нервному жесту. Само по себе это и было ответом.
— Каждое слово, что я вам сказала, это правда, — сказала Вик. — Если я о чем-то умолчала, то только потому, что понимала: вы бы не приняли те части истории. Вы бы отбросили их как бредовые, и никто вас за это не винил бы.
— Теперь нам надо ехать, Вик. Мне придется надеть на вас наручники. Но если хотите, мы можем накинуть вам свитер на талию, чтобы вы спрятали под ним руки. Никому не обязательно это видеть. Сядете в моей машине на переднее сиденье. Когда мы поедем, никто и не подумает, что это что-то значит.
— Как насчет Лу?
— Боюсь, я не смогу позволить вам поговорить с ним прямо сейчас. Он будет в машине позади нас.
— Нельзя ли дать ему поспать? Он не очень здоров и провел на ногах целые сутки.
— Мне очень жаль. Моя работа состоит не в том, чтобы беспокоиться о благополучии Лу. Моя работа состоит в том, чтобы беспокоиться о благополучии вашего сына. Встаньте, пожалуйста. — Она откинула правый клапан своей твидовой куртки, и Вик увидела, что наручники висят у нее на поясе.
Дверь справа от комода распахнулась, и из ванной комнаты, спотыкаясь, вышел Лу, застегивая ширинку. Глаза у него были налиты кровью от усталости.
— Я проснулся. В чем дело? Что происходит, Вик?
— Коллеги! — позвала Хаттер, меж тем как Лу сделал шаг вперед.
Его масса заняла треть комнаты, а когда он двинулся в центр, то оказался между Вик и Хаттер. Вик встала на ноги и обошла его, приблизившись к открытой двери ванной.
— Мне надо идти, — сказала Вик.
— Ну так иди, — сказал Лу, воздвигаясь между ней и Табитой Хаттер.
— Коллеги! — снова крикнула Хаттер.
Вик прошла через ванную в свою спальню. Она закрыла за собой дверь. Замка не было, поэтому она схватила шкаф и подтащила его, визжащий о сосновые половицы, к двери ванной, чтобы забаррикадироваться. Она повернула защелку на двери в коридор. Еще два шага привели ее к окну, выходившему в задний двор.
Она раздвинула шторы, открыла окно.
В коридоре кричали.
Она услышала, как возмущенно повысил голос Лу.
— Чуня, о чем базар? Давай все уладим, почему бы нам не договориться? — сказал Лу.
— Коллеги! — крикнула Хаттер в третий раз, но теперь добавила: — Оружие убрать!
Вик подняла окно, уперлась ногой в сетку и толкнула ее. Вся сетка вырвалась из рамки и упала во двор. Она последовала за ней, свесив ноги с подоконника, а затем спрыгнув с пяти футов в траву.
На ней были те же обрезанные джинсы, что и накануне, футболка с Брюсом Спрингстином времен альбома «Подъем», ни шлема, ни куртки не было. Она даже не знала, оставались ли ключи в байке или лежали среди мелочи Лу на кровати.
Она услышала, как позади, в спальне, кто-то ломится в дверь.
— Остынь! — крикнул Лу. — Чувак, я типа серьезно! 
Озеро было плоским серебристым полотнищем, отражающим небо. Оно походило на расплавленный хром. Воздух отягощала угрюмая влажность.
Задний двор был в полном ее распоряжении. Двое загорелых мужчин в шортах и соломенных шляпах ловили рыбу с алюминиевой лодки ярдах в ста от берега. Один из них поднял руку и приветливо помахал, словно находил совершенно обычным явлением, что женщина выходит из своего дома посредством заднего окна.
Вик проникла в каретный сарай через боковую дверь.
«Триумф» стоял, опираясь на свою подставку. Ключ был в нем.
Широкие двери каретного сарая были открыты, и Вик видела ниже по подъездной дороге место, где собрались телевизионщики, чтобы записать заявление, которого она никогда не сделает. Рощицу камер расположили у подножия дороги, направив их на кучу микрофонов в углу двора. Связки кабелей ползли от них к новостным фургонам, припаркованным слева. Повернуть налево и лавировать между этими фургонами было непросто, но справа, в северном направлении, дорога оставалась открытой.
В каретном дворе она не слышала шума, поднявшегося в коттедже. В помещении стояла приглушенная, удушливая тишина слишком жаркого дня разгара лета. Это время суток отмечено дремотой и спокойствием, в такие часы собаки спят под крылечками. Даже для мух было слишком жарко.
Вик перекинула ногу через седло, повернула ключ в положение «ВКЛ». Фара мгновенно ожила, хороший знак.
«Байк еще не в порядке», —  вспомнила она. Он не заведется. Она это знала. Когда Табита Хаттер войдет в каретный сарай, Вик будет отчаянно прыгать вверх-вниз на ножном стартере, всухую милуясь с седлом. Хаттер и так считает Вик сумасшедшей, а эта красивая картинка только подтвердит ее подозрения.
Она поднялась и опустилась на педаль стартера всем своим весом, и «Триумф» воспрянул и ожил с ревом, который погнал листья и песок по полу и затряс стекла в окнах.
Вик включила первую и отпустила сцепление, и «Триумф» выскользнул из каретного сарая.
Выкатившись в дневной свет, она глянула вправо, мельком осмотрела задний двор. Табита Хаттер стояла на полпути к каретному сараю, она вся раскраснелась, к щеке прилипла прядь вьющихся волос. Она не вытащила свой пистолет, не вытаскивала его и сейчас. Она даже никого не звала, просто стояла и смотрела, как Вик уезжает. Вик кивнула ей, словно они заключили соглашение и Вик благодарила Хаттер за то, что та соблюдает свою часть обязательств. Через мгновение Вик оставила ее позади.
Между краем двора и этим ощетинившимся островком камер имелся зазор в два фута, и Вик направилась прямо в него. Но когда она приблизились к дороге, в этот зазор вышел какой-то человек, наставляя на нее свою камеру. Он держал ее на уровне пояса, глядя на монитор, который был откинут сбоку. Он не отрывался от своего маленького экрана, хотя тот должен был показывать ему опасные для жизни кадры: четыреста фунтов катящегося железа, управляемого сумасшедшей, направлялись вниз по склону прямо на него. Он не уберется — во всяком случае вовремя.
Вик надавила ногой на тормоз. Тот вздохнул и ничего не сделал.
Байк еще не в порядке. 
Что-то хлопнуло по внутренней стороне ее левого бедра, и она посмотрела вниз и увидела свободно свисавший отрезок черной пластиковой трубки. Это была тяга заднего тормоза. Она ни к чему не была прикреплена.
Невозможно было миновать придурка с камерой, не съехав с дороги. Она прибавила «Триумфу» газу, перешла на вторую передачу, набирая скорость.
Невидимая рука, сотворенная из горячего воздуха, вдавилась ей в грудь. Она словно все быстрее въезжала в открытую духовку.
Ее переднее колесо подскочило на траву. За ним и весь мотоцикл. Оператор, казалось, услышал наконец «Триумф», сотрясающее землю рычание двигателя, и поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как она несется рядом, достаточно близко, чтобы дать ему пощечину. Он попятился так быстро, что потерял равновесие и начал опрокидываться.
Вик промчалась мимо. Ее воздушный поток закрутил его, как волчок, и он упал на дорогу, в падении беспомощно вскинув камеру. Та, издав дорогостоящий хруст, ударилась об асфальт.
Когда она съехала с лужайки на дорогу, задняя шина сорвала верхний слой травы, точь-в-точь как она очищала ладони от засохшего клея Элмера в третьем классе, на уроках декоративно-прикладного искусства. «Триумф» накренился, и она чувствовала, что вот-вот уронит его и под его весом размозжит себе ногу.
Но ее правая рука помнила, что делать, и она дала байку еще больше газу, двигатель загрохотал, и мотоцикл выскочил из крена, как пробка, которую толкнули под воду и отпустили. Резина нащупала дорогу, и «Триумф» понесся прочь от камер, микрофонов, Табиты Хаттер, Лу, ее коттеджа и здравомыслия.

Дом Сна 

Спать Уэйн не мог, а занять свой ум ему было нечем. Его тошнило, но желудок у него был пуст. Ему хотелось выбраться из машины, но он не видел никакого способа этого добиться.
У него была мысль вытащить один из деревянных ящиков и ударить им по окну в надежде его разбить. Но ящики, конечно, не открывались, когда он их потянул. Он сжал кулак и вложил весь свой вес в сильнейший размах, ударил в одно из окон со всей силой, что мог собрать. Волна дрожащей, жалящей боли ожгла ему костяшки пальцев и толкнулась в запястье.
Боль его не остановила; если что, она сделала его еще более отчаянным и безрассудным. Он откинул голову и въехал ею в стекло. Было такое чувство, будто кто-то приставил к его лбу трехдюймовый железнодорожный костыль и ударил по нему серебряным молотком Чарли Мэнкса. Уэйна отбросило в черноту. Это было так же страшно, как падение с длинного лестничного пролета, внезапное ошеломительное погружение в темноту.
Зрение вернулось к нему мгновенно. По крайней мере, ему казалось, что мгновенно — может быть, это случилось часом позже. Может быть, тремя часами. Как бы долго это ни тянулось, когда его зрение и мысли прояснились, он обнаружил, что ощущение спокойствия у него восстановлено. Голову ему наполняла реверберирующая пустота, словно несколько минут назад кто-то взял на фортепиано сокрушительно громкий аккорд, последние отголоски которого замирали только теперь.
Им овладела поразительная усталость — не вполне неприятная. Он не чувствовал ни малейшего желания двигаться, кричать, планировать, плакать, беспокоиться о том, что будет дальше. Он осторожно исследовал языком один из своих нижних передних зубов, который расшатался и имел привкус крови. Уэйн прикидывал, так ли сильно ударил он головой, чтобы едва не вытряхнуть этот зуб из десны. Небо покалывало от прикосновений языка, оно ощущалось шершавым, наждачным. Это не особо его озаботило, он это просто отметил.
Когда он наконец начал двигаться, то только протянул руку и поднял с пола свой елочный полумесяц. Тот был гладким, как зуб акулы, и его форма напоминала ему специальный ключ, которым пользовалась его мать, ремонтируя мотоцикл, ключ-толкатель. Это тоже своего рода ключ, подумал он. Его полумесяц был ключом к вратам Страны Рождества, и он ничего не мог поделать: эта мысль приводила его в восторг. Нет такой вещи, которая могла бы поспорить с восторгом. Это как увидеть красивую девушку с солнечным светом в волосах; как есть блины и пить горячий шоколад перед потрескивающим камином. Восторг — это одна из фундаментальных сил бытия, как гравитация.
По наружной стороне окна ползла огромная бронзовая бабочка, чье пушистое тельце было толщиной в палец Уэйна. Было что-то успокоительное в том, чтобы смотреть, как она карабкается по стеклу, изредка взмахивая крыльями. Если бы окно было открыто, хотя бы чуть-чуть, эта бабочка могла бы влететь к нему в задний отсек, и тогда у него появилось бы свое домашнее животное.
Уэйн поглаживал свой счастливый полумесяц, взад-вперед двигая по нему большим пальцем — простым, бездумным жестом, в основе которого была мастурбация. У его матери имелся байк, у мистера Мэнкса — его «Призрак», но вот у Уэйна была целая луна.
Он грезил наяву о том, что будет делать со своей новой ручной бабочкой. Ему понравилась мысль научить ее приземляться ему на палец, подобно обученному соколу. Он видел в уме, как она покоится на кончике его указательного пальца, медленно и мирно помахивая крыльями. Старая добрая бабочка. Уэйн назвал бы ее Санни.
В отдалении залаяла собака — звуковое сопровождение ленивого летнего дня. Уэйн вытянул шатающийся зуб из десны и положил его в карман шорт. Он вытер кровь о рубашку. Когда он снова стал потирать полумесяц, его пальцы размазали кровь по всей его поверхности.
Что, спрашивается, едят бабочки? Он был уверен, что они питаются пыльцой. Интересно, чему еще он мог бы ее научить: может, ему удастся научить ее пролетать через горящий обруч или ходить по миниатюрному канату? Он видел себя уличным артистом, в цилиндре, со смешными черными накладными усами: Цирк Необычайных Бабочек Капитана Брюса Кармоди! Ему воображалось, что игрушка-полумесяц, как знак генерала, прикреплена к его правому лацкану.
Он задавался вопросом, сможет ли он научить бабочку делать мертвые петли, как самолет в шоу каскадеров. Ему пришло в голову, что он может оторвать одно крыло, и тогда она наверняка будет летать петлями. Он представил себе, что крыло будет отрываться как кусок липкой бумаги: сначала небольшое сопротивление, а затем радующее слух негромкое чмоканье отсоединения.
Окно опустило себя на дюйм, мягко поскрипывая ручкой. Уэйн не поднимался. Бабочка достигла верхнего края стекла, один раз взмахнула крыльями и вплыла, чтобы приземлиться у него на колене.
— Эй, Санни, — сказал Уэйн. Он протянул руку, чтобы погладить ее пальцем, и она попыталась улететь, что было совсем не забавно. Уэйн выпрямился на сиденье и поймал ее одной рукой.
Некоторое время он пытался научить ее делать разные трюки, но вскоре бабочка утомилась. Уэйн опустил ее на пол и растянулся на диване, сам немного уставший. Уставший, но довольный. Он добился от бабочки нескольких хороших мертвых петель, прежде чем она перестала двигаться.
Он закрыл глаза. Обследовал языком беспокойно покалывающее небо. Десна все еще кровоточила, но это его не огорчало. Ему нравился вкус собственной крови. Даже когда он задремал, большой палец продолжал поглаживать маленький полумесяц, его глянцевито-гладкий изгиб.
Уэйн не открывал глаз, пока не услышал, как дверь гаража с урчанием поднимается к потолку. Он с некоторым усилием сел, ощущая приятную сонливость, укоренившуюся в мышцах.
Мэнкс замедлил шаг, подойдя к борту автомобиля. Он нагнулся, склонил голову набок — недовольно, как это делают собаки, — и уставился через окно на Уэйна.
— Что случилось с бабочкой? — спросил он.
Уэйн глянул на пол. Бабочка лежала кучкой, оба крыла и все ее ножки были оторваны. Он нахмурился, смущенный. Она была целехонька, когда они начали играть.
Мэнкс цокнул языком.
— Что ж, мы пробыли здесь достаточно долго. Нам бы лучше пуститься в путь. Тебе надо сходить пи-пи?
Уэйн помотал головой. Он снова посмотрел на бабочку, чувствуя, как по коже бегут мурашки от неловкости, а может, даже стыда. Он помнил, как оторвал, по крайней мере, одно крылышко, но в то мгновение это казалось — захватывающим.  Как сдирание ленты с идеально упакованного рождественского подарка.
«Ты убил Сани», —  подумал Уэйн. Он бессознательно стиснул в кулаке свой полумесяц. Изувечил ее. 
Он не хотел вспоминать, как выдергивал ей ножки. Ощипывал их по одной, меж тем как она отчаянно трепыхалась. Он сгреб останки Санни в ладонь. В дверцах были установлены маленькие пепельницы с ореховыми крышками. Уэйн открыл одну из них, сунул в нее бабочку и дал крышке упасть и закрыться. Вот. Так-то лучше.
В замке зажигания сам собой повернулся ключ, и автомобиль встряхнулся и ожил. Щелкнуло, включаясь, радио. Элвис Пресли обещал, что будет дома к Рождеству. Мэнкс протиснулся за руль.
— Ты прохрапел целый день, — сказал он. — И после вчерашних треволнений я этому не удивляюсь! Боюсь, ты проспал обед. Я бы тебя разбудил, но подумал, что сон тебе нужнее.
— Я не голоден, — сказал Уэйн. От вида Санни, разорванной на куски, у него расстроился желудок, и мысль о еде — ему почему-то представлялись исходящие жиром колбаски — вызывала у него тошноту.
— Ладно. Сегодня вечером мы будем в Индиане. Надеюсь, к тому времени аппетит у тебя восстановится! Я знал закусочную на М-80, где можно было взять корзину вкуснейшего картофеля фри, глазурованного корицей и сахаром. Это единственное в своем роде вкусовое ощущение! Невозможно остановиться, пока все ломтики не кончатся, после чего будешь облизывать бумагу. — Он вздохнул. — При моей любви к сладкому просто чудо, что у меня не сгнили все зубы! — Он повернулся и улыбнулся Уэйну через плечо, демонстрируя полный рот коричневых пестрых клыков, торчащих туда и сюда. Уэйн видел старых собак с более чистыми и здоровыми на вид зубами.
Мэнкс держал в руке пачку бумаг, скрепленных большой желтой скрепкой, и бегло перелистывал их, сидя на месте водителя. Страницы выглядели так, словно уже были кем-то обработаны, Мэнкс просматривал их всего полминуты, прежде чем перегнуться к бардачку и запереть их в нем.
— Бинг попыхтел за своим компьютером, — сказал Мэнкс. — Помню времена, когда можно было лишиться носа, если слишком уж совать его в чужие дела. А теперь можно узнать все обо всех одним нажатием кнопки. Не осталось ни частной жизни, ни уважения, и все суют нос не в свои дела. Можно, наверное, заглянуть в Интернет и выяснить, какого цвета сегодня на мне нижнее белье. Тем не менее технология этой бесстыдной новой эры действительно предлагает кое-какие удобства! Ты не поверишь, какую информацию нарыл Бинг на эту Маргарет Ли. Я вынужден сообщить, что добрая подруга твоей матери — наркоманка и женщина легкого поведения. Не могу сказать, что это меня ошеломило. При татуировках твоей матери и ее неженственном образе речи следовало ожидать, что она будет вращаться именно в такой толпе. Можешь сам все прочесть о мисс Ли, если хочешь. Я бы не хотел, чтобы ты скучал, пока мы будем в дороге.
Ящик под сиденьем водителя открылся. Бумаги о Мэгги Ли лежали в нем. Уэйн уже несколько раз видел этот трюк и должен был к нему привыкнуть, но так и не привык.
Он наклонился вперед и достал пачку бумаг — после чего ящик захлопнулся так быстро и так громко, что Уэйн вскрикнул и уронил всю кучу на пол. Чарли Мэнкс рассмеялся громким и хриплым хохотом деревенского недоумка, который только что услышал анекдот о жиде, ниггере и феминистке.
— Ты случаем не лишился пальца, нет? Нынешние автомобили поставляются с разными опциями, которые никому не нужны. У них есть радио, принимающее передачи от спутников, сиденья с подогревом и система навигации для тех, кто слишком заняты, чтобы обращать внимание, куда они едут, — а едут они, как правило, в никуда, причем быстро! Но у этого «Роллс-Ройса» есть аксессуар, которого не найдешь во многих современных автомобилях, — чувство юмора! Лучше оставайся настороже, пока ты в «Призраке», Уэйн! Старушка едва не застала тебя врасплох!
И какой бы тогда поднялся шум. Уэйн подумал, что если бы он немного промедлил, то ящик вполне мог бы сломать ему пальцы. Он оставил бумаги на полу.
Мэнкс положил руку на спинку сиденья и повернул голову, чтобы смотреть через заднее стекло, выезжая из гаража. Шрам у него на лбу был бледно-розовым и казался двухмесячной давности. Он снял повязку с уха. Уха по-прежнему не было, но его огрызок зажил, оставив зазубренное утолщение, чуть более приемлемое для глаз.
«NOS4A2» прокатился до середины подъездной дороги, а затем Мэнкс остановился. Через двор шел Бинг Партридж, Человек в Противогазе, держа в руке клетчатый чемодан. На нем была запятнанная и грязная бейсболка FDNY, сочетавшаяся с запятнанной и грязной футболкой FDNY, и карикатурно девичьи розовые солнечные очки.
— Эх, — пробормотал Мэнкс. — С таким же успехом ты мог проспать и эту часть дня. Боюсь, что следующие несколько минут могут тебе не понравиться, юный господин Уэйн. Ребенку всегда неприятно, когда взрослые ссорятся.
Бинг дергающейся походкой приблизился к багажнику автомобиля, наклонился и попытался его открыть. Но багажник остался закрытым. Бинг нахмурился, борясь с ним. Мэнкс развернулся на сиденье, наблюдая за Бингом через заднее стекло. Несмотря на все его слова о том, что скоро случится что-то неприятное, в уголках его губ таился намек на улыбку.
— Мистер Мэнкс! — крикнул Бинг. — Я не могу открыть багажник!
Мэнкс не ответил.
Бинг, прихрамывая, подошел к пассажирской дверце, стараясь, чтобы его вес не приходился на ту лодыжку, что покусал Хупер. Пока он шел, чемодан ударял его по ноге.
Когда он положил руку на ручку дверцы, кнопка блокировки сама собой защелкнулась.
Бинг нахмурился, потянул за ручку.
— Мистер Мэнкс? — сказал он.
— Ничем не могу тебе помочь, Бинг, — сказал Мэнкс. — Машина не хочет тебя впускать.
«Призрак» покатился задним ходом.
Бинг не отпускал ручку, и его тянуло рядом. Он снова дернул ручку. Щеки у него тряслись.
— Мистер Мэнкс! Не уезжайте! Мистер Мэнкс, подождите меня! Вы говорили, что я смогу поехать!
— Это было до того, как ты позволил ей уйти, Бинг. Ты подвел нас. Я  мог бы тебе простить. Ты же знаешь, я всегда относился к тебе как к сыну. Но здесь у меня нет права голоса. Ты позволил ей уйти, и «Призрак» теперь гонит тебя прочь. «Призрак», как ты знаешь, вроде женщины! С женщинами спорить невозможно! Они не похожи на мужчин. Ими руководит не разум! Я чувствую, как машина плюется от злости из-за того, что ты был так небрежен с пистолетом.
— Нет! Мистер Мэнкс! Дайте мне еще один шанс. Пожалуйста! Мне нужен еще один шанс!
Он споткнулся, ударил чемоданом по ноге, тот раскрылся, и из него вдоль подъездной дороги посыпалось нижнее белье и носки.
— Бинг, — сказал Мэнкс. — Бинг, Бинг. Наутек. Жди меня в другой денек.
— Я исправлюсь! Я сделаю все, что вы захотите! Пожалуйста, о, пожалуйста, мистер Мэнкс! Я хочу получить второй шанс!  — Теперь он уже визжал.
— Все хотят, — сказал Мэнкс. — Но единственной, кому предоставили второй шанс, стала Виктория МакКуин. И это как раз никуда не годится, Бинг.
Отъехав, машина начала разворачиваться к дороге. Бинга потянуло так, что он не устоял на ногах и повалился на асфальт. «Призрак» протащил его несколько футов, орущего и дергающего за ручку.
— Все что угодно! Все что угодно! Мистер Мэнкс! Все ради вас! Всю мою жизнь! Ради вас! 
— Мой бедный мальчик, — сказал Мэнкс. — Мой бедный милый мальчик. Не заставляй меня грустить. Ты заставляешь меня ужасно себя чувствовать! Отпусти, пожалуйста, дверь! Мне и так тяжело!
Бинг отпустил, хотя Уэйн не мог сказать, сделал ли тот, как ему велели, или его просто оставили силы. Он, рыдая, плюхнулся ничком на дорогу.
«Призрак» стал все быстрее удаляться от дома Бинга, от руин сгоревшей церкви на холме. Бинг вскарабкался на ноги и пробежал за ними ярдов, может быть, десять, хотя быстро отстал. Потом он остановился посреди дороги и стал бить себя по голове кулаками, больше попадая по ушам. Его розовые очки висели косо, одна линза вдавилась. У его широкого, уродливого лица был яркий, ядовитый оттенок красного.
— Я сделаю все что угодно!  — кричал Бинг. — Все что угодно! Только! Дайте! Мне! Еще! Один! Шанс! 
«Призрак» остановился у знака СТОП, потом повернул за угол, и Бинга не стало.
Уэйн повернулся лицом вперед.
Мэнкс взглянул на него в зеркало заднего вида.
— Мне жаль, что тебе пришлось видеть все это, Уэйн, — сказал Мэнкс. — Ужасно видеть, как кто-то огорчается, особенно такой добродушный парень, как Бинг. Просто ужасно. Но и… и немного глупо, не так ли? Видел, как он не отпускал дверь? Я думал, мы потащим его до самого Колорадо! — Мэнкс снова рассмеялся, вполне искренне.
Уэйн коснулся своих губ и понял, ощутив острую боль в животе, что он улыбается.

Маршрут 3 — штат Нью-ГЭмпшир 

У дороги были чистые запахи: вечнозеленых растений, воды, леса.
Вик думала, что будут завывать сирены, но, посмотрев в левое зеркало, увидела только полмили пустого асфальта, и не было ни звука, кроме сдерживаемого рева «Триумфа».
В двадцати четырех тысячах футов над ней по небу скользил пассажирский самолет: блестящий луч света, направляющийся на запад.
На следующем повороте она оставила дорогу вдоль озера и рванула в зеленые холмы, возвышающиеся над Уиннипесоки, тоже направляясь на запад.
Она не знала, как перейти к следующей части, не знала, как привести ее в действие, и думала, что у нее очень мало времени, чтобы в этом разобраться. Накануне она нашла дорогу к мосту, но теперь это казалось фантастически давним событием, почти таким же давним, как детство.
Теперь, казалось, было слишком солнечно и ярко, чтобы случилось что-то невозможное. Ясность дня настаивала на мире понятном, действующем по известным законам. За каждым изгибом лежал лишь еще один отрезок дороги, асфальта, выглядевшего свежим и роскошным в сиянии солнца.
Вик следовала извивам серпантина, размеренно поднимаясь в холмы, подальше от озера. Руки на руле были скользкими, а ноги болели от нажатий на тугой рычаг коробки передач. Она поехала быстрее, потом еще быстрее, словно могла прорвать эту дыру в мире одной только скоростью.
Она пронеслась через городок, который был чуть больше светофора над перекрестком, мигавшего желтым предупреждающим светом. Вик намеревалась гнать байк, пока не кончится бензин, а потом она могла бы его бросить, оставить «Триумф» в пыли и начать бежать, прямо по центру дороги, пока перед ней не появится чертов мост «Короткого пути» или не откажут ноги.
Только он не собирался появляться, потому что никакого моста не было. Единственным местом, где существовал Краткопуток, было ее сознание. С каждой милей этот факт становился для нее все яснее.
Он был тем, что всегда утверждал о нем ее психиатр: аварийным люком, в который она прыгала, когда не могла справиться с реальностью, утешительной фантазией о расширении возможностей, лелеемой страдающей от депрессии женщиной с застарелой травмой.
Она поехала быстрее, входя в повороты со скоростью почти в шестьдесят миль в час.
Она ехала так быстро, что можно было делать вид, будто вода, струящаяся из ее глаз, была вызвана ветром, дующим ей в лицо.
«Триумф» снова начал подниматься, припадая к внутренней стороне холма. На изгибе, неподалеку от гребня, мимо пронеслась полицейская машина, направляющаяся в другую сторону. Находясь близко к двойной линии, она почувствовала, как рванул ее воздушный поток, вызвав краткий, опасный момент колебания. Мгновение водитель был на расстоянии всего лишь вытянутой руки. Его окно было опущено, локоть высовывался, — тип с толстым загорелым лицом и зубочисткой в уголке рта. Она проезжала так близко, что могла бы выхватить эту зубочистку у него из губ.
Через мгновение он исчез, а она перевалила за вершину холма. Он, вероятно, гнал к тому перекрестку с желтым предупреждающим сигналом, намереваясь там перерезать ей путь. Ему придется следовать извилистой дорогой, на которой он находится, до самого города, прежде чем он сможет развернуться и погнаться за ней. Она опередила его, может быть, на целую минуту.
Байк наклонился, проезжая по высокому крутому изгибу, и она мельком увидела внизу залив Пагус, темно-синий и холодный. Она прикидывала, где ее закроют, когда она в следующий раз увидит воду. Большую часть своей взрослой жизни она провела в лечебных учреждениях, ела учрежденческую еду, жила по учрежденческим правилам. Отбой в 8:30. Таблетки в бумажном стаканчике. Вода со вкусом старых ржавых труб. Сиденья унитазов из нержавейки, а голубую воду видишь только тогда, когда нажимаешь на кнопку смыва.
Дорога поднялась, затем немного опустилась, и в углублении слева обнаружилась сельская лавка. Это было двухэтажное строение из ошкуренных бревен, с белой пластиковой вывеской на двери: СЕВЕРНОЕ СЕЛЬСКОЕ ВИДЕО. Здесь в лавках еще давали напрокат видео — не только DVD-диски, но и видеокассеты. Вик почти проехала мимо этого заведения, когда решила въехать на грунтовую парковку и спрятаться. Парковка простиралась за заднюю стену, и там, под соснами, было темно.
Она встала на задний тормоз, уже входя в поворот, как вдруг вспомнила, что заднего тормоза нет. Она поспешно взялась за передний тормоз. Ей в первый раз пришло в голову, что тот тоже может не работать.
Он работал. Передний тормоз схватил колесо так жестко, что она чуть не перелетела через руль. Заднее колесо пронзительно заскулило, чертя на асфальте черную резиновую полосу. Она еще скользила, когда попала на грунтовую парковку. Шины рвали землю, поднимая облако бурого дыма.
«Триумф», колотясь отбойным молотком, проехал еще двенадцать футов, мимо СЕВЕРНОГО СЕЛЬСКОГО ВИДЕО, и наконец с хрустом остановился в задней части парковки.
Под вечнозелеными растениями ожидала ночная тьма. Позади строения провисающая цепь загораживала проход к тропе, пыльной траншее, прорезанной в сорняках и папоротниках. Может, это была грунтовая велодорожка, а может, заброшенная туристская тропа. Она не заметила ее с дороги, и никто ее не заметил бы, расположенную вот так — в стороне и в тени.
Она не слышала полицейской машины, пока та не подъехала очень близко, — уши ей наполняли звуки ее собственного прерывистого дыхания и перегруженного работой сердца. Машина с визгом пронеслась мимо, стуча на колдобинах.
На краю своего видения она заметила промельк движения. Она посмотрела на витрину, наполовину заклеенную плакатами, рекламирующими гироскопический тренажер «Пауэрбол». Широко раскрытыми от тревоги глазами на нее уставилась какая-то жирная девица с кольцом в носу. К уху она прижимала телефон, и рот у нее открывался и закрывался.
Вик посмотрела на тропу по другую сторону цепи. Узкую колею усыпала хвоя. Она круто уходила вниз. Она пыталась угадать, что находится там, внизу. Скорее всего, маршрут 111. Если тропа не приведет к шоссе, она сможет, по крайней мере, следовать по ней, пока та не закончится, а потом остановить байк в соснах. Среди деревьев будет спокойно, хорошее место, чтобы посидеть в ожидании полиции.
Она перевела байк на нейтральную передачу и повела его вокруг цепи. Потом подняла ноги на подножки и предоставила гравитации сделать все остальное.
Вик поехала через войлочно-мягкую темноту, сладко пахнущую елками, Рождеством — мысль, от которой ее передернуло. Это напоминало ей Хэверхилл, городской лес и склон позади дома, где она росла. Шины ударялись о корни и камни, и байк вихлял на изменчивой почве. Требовалось сильно сосредоточиться, чтобы вести мотоцикл по узкой колее. Она стояла на подножках, чтобы видеть переднее колесо. Ей пришлось перестать думать, опустошиться, не давать места у себя в голове ни полиции, ни Лу, ни Мэнксу, ни даже Уэйну. Сейчас она не могла разбираться, что к чему, вместо этого ей приходилось сосредотачиваться на сохранении равновесия.
Так или иначе, трудно оставаться неистовой в сосновом мраке, при свете, косо падающем через ветви, и ввиду атласных белых облаков, вписанных в небо. Поясница у нее закостенела от напряжения, но эта боль была приятной, она давала ей знать об ее собственном теле, действующем в согласии с байком.
В вершинах сосен ярился ветер, тихонько рыча, как река во время половодья.
Она жалела, что у нее нет возможности посадить на мотоцикл Уэйна. Если бы она смогла показать ему этот лес с его расползающимся ковром из ржавых сосновых игл под небом, озаряемым самым лучшим светом июля, то, думала она, это стало бы памятью для них обоих, которой можно было бы держаться всю оставшуюся жизнь. Как здорово было бы ехать в душистой тени с крепко сжимающим ее Уэйном по грунтовой тропинке, пока не найдется спокойное место, чтобы остановиться и разделить прихваченный из дому обед и несколько бутылок шипучки, подремать вместе рядом с байком в этом древнем доме сна с его полом из мшистой земли и высоким потолком из пересекающихся ветвей. Закрыв глаза, она чуть не почувствовала руки Уэйна, охватывающие ее талию.
Но закрыть глаза она осмелилась только на мгновение. Она выдохнула и подняла взгляд — и в этот миг мотоцикл достиг подножия склона и проехал двадцать футов плоской земли к крытому мосту.

* * *

Вик застучала ногой по заднему тормозу — машинальный жест, который ни к чему не привел. Мотоцикл продолжал катиться почти до самого въезда в мост «Короткого пути», прежде чем она вспомнила о переднем тормозе и замедлилась до полной остановки.
Это было смехотворно: крытый мост в двести футов, лежащий прямо на земле, посреди леса, ни через что не перекинутый. За въездом, опутанным плющом, было ужасно темно.
— Да, — сказала Вик. — Хорошо. Вполне по Фрейду.
Только ничего фрейдистского здесь не наблюдалось: он не был маминой киской, не был родовым путем; а байк не был ее символическим пенисом или метафорой полового акта. Это был мост, покрывавший расстояние между потерянным и найденным, мост над тем, что возможно.
Что-то в стропилах издавало трепещущие звуки. Вик глубоко вдохнула и уловила запах летучих мышей — затхлый животный запах, дикий и острый.
Сколько бы раз ни проезжала она через этот мост, он никогда не был фантазией эмоционально неуравновешенной женщины. Причину путали со следствием. В ее жизни бывали моменты, когда она становилась эмоционально неуравновешенной женщиной из-за всех тех случаев, когда пересекала мост. Мост, может быть, был не символом, но выражением мысли, ее  мыслей, и всякий раз, проезжая через него, она будоражила жизнь внутри. Трескались половицы. Тревожился всякий хлам. Летучие мыши просыпались и начинали неистово летать.
Прямо у входа зеленой аэрозольной краской были написаны слова: ДОМ СНА.
Она перевела байк на первую и въехала передним колесом на мост. Она не спрашивала себя, действительно ли перед ней «Короткий путь», не гадала, не въезжает ли она в галлюцинацию. Этот вопрос был решен. Вот он, мост.
Потолок устилали летучие мыши, окутывавшие себя крыльями, чтобы скрыть свои лица, те лица, что были ее собственным лицом. Они беспокойно ерзали.
Доски под шинами байка издавали звуки: кха-бах-бах-бах . Они были не закреплены и шли неравномерно — кое-где отсутствовали. Все строение сотрясалось от силы и веса байка. Пыль падала с балок вверху моросящим дождем. Когда она ехала по мосту в прошлый раз, он не был в таком плохом состоянии. Теперь он был скрючен,  стены заметно клонились вправо, как коридор в комнате смеха.
Она подъехала к зазору в стене, где не хватало доски. Мимо узкой щели сыпался ливень светящихся частиц. Вик замедлилась почти до полной остановки, хотела взглянуть поближе. Но тут доска под передним колесом треснула с громкостью пистолетного выстрела, и она почувствовала, что колесо провалилось дюйма на два. Она схватилась за газ, и байк прыгнул вперед. Она слышала, как под задней шиной треснула другая доска, когда она рванулась дальше.
Вес байка был едва ли не слишком велик для старой древесины. Если бы она остановилась, сгнившие доски могли бы не выдержать и уронить ее в это — это — во что бы там ни было. Возможно, в пропасть между мышлением и реальностью, между воображаемым и имеющимся.
Она не видела, на что открылся туннель. За выездом она различала только сияние, такое яркое, что было больно глазам. Она отвернулась и заметила свой старый синий с желтым велосипед, руль и спицы которого были увешаны паутиной. Он валялся у стены.
Переднее колесо мотоцикла ударило по деревянному выступу, и ее выбросило на асфальт.
Вик плавно остановилась и опустила ногу. Прикрыла глаза рукой и осмотрелась вокруг.
Она прибыла к руинам. Она находилась позади церкви, уничтоженной пожаром. Сохранился только фасад, придавая ей вид киношной декорации, единственная стена, обманно внушавшая представление о целом здании за нею. Видны были несколько почерневших скамей и протяженность задымленных осколков стекла, забросанная ржавыми пивными банками. Больше ничего не осталось. Выцветшая на солнце парковка, неогороженная и голая, тянулась, пустая и ровная, насколько она могла видеть.
Она перевела «Триумф» на первую и поехала вокруг, к фасаду того, что, как она предполагала, было Домом Сна. Там она остановилась еще раз, под неравномерное урчание двигателя, время от времени запинавшегося.
У фасада стоял щит с буквами на прозрачных пластиковых карточках, которые можно передвигать для написания различных сообщений; это больше походило на вывеску, которой место возле «Молочной Королевы», а не у фасада церкви. Вик прочитала, что там написано, и по телу у нее пробежал озноб.

СКИНИЯ НОВОЙ
АМЕРИКАНСКОЙ ВЕРЫ
БОГ СГОРЕЛ ЗАЖИВО
ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ДЬЯВОЛЫ

Дальше шла пригородная улица, дремавшая в ступорозном зное конца дня. Она гадала, где оказалась. Это могло по-прежнему быть Нью-Гэмпширом — хотя нет, небо было не таким, как в Нью-Гэмпшире. Там оно было ясным, синим и ярким. Здесь было жарче, и в небе громоздились гнетущие облака, затемнявшие день. Чувствовалось приближение грозы, и в самом деле, она, пока стояла там, оседлав байк, услышала отдаленный грохот первого взрыва грома. Подумала, что через минуту или две может хлынуть ливень.
Она еще раз осмотрела церковь. В бетонном основании имелась пара покореженных дверей. Двери в подвал. Они были заперты тяжелой цепью с замком из светлой латуни.
Дальше, среди деревьев, стоял какой-то сарай или амбар, белый с синей черепичной крышей. Черепицы были пушистыми ото мха, и даже прямо на крыше росли несколько сорняков и одуванчиков. Спереди была одностворчатая большая амбарная дверь, достаточно большая, чтобы впустить автомобиль, и боковая дверь со сплошным окном. Изнутри к стеклу был приклеен скотчем лист бумаги.
Там,  подумала она, а когда сглотнула, в горле у нее щелкнуло. Он там. 
Это опять было Колорадо, все с самого начала. «Призрак» был загнан внутрь сарая, и Уэйн с Мэнксом сидели в нем, пережидая день.
Поднялся горячий ветер, ревущий в листьях. Раздавался и другой звук, где-то за спиной у Вик, какое-то лихорадочное механическое жужжание, стальной шелест. Она посмотрела вниз по дороге. Ближайший дом был ухоженным маленьким ранчо — окрашенный в клубнично-розовый цвет с белой отделкой, он напоминал торт «Хозяйкина закуска», из тех, на которых красуется кокос. «Снежки»,  — подумала Вик, вот как они называются. На газоне было полно вращающихся металлических цветков, которые ставят во дворах, чтобы ловить ветер. Сейчас они сходили с ума.
На своей подъездной дороге стоял низкорослый, уродливый пенсионер, держа в руках садовые ножницы и щурясь на нее. Наверное, это был тип из разряда наблюдателей за соседями, а значит, если через пять минут она не попадет в грозу, то попадет в полицию.
Она подогнала байк к краю парковки и выключила его, оставив ключи в замке зажигания. Хотела быть готовой к поспешному отъезду. Она снова посмотрела на сарай, стоявший рядом с руинами. Запоздало заметила, что у нее совсем нет слюны. Во рту было сухо — как сухи были листья, шелестевшие на ветру.
Она чувствовала давление, растущее у нее за левым глазом, ощущение, которое помнила с детства.
Вик оставила байк и на внезапно плохо слушающихся ее ногах направилась к сараю. На полпути она наклонилась и подняла отломанный кусок асфальта размером с обеденную тарелку. Воздух вибрировал от еще одного отдаленного сокрушительного раската грома.
Она знала, что звать сына по имени будет ошибкой, но обнаружила, что губы у нее все равно складываются в это слово: «Уэйн, Уэйн». 
Ее пульс колотился позади глазных яблок, так что казалось, будто мир неуверенно подергивается вокруг нее. Перегретый ветер пах стальными стружками.
Оказавшись в пяти шагах от боковой двери, она прочла написанное от руки объявление, приклеенное к внутренней стороне стекла:

входа НетТОЛЬКО ДЛЯ ГОРОДСКОГО персоналА!

Кусок асфальта пробил окно с изрядным дребезгом, сорвав это объявление. Вик больше не думала, только двигалась. Она уже прожила эту сцену и знала, как она развивается.
Ей, возможно, придется нести Уэйна, если он окажется не в порядке, как не в порядке был Брэд МакКоли. Если он окажется подобным МакКоли — полуупырем, каким-то замороженным вампиром, — она его вылечит. Она найдет для него лучших врачей. Она починит его так же, как починила байк. Она создавала его в своем теле. Мэнкс не мог так просто переделать его своим автомобилем.
Она просунула руку в разбитое окно, ища внутреннюю ручку двери. Нащупывала защелку, хотя видела, что «Призрака» там нет. Место для автомобиля было, но самого автомобиля не было. У стен были уложены мешки с удобрениями.
— Эй! Что вы делаете? — крикнул тонкий, писклявый голос откуда-то из-за ее спины. — Я могу вызвать полицию! Могу позвонить им прямо сейчас!
Вик повернула защелку, распахнула дверь и стояла задыхаясь, глядя в маленькое, прохладное, темное пространство пустого сарая.
— Мне уже следовало вызвать полицию! Из вас, арестованных за взлом и проникновение, я могу составить целый букет!  — верещал кто-то, кем бы он ни был.
Она повернулась на каблуках, вглядываясь в приземистого уродливого типа в футболке FDNY, пенсионера, вышедшего в свой двор с садовыми ножницами. Он по-прежнему держал их в руке. Глаза у него выпучивались за очками в массивной черной пластмассовой оправе. Волосы были зачесаны назад и набриолинены до яркого блеска, в стиле Рональда Рейгана.
Вик не обратила на него внимания. Она осмотрела землю, нашли кусок лазурита, схватила его и прошла к покосившимся дверям, которые вели в подвал сгоревшей церкви. Опустилась на одно колено и стала наносить удары по большому латунному йельскому замку, запиравшему эти двери. Если Уэйна и Мэнкса не было в сарае, то оставалось только это помещение. Она не знала, где Мэнкс спрятал машину, а если бы обнаружила, что он там спит, то не стала бы спрашивать его об этом, прежде чем обрушить этот камень ему на голову.
— Давай, — сказала она себе. — Давай, открывай эту хреновину.
Она ударила камнем по замку. Полетели искры.
— Это частная собственность! — крикнул урод. — Вы и ваши друзья не имеют права туда входить! Вот и все! Я звоню в полицию!
Теперь она обратила внимание на то, что он визжал. Не в части полиции. В другой части.
Она отбросила камень, утерла пот с лица и вскочила на ноги. Когда она повернулась к нему, он в испуге сделал два шага назад и едва не запнулся одной ногой о другую. Он выставлял перед собой садовые ножницы.
— Не надо! Не бейте меня! 
Вик предположила, что выглядит как преступница и сумасшедшая. Если он видел именно это, она не могла его винить. На разных отрезках своей жизни она бывала и тем и другим.
Она вытянула руки, успокоительно ими потряхивая.
— Я не собираюсь вас бить. Мне от вас ничего не надо. Я просто кое-кого ищу. Думала, что кто-то может там быть, — сказала она, указывая головой назад, на двери подвала. — Что вы сказали о моих друзьях?  Какие друзья?
Уродливый гном гулко сглотнул.
— Их здесь нет. Люди, которых вы ищете. Они уехали. Недавно укатили. Полчаса или около того. Может быть, меньше.
— Кто?  Пожалуйста. Помогите мне. Кто  уехал? Это был кто-то в…
— …в старом автомобиле, — сказал маленький человек. — Вроде как в антикварном. Он стоял там, в сарае… и, по-моему, он провел ночь там! — Он указал на покосившиеся двери подвала. — Я хотел вызвать полицию. Не в первый раз туда забираются люди, промышляющие наркотиками. Но они уехали! Их здесь больше нет. Он отъехал недавно. Полчаса…
— Это вы уже говорили, — сказала она. Ей хотелось схватить его за жирную шею и хорошенько встряхнуть. — А был ли с ним мальчик? Мальчик в заднем отсеке автомобиля?
— Ну, я не знаю! — сказал гном, поднес пальцы к губам и уставился в небо с почти комичным удивлением на лице. — Мне показалось, что с ним кто-то был. Сзади. Да. Да, пари держу, в машине был  ребенок! — Он взглянул на нее еще раз. — С вами все в порядке?
— Нет.
Она покачнулась, как будто слишком быстро встала. Он был здесь. Уэйн был здесь и уехал. Полчаса назад.
Ее мост привел ее не туда. Мост, всегда переправлявший ее через расстояние между потерянным и найденным, на этот раз не доставил ее в нужное место. Может быть, Домом Сна была именно эта заброшенная церковь, эта груда обугленных балок и битого стекла, и она хотела  найти это место, хотела этого всем сердцем, но только потому, что здесь должен был быть Уэйн. Уэйн должен был быть здесь… а не на дороге с Чарли Мэнксом.
Вот в чем дело, устало подумала она. Так же как фишки «Эрудита» Мэгги Ли не могли сообщать собственных имен — теперь Вик это вспомнила, она многое вспомнила этим утром, — мосту Вик требовалось закрепить оба конца на твердой почве. Если Мэнкс находился где-то на межштатном шоссе, ее мост не мог с ним соединиться. Это было бы вроде попытки вытащить пулю из воздуха с помощью палки (у Вик промелькнуло воспоминание о свинцовой пуле, пробивавшей туннель через озеро, как она отмахивалась от нее, а потом обнаружила ее у себя в руке). Краткопуток не знал, как перенести ее к чему-то, что не стоит на месте, поэтому сделал то, что было ближе всего к требуемому. Вместо того чтобы привести ее туда, где Уэйн был сейчас, он привел ее туда, где Уэйн был до этого.
Вдоль фундамента клубнично-розового дома росли огненно-красные цветы. Он стоял в самом начале улицы, вдали от других домов, будучи почти таким же уединенным, как коттедж ведьмы в сказке… и по-своему таким же фантастичным, как пряничный домик. За травой тщательно ухаживали. Уродливый человечек провел ее на задний двор, к сеточной двери, ведущей на кухню.
— Я хочу получить второй шанс, — сказал он.
— На что?
Ему, казалось, потребовалось время, чтобы обдумать ответ.
— Шанс все исправить. Я мог бы помешать им уехать. Тому человеку и вашему сыну.
— Откуда вы могли знать? — спросила она.
Он пожал плечами.
— Вы проделали долгий путь? — спросил он своим тонким, фальшивым голосом.
— Да. Вроде того, — сказала она. — Не совсем.
— Вот как. Теперь понимаю, — сказал он без малейшего следа сарказма.
Он придержал для нее дверь, и она первой вошла на кухню. Кондиционер принес облегчение, почти такое же, как стакан холодной воды с веточкой мяты в ней.
Это была кухня для старушки, умеющей готовить домашнее печенье и пряничных человечков. В доме даже немного пахло пряничными человечками. Стены были увешаны миленькими кухонными изречениями, рифмованными.

НА КОЛЕНИ СТАВШИ, ТАК МОЛЮ Я БОГА:
ПУСТЬ ГОРОХА МАМА НЕ ДАЕТ МНЕ МНОГО.

Вик увидела помятый зеленый металлический баллон, водруженный на стул. Он напомнил ей о кислородных баллонах, которые еженедельно доставлялись в дом ее матери на протяжении последних месяцев жизни Линды. Она предположила, что где-то в доме находится жена этого типа, которой нездоровится.
— Мой телефон к вашим услугам, — громко сказал он своим фальшивым голосом.
Канонада грома гремела снаружи так сильно, что сотрясала пол.
Она прошла мимо кухонного стола, направляясь к старому черному телефону, прикрепленному к стене рядом с открытой дверью в подвал. Ее взгляд сместился. На столе лежал чемодан с расстегнутой «молнией», обнаруживая безумный клубок нижнего белья и футболок, а также зимнюю шапку и митенки. Почта со стола была сброшена на пол, но она не видела ее, пока та не захрустела у нее под ногами. Она быстро шагнула, сходя с нее.
— Простите, — сказала она.
— Не беспокойтесь! — сказал он. — Это я устроил кавардак. Кто устроил кавардак, тот убрать его мастак. — Он нагнулся и зачерпнул конверты своей большой мосластой рукой. — Бинг, тупица, дурачок. Вешал уши на крючок!
Это была плохая песенка, и ей хотелось, чтобы он ее не пел. Она казалась чем-то таким, что кто-то мог бы делать во сне, начинающем истлевать по краям.
Она повернулась к телефону, большой, громоздкой штуковине с диском для набора номера. Вик собиралась снять трубку, но вместо этого прислонила голову к стене и закрыла глаза. Она так устала, а левый глаз у нее так чертовски болел. Кроме того. Теперь, оказавшись здесь, она не знала, кому ей позвонить. Она хотела, чтобы Табита Хаттер узнала о церкви на вершине холма, о сожженном доме Божием (БОГ СГОРЕЛ ЗАЖИВО, ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ДЬЯВОЛЫ), где Мэнкс и ее сын провели ночь. Она хотела, чтобы Табита Хаттер приехала сюда и поговорила со стариком, который видел их, стариком по имени Бинг (Бинг?). Но она еще даже не выяснила, где именно находится, и не была уверена, что в ее интересах вызывать полицию, пока этого не узнает.
Бинг. Это имя ее как-то смущало.
— Как, вы сказали, вас зовут? — спросила она, подумав, что, может быть, ослышалась.
— Бинг.
— Как поисковик? — спросила она.
— Точно. Но я пользуюсь Гуглом.
Она рассмеялась — в этом смехе больше выразилась усталость, а не веселье, — и искоса глянула в его сторону. Повернувшись к ней спиной, он стаскивал что-то с крюка рядом с дверью. Это было похоже на бесформенную черную шляпу. Она еще раз бросила взгляд на старый, помятый зеленый баллон и наконец увидела, что это не кислород. Трафаретная надпись на боку гласила: СЕВОФЛУРАН. ОГНЕОПАСНО.
Она отвернулась от него обратно к телефону. Подняла трубку, но так и не решила, кому бы хотела позвонить.
— Это забавно, — сказала она. — У меня есть свой собственный поисковик. Можно задать вам странный вопрос, Бинг?
— Конечно, — сказал он.
Она провела пальцем вокруг диска, не поворачивая его.
Бинг. Бинг.  Больше, чем на имя, это походило на звук, производимый ударом серебряного молоточка по стеклянному колокольчику.
— Я немного переутомилась, и название этого города выскользнуло у меня из памяти, — сказала она. — Можете вы сказать мне, куда я, черт возьми, попала?
У Мэнкса был серебряный молоток, а у его спутника был пистолет. «Пиф-паф,  — сказал он. — Пиф-паф» . Прямо перед тем как выстрелил в нее. Только он сказал это смешным речитативом, так что это мало походило на угрозу, больше на детский стишок, который читают, прыгая через скакалку.
— Еще бы, — сказал Бинг у нее за спиной, и голос у него был приглушен, как будто он зажал нос платком.
Тогда она узнала его голос. Он был приглушен и в прошлый раз, когда она его слышала.
Вик повернулась на каблуках, уже зная, что увидит. На Бинге опять был старомодный противогаз времен Второй мировой войны. В правой руке он по-прежнему держал садовые ножницы.
— Ты в Доме Сна, — сказал он. — Конец тебе, сука.
И он ударил ее в лицо садовыми ножницами и разбил ей нос.

* * *

Вик сделала три спотыкающихся шажка назад и ударилась пятками о порог. Единственная открытая дверь вела в подвал. У нее было время вспомнить об этом, прежде чем произошло дальнейшее. Ноги у нее подкосились, и она упала прямо назад, словно чтобы сесть, вот только стула позади нее не было. Не было там и пола. Она упала и продолжала падать.
«Будет больно», —  подумала она. Тревоги в этой мысли не было — просто констатация факта.
Она испытала краткое чувство невесомости, когда все внутри сделалось эластичным и странным. В ушах свистел ветер. Она мельком увидела голую лампочку над головой и фанерные щиты между незакрытыми балками.
Вик ударилась о ступеньку, сначала задом, с костяным хрустом, и беспорядочно закувыркалась, словно брошенная кем-то подушка. Ей представилось, как ее отец выщелкивает сигарету из окна движущегося автомобиля и как та ударяется об асфальт, рассыпая искры.
О следующую ступеньку она ударилась правым плечом, и ее бросило дальше. Левое колено во что-то врезалось. Левой щекой она ударилась обо что-то еще — казалось, ей попали ботинком в лицо.
Вик думала, что, достигнув подножия лестницы, она разобьется, как ваза. Вместо этого она приземлилась на мягкий комковатый курган из чего-то, что было завернуто в пластик. Она врезалась в него сначала лицом, но нижняя часть ее тела продолжала двигаться, ноги безумно крутились в воздухе. «Смотри, мам, я делаю стойку на руках!» —  вспомнила Вик, как кричала однажды Четвертого июля, глядя на мир, где небо стало травой, а земля стала звездами. Она наконец с глухим ударом остановилась, лежа на спине на покрытой пластиковой пленкой массе, и лестница теперь была позади нее.
Вик уставилась вверх, на крутую лестницу, видя ее вверх тормашками. Она не чувствовала своей правой руки. В левом колене присутствовало давление, по ее мнению, грозившее вскоре обернуться мучительной болью.
Человек в Противогазе спустился по ступенькам с зеленым металлическим баллоном, держа его одной рукой за вентиль. Садовые ножницы он бросил. Ужасно было, как противогаз забрал у него лицо, заменив рот гротескным, чужеродным выступом, а глаза — пустыми пластиковыми окошечками. Часть ее хотела кричать, но она была слишком ошеломлена, чтобы производить какие-либо звуки.
Он сошел с нижней ступеньки и встал так, что ее голова оказалась между его ботинками. До нее слишком поздно дошло, что он снова собирается ее ударить. Он поднял баллон обеими руками и опустил его ей на живот, выколачивая из нее воздух. Вик взрывчато закашляла и перекатилась на бок. Когда дыхание восстановилось, она думала, что ее вырвет.
Баллон лязгнул, когда он его поставил. Человек в Противогазе собрал в горсть ее волосы и дернул. Рвущая боль вынудила ее издать слабый крик, несмотря на решение молчать. Он хотел, чтобы она встала на четвереньки, и она повиновалась, потому что это был единственный способ остановить боль. Его свободная рука скользнула вниз и нащупала ее грудь, сжимая ее, как кто-то мог бы проверять на твердость грейпфрут. Он захихикал.
Потом он ее потащил. Она ползала, пока могла, потому что тогда было не так больно, но ему было все равно, больно ей или нет, и когда руки у нее отказали, он продолжал тащить ее за собой за волосы. Она с ужасом услышала, как кричит слово «пожалуйста» .
Вик получила лишь смутное представление о подвале, который больше походил не на комнату, а на сплошной длинный коридор. Она заметила стиральную машину и сушилку; обнаженный женский манекен в противогазе; ухмыляющийся бюст Иисуса, приоткрывшего накидку, показывая сердце, выполненное со всеми анатомическими подробностями, а сторона его лица была подрумянена и покрыта волдырями, словно его держали в огне. Она слышала доносившийся откуда-то металлический гудящий звон. Он звучал беспрерывно.
Человек в Противогазе остановился в конце коридора, она услышала глухой стальной удар, и он отвел в сторону тяжелую железную дверь в пазу. Ее восприятие не поспевало за развитием событий. Часть ее была еще в коридоре и только заметила этого обгоревшего Иисуса. Другая ее часть была на кухне и видела стоящий на стуле помятый зеленый баллон, СЕВОФЛУРАН, ОГНЕОПАСНО. Часть ее была наверху у опаленных обломков Скинии Новой Американской Веры, держа в обеих руках камень и так сильно ударяя им по блестящему латунному замку, что высекались медные искры. Часть ее была в Нью-Гемпшире, стреляя сигарету у детектива Долтри, держа в ладони его латунную зажигалку, ту, на которой был изображен Попай.
Человек в Противогазе заставил ее пройти на коленях через паз, по-прежнему дергая ее за волосы. В другой руке он тащил зеленый баллон, СЕВОФЛУРАН. Баллон и производил этот звенящий звук — его основание негромко и непрерывно звякало, когда он тянул его по бетону. Он гудел, как тибетская молитвенная чаша, когда монах катает и катает молоток по священному блюду.
Когда она перебралась через паз, он сильно дернул ее вперед, и она опять оказалась на четвереньках. Он уперся ногой ей в зад и толкнул, и у нее подкосились руки.
Падая, она ударилась подбородком. Зубы у нее лязгнули, и с каждого предмета в комнате взвилась чернота — с лампы в углу, с койки, с умывальника, словно у каждого предмета мебели имелся тайный теневой двойник, и их можно было толкнуть и разбудить, испугать и заставить вспорхнуть, как стайку воробьев.
Мгновение эта стая теней угрожала обрушиться на нее. Она отогнала их криком. В комнате пахло старыми трубами, бетоном, нестиранным постельным бельем и изнасилованием.
Вик хотела встать, но трудно было даже оставаться в сознании. Она чувствовала, что эта дрожащая живая тьма готова развернуться и окутать ее целиком. Если сейчас она потеряет сознание, то, по крайней мере, не почувствует, как он ее насилует. Не почувствует, и как он ее убивает.
Дверь загремела и захлопнулась с серебристым клацаньем, реверберирующим в воздухе. Человек в Противогазе схватил ее за плечо, толкнул на спину. Шея у нее расслабленно повернулась, голова прокатилась по полу, стуча черепом по неровностям бетона. Он встал над ней на колени с прозрачной пластиковой маской в руке, контур которой соответствовал ее рту и носу. Человек в Противогазе ухватил ее за волосы и потянул голову, чтобы приладить маску к лицу. Затем он положил на маску руку и стал ее придерживать. Прозрачная пластиковая трубка уходила в баллон.
Она ударила по руке, прижимавшей маску к ее лицу, попыталась царапать его запястье, но на нем теперь были брезентовые садовые перчатки. Она не могла добраться до уязвимой плоти.
— Дыши глубже, — сказал он. — Почувствуешь себя лучше. Просто расслабься. День миновал, не стало больше света. Я бога застрелил из пистолета.
Одну руку он держал на маске. Другую протянул назад и повернул вентиль на баллоне. Она услышала шипение, почувствовала, как что-то прохладное дует ей в губы, и задохнулась от сахаринового порыва чего-то, что пахло пряниками.
Она схватила трубку, намотала ее на руку и дернула. Та сорвалась с вентиля с жестяным хлопком. Баллон шипел, извергая видимый поток белого пара. Человек в Противогазе оглянулся на зеленый металлический баллон, но вроде бы не возмутился.
— Примерно половина из них делает так же, — сказал он. — Мне это не нравится, потому что баллон расходуется зря, но если хочешь по-плохому, мы можем и по-плохому.
Он сорвал с ее лица пластиковую маску, бросил ее в угол. Она начала приподниматься на локтях, и он ударил ее кулаком в живот. Она согнулась пополам, обнимая ушибленное место, держа его крепко, как любимого человека. Она сделала большой судорожный вдох, а комната наполнилась одурманивающим газом, пахнущим пряниками.
Человек в Противогазе был низким — на полфута ниже, чем Вик, — и кряжистым, но, несмотря на это, двигался с ловкостью уличного артиста, парня, который может играть на банджо, прогуливаясь на ходулях. Он взял баллон в обе руки и потащил его к ней, наставляя на нее открытый вентиль. Газ выходил из конца вентиля белым потоком, который вскоре расходился, делаясь невидимым. Она вдохнула еще один глоток воздуха, у которого был вкус десерта. Вик по-крабьи пятилась назад, отталкиваясь от пола руками и ногами, волочась по нему задом. Она хотела задержать дыхание, но не могла этого сделать. Дрожащим мышцам требовался кислород.
— Ты куда? — спросил Бинг через противогаз. Он шел за ней с баллоном. — Здесь герметично. Куда бы ты ни двинулась, дышать тебе все равно придется. У меня в этом баллоне триста литров. Тремястами литрами я, милая, мог бы вырубить хоть целый шатер со слонами.
Он пнул ее по ступне, раздвигая ей ноги, затем толкнулся носком левой кроссовки ей в промежность. Она подавилась криком отвращения. Вик испытала краткое, но жгучее ощущение насилия. На миг ей захотелось, чтобы газ уже отключил ее, она не хотела чувствовать там его ногу, не хотела знать, что произойдет дальше.
— Сука, сука, спать ложись, — сказал Человек в Противогазе. — Буду трахать как ни в жисть. — Он снова захихикал.
Вик вжалась в угол, ударившись головой об оштукатуренную стену. Он продолжал надвигаться на нее, держа баллон, наполнявший комнату туманом. Севофлуран был белой дымкой, делавшей все предметы мягкими и размытыми по краям. На другой стороне комнаты стояла одна койка, но теперь их стало три, перекрывавших друг друга и наполовину скрытых за дымом. В густеющей дымке сам Человек в Противогазе разделился на двоих, которые потом снова соединились.
Пол медленно опрокидывался под ней, поворачивался, скользя, и в любой миг она могла повалиться на него, уносясь от реальности в бессознательное состояние. Она ударила по нему пятками, стараясь зацепиться, удержаться в углу комнаты. Вик затаивала дыхание, но легкие наполнялись не воздухом, но болью, и сердце у нее колотилось, как двигатель «Триумфа».
— Ты здесь, и это к лучшему! — горячечным от волнения голосом вскрикнул Человек в Противогазе. — Ты — мой второй шанс! Ты здесь, и теперь мистер Мэнкс вернется, и я смогу поехать в Страну Рождества! Ты здесь, и я наконец  получу, что мне полагается!
В голове у нее быстро мелькали образы, словно игральные карты, тасуемые волшебником. Она снова была на заднем дворе, Долтри щелкал своей зажигалкой, не получая пламени, так что забрала ее у него, и синий огонек выпрыгнул из сопла с первой ее попытки. Она остановилась, чтобы взглянуть на картинку на боку зажигалки: Попай наносит удар с разворота, и это сопровождается звуковым эффектом, но каким именно, она не помнила. Потом ей увиделось предупреждение на боку баллона с севофлураном: ОГНЕОПАСНО. За этим последовала простая мысль, не изображение, но решение. Возьми его с собой. Убей эту дрянь. 
Зажигалка — думала  она — была у нее в правом кармане. Она начала в нем рыться, но это было подобно тому, как Мэгги лезла в свой бездонный мешочек с фишками «Эрудита»; это продолжалось целую вечность.
Человек в Противогазе стоял у ее ног, держа баллон обеими руками и целясь в нее вентилем сверху вниз. Она слышала, как баллон шептал ей длинную, смертельную команду умолкнуть, отныне и навсегда: «Ш-ш-ш» .
Ее пальцы коснулись металлического прямоугольника, сомкнулась вокруг него. Она выдернула руку из кармана и воздела зажигалку между собой и Человеком в Противогазе, словно это был крест для защиты от вампира.
— Не заставляй меня, — выдохнула она, ощущая вкус еще одной порции ядовитого пряничного дыма.
— Не заставлять тебя что? — сказал он.
Она откинула колпачок зажигалки. Человек в Противогазе услышал щелчок, в первый раз увидел ее, отступил на шаг.
— Эй, — сказал он с ноткой предостережения в голосе. Он сделал еще один шаг назад, держа баллон на руках, как ребенка. — Не надо! Это опасно! Ты что, спятила? 
Вик нажала на стальное колесико. Оно издало резкий скоблящий звук и выплюнуло взрыв белых искр, который за один чудесный миг зажег в воздухе ленту синего пламени. Пламя разматывалось, как змея, воздух горел, направляясь прямо назад, к баллону. Этот еще заметный белый пар, выпрыскиваемый из вентиля, стал диким языком огня.
Севофлурановый баллон на короткое время стал огнеметом с близким диапазоном, разбрызгивающим пламя из стороны в сторону, пока Человек в Противогазе отступал от Вик. Он, спотыкаясь, сделал еще три шага назад — непреднамеренно спасая ей жизнь в этом процессе. В сверкающем свете Вик смогла прочитать, что было написано на боку зажигалки:
БА-БАХ!
Человек в Противогазе словно нацелился ракетницей себе в грудь и выстрелил из нее в упор. Баллон взорвался через дно, и шквал белого горящего газа и осколков приподнял его над полом и швырнул назад, в дверь. Триста литров севофлурана под давлением вдруг взорвались, превратив баллон в крупный заряд в тротиловом эквиваленте. Вик не с чем было сопоставить произведенный им звук, огромный хлопок, который ощущался как швейные иглы, вонзившиеся ей в барабанные перепонки.
Человек в Противогазе ударился о железную дверь с такой силой, что та наполовину вырвалась из своих пазов. Вик видела, как он врезался в нее, через взрыв, походивший на чистый свет, воздух, сияющий газовым блеском, заставивший половину комнаты на мгновение исчезнуть в ослепительной белой вспышке. Она инстинктивно подняла руки, чтобы защитить лицо, и увидела, что тонкие золотистые волоски на ее голых руках сморщиваются и усыхают от жара.
Вследствие взрыва мир изменился. Комната билась, словно сердце. Предметы подергивались в такт ее колотящемуся пульсу. Воздух наполнялся вихрящимся золотым дымом.
Когда она входила в эту комнату, то видела тени, выскакивавшие из-за мебели. Теперь все предметы выбрасывали яркие вспышки. Подобно баллону с газом, они, казалось, пытались набухнуть и извергнуться.
Она почувствовала влажные капельки у себя на щеке и подумала, что это слезы, но когда коснулась лица, кончики пальцев стали красными.
Вик решила, что ей надо идти. Она встала и сделала шаг, и комната яростно повернулась влево, и она упала обратно.
Она встала на колено, точь-в-точь как учили делать в Маленькой Лиге, когда кто-то ранился. В воздухе падали горящие обрывки. Комната накренилась вправо, и она накренилась вместе с ней, повалившись набок.
Яркость вскочила с койки, раковины, вспыхнула по краям дверного проема. Она не знала, что в каждом предмете в мире может иметься тайная сердцевина как тьмы, так и света, и требуется лишь сильное сотрясение, чтобы выявить ту или иную сторону. С каждым ударом ее сердца эта яркость становилась все сильнее. Она не слышала ни звука, кроме надрывной работы своих легких.
Она глубоко вдыхала аромат сгоревших пряников. Мир был ярким пузырем света, удваивавшимся перед ней в размерах, набухавшим, напрягавшимся, заполнявшим ее зрение, растущим к неизбежному…
…хлопку.

Страна Рождества

Шоссе Св. Николаса 

Севернее Колумбуса Уэйн на мгновение закрыл глаза, а когда открыл их, в ночи над ними спала рождественская луна, а по обе стороны от шоссе было полно снеговиков, повернувших головы, чтобы посмотреть, как проезжает «Призрак».
Перед ними поднимались горы, чудовищная стена из черного камня на краю мира. Пики были так высоки, что казалось, будто сама луна застряла среди них.
В складке чуть ниже самой высокой части самой высокой горы располагалась корзина огней. Она сияла в темноте, видимая за сотни миль, — огромная светящаяся елочная игрушка. Зрелище это было настолько захватывающим, что Уэйн едва мог усидеть на месте. Это был кубок огня, совок горячих углей. Он пульсировал, и Уэйн пульсировал вместе с ним.
Мистер Мэнкс расслабленно держал одну руку на рулевом колесе. Дорога была настолько прямой, что ее могли бы провести с помощью линейки. Радио было включено, и хор мальчиков пел «Все, кто верит, приходите». В сердце Уэйна звучал ответ на их священное приглашение: «Мы в дороге. Едем быстро, мчимся к вам, как только можем. Рождества приберегите хоть чуть-чуть на нашу долю». 
Снеговики стояли группами, семьями, и ветер, поднимаемый машиной, подхватывал их полосатые шарфы. Снеговики-отцы и снежные бабы-матери, снежные дети и снежные щенки. Изобиловали цилиндры, равно как трубки из кукурузных початков и морковные носы. Они махали кривыми палками рук, приветствуя мистера Мэнкса, Уэйна и «NOS4A2», пока те проезжали мимо. Каменные угли их глаз сверкали темнее ночи и ярче звезд. У одной снежной собаки в пасти была кость. Один снежный папа держал у себя над головой белую омелу, меж тем как снежная мама застыла, целуя его в круглую белую щеку. Один снежный ребенок стоял между обезглавленными родителями, держа топор. Уэйн смеялся и хлопал в ладоши; живые снеговики были самым восхитительным, что он когда-либо видел. До какой глупости они доходили!
— Что ты хочешь сделать в первую очередь, когда мы туда доберемся? — спросил мистер Мэнкс из мрака в переднем отсеке. — Когда мы приедем в Страну Рождества?
Возможности были настолько захватывающими, что трудно было их упорядочить.
— Я хочу в пещеру леденцовой скалы, чтобы увидеть Отвратительного Снежного Человека. Нет! Я хочу прокатиться в Санях Санта-Клауса и спасти его от облачных пиратов!
— Вот план! — сказал Мэнкс. — Сначала аттракционы! Потом игры!
— Какие игры?
— У детей есть игра под названием «ножницы-для-бродяги», веселее всего, во что ты когда-либо играл! А еще есть «трость слепого». Сынок, ты не узнаешь веселья, пока не сыграешь в «трость слепого» с кем-нибудь по-настоящему проворным. Посмотри! Справа! Там снежный лев откусывает голову снежному барану!
Уэйн повернулся всем телом, чтобы выглянуть из правого окна, но когда он двинулся к нему, на пути у него появилась его бабушка.
Она была точно такой же, какой он видел ее в прошлый раз. Она была ярче всего в заднем отсеке, яркой, как снег в лунном свете. Глаза у нее скрывались за серебряными монетами в полдоллара, которые вспыхивали и блестели. Она присылала ему монеты в полдоллара на дни рождения, но никогда не появлялась сама, говорила, что не любит летать.
— небо ложное Это, — сказала Линда МакКуин. — .же то и одно не веселье и Любовь наперед задом идти пытаешься не Ты бороться пытаешься не Ты.
— Как это так, ложное небо? — спросил Уэйн.
Она указала на окно, и Уэйн вытянул шею и посмотрел вверх. Миг назад в небе вихрился снег. Теперь, однако, оно наполнялось статическими помехами — миллионом миллиардов мелких черных, серых и белых пятнышек, яростно гудевших над горами. Нервные окончания за глазными яблоками Уэйна пульсировали при его виде. Оно не было болезненно ярким — оно, по сути, было довольно тусклым, — но в яростном движении присутствовало что-то такое, из-за чего смотреть на него было трудно. Он поморщился, закрыл глаза, отодвинулся. Бабушка обратилась к нему лицом, хотя глаза у нее оставались скрыты за монетами.
— Если бы ты хотела играть со мной в игры, тебе надо было приехать навестить меня в Колорадо, — сказал Уэйн. — Мы могли бы говорить задом наперед, сколько бы тебе было угодно. Когда ты была жива, мы не разговаривали даже обычным способом. Не понимаю, почему теперь тебе хочется поговорить.
— С кем ты говоришь, Уэйн? — спросил Мэнкс.
— Ни с кем, — сказал Уэйн, протянул руку мимо Линды МакКуин, открыл дверь и вытолкнул ее.
Она ничего не весила. Это было так же легко, как вытолкнуть пакет с палочками. Она закувыркалась из машины, ударилась об асфальт с сухим стуком и разлетелась вдребезги с довольно музыкальным бьющимся звуком, и в этот миг Уэйн, дернувшись, проснулся в штате

Индиана, 

повернул голову и посмотрел в заднее стекло. На дороге разбилась бутылка. Стеклянная крошка паутиной покрывала асфальт, звякали, катясь, осколки. Это Мэнкс выбросил бутылку из-под чего-то. Уэйн уже видел, как тот делал это раз или два. Чарли Мэнкс не был похож на парня, озабоченного переработкой отходов.
Когда Уэйн сел — протирая глаза костяшками пальцев, — снеговиков не было. Равно как спящей луны, гор и горящей в отдалении жемчужины Страны Рождества.
Он увидел высокую зеленую кукурузу и дешевый бар со зловещей неоновой вывеской, изображавшей тридцатифутовую блондинку в короткой юбке и ковбойских сапогах. Когда вывеска мигала, она топала ногой, откидывала голову, закрывала глаза и целовала темноту.
Мэнкс смотрел на него в зеркало заднего вида. Уэйн чувствовал себя разгоряченным и плохо соображающим после крепкого сна, и, возможно, по этой причине его не испугало, каким молодым и здоровым выглядел Мэнкс.
Шляпы на нем не было, и он был лыс, как обычно, но кожа головы была гладкой и розовой, а не белой и пятнистой. Только вчера она была похожа на глобус, показывавший карту континентов, посещать которые не захотел бы никто в здравом уме: остров Саркомы, Северное Печеночное пятно. Глаза Мэнкса выглядывали из-под острых изогнутых бровей цвета инея. Уэйну казалось, что он не видел, чтобы тот мигнул хотя бы раз за все время, что они были вместе. Насколько он понимал, у этого типа не было век.
Вчера утром он был похож на ходячий труп. Теперь он выглядел примерно на шестьдесят пять, полным жизненных сил и здоровым. Но в глазах у него была какая-то заядлая глупость… жадная глупость птицы, которая смотрит на падаль на дороге и прикидывает, сможет ли она добраться до каких-нибудь лакомых кусочков, чтобы ее не переехали.
— Вы меня едите? — спросил Уэйн.
Мэнкс рассмеялся грубым каркающим смехом. Он даже походил на ворону.
— Если я до сих пор не откусил от тебя ни кусочка, то вряд ли стану пробовать, — сказал Мэнкс. — Я не уверен, что из тебя получился бы хороший обед. На тебе не так уж много мяса, а то, что есть, начинает попахивать. Я воздерживаюсь, чтобы заказать вкусный картофель фри.
С Уэйном что-то было не так. Он это чувствовал. Не мог понять, что это такое. Он был нездоров, у него были разные боли, его лихорадило, но это могло быть вызвано просто сном в машине, а с ним было нечто большее. Ему удалось додуматься лишь до того, что он перестал реагировать на Мэнкса. Он едва не рассмеялся от удивления, когда Мэнкс вставил слово «попахивать». Он никогда не слышал, чтобы в разговоре употребляли такое слово, и оно показалось ему смешным. Однако нормальный человек не станет смеяться над выбором слов своего похитителя.
— Но вы же вампир, — сказал Уэйн. — Вы забираете что-то из меня и вкладываете это в себя.
Мэнкс коротко осмотрел его в зеркале заднего вида.
— Эта машина делает нам обоим лучше. Она вроде одной из этих тачек, что недавно появились и называются гибридами. Слышал о гибридах? Они работают наполовину на бензине, наполовину на благих намерениях. Но это оригинальный  гибрид! Эта машина работает на бензине и дурных  намерениях! Мысли и чувства — это просто еще один вид энергии, такой же, как нефть. Этот старинный «Роллс-Ройс» прекрасно работает на всех твоих плохих чувствах и на всем том, что когда-либо причиняло тебе боль и пугало тебя. Я говорю вовсе не поэтически. У тебя есть шрамы?
Уэйн сказал:
— Я поскользнулся со шпателем, и у меня остался от него шрам прямо вот здесь.
Он поднял правую руку, но, посмотрев на нее, не смог найти тонкого как волос шрама, который всегда был на подушечке большого пальца. Его озадачило, что с ним могло случиться.
— Дорога в Страну Рождества удаляет все печали, облегчает любую боль и стирает все шрамы. Она забирает у тебя все, что не приносило тебе никакой пользы, а то, что она оставляет, становится чистым и нетронутым. К тому времени, когда мы доберемся к месту назначения, ты не будешь знать не только боли, но и воспоминаний о боли. Все твои несчастья подобны грязи на окне. Когда машина закончит с тобой, грязь отчистится и ты засияешь. И я тоже.
— Вот как, — сказал Уэйн. — А что, если бы меня не было с вами в машине? Что, если бы вы поехали в Страну Рождества в одиночестве? Машина все равно делала бы вас… моложе? Она все равно заставила бы вас сиять?
— Боже, у тебя много вопросов! Бьюсь об заклад, ты круглый отличник! Нет, я не могу добраться в Страну Рождества в одиночку. Я не могу сам найти туда дорогу. Без пассажира эта машина просто машина. И это самое лучшее во всем! Я могу быть счастлив и здоров, только делая счастливыми и здоровыми других . Исцеляющая дорога в Страну Рождества предназначена только для невинных. Машина не позволит мне заграбастать все это для себя. Я должен делать добро другим, если хочу, чтобы и мне делали добро. Если бы только остальной мир был устроен таким же образом!
— Это и есть исцеляющая дорога в Страну Рождества? — спросил Уэйн, выглядывая в окно. — Она больше похожа на М-80.
— Да, это — Междуштатное шоссе 80… теперь, когда ты проснулся. Но всего минуту назад тебе снились сладкие сны, и мы были на шоссе Святого Ника, под старым мистером Полумесяцем. Разве ты не помнишь? Снеговиков и горы в отдалении?
Уэйна не тряхнуло бы сильнее, попади они в глубокую выбоину. Он не хотел думать, что Мэнкс был вместе с ним в его сне. У него промелькнуло воспоминание об этом бредовом небе, наполненном статическими помехами. .небо ложное Это.  Уэйн знал, что бабушка Линди пыталась ему что-то сказать — пыталась дать ему способ защититься от того, что Мэнкс и его машина делали с ним, — но он ее не понимал, и ему казалось, что требуется слишком много усилий, чтобы в этом разобраться. Кроме того, было немного поздно, чтобы она начинала давать ему советы. Она не очень утруждала себя, чтобы сказать ему что-то полезное, когда была жива, и он подозревал, что она не любила его отца только потому, что Лу был толстым.
— Когда ты задремлешь, мы найдем ее снова, — сказал Мэнкс. — Чем быстрее мы туда доберемся, тем раньше ты сможешь прокатиться на снежных горках и поиграть в «трость слепого» с моими дочерьми и их друзьями.
Они ехали по просеке, разделявшей лес кукурузы. Над рядами стояли машины, черные балки которых возвышались, как арка авансцены над сценой. Уэйну пришло в голову, что эти машины были опрыскивателями, полными яда. Они будут поливать кукурузу смертоносным дождем, чтобы ее не съели инвазивные виды. Именно эти слова — «инвазивные виды» — прозвенели у него в мозгу. Позже кукурузу слегка промоют, и ее будут есть люди.
— Кто-нибудь когда-нибудь уезжает из Страны Рождества? — спросил Уэйн.
— Как только ты там окажешься, тебе не захочется уезжать. Там будет все, о чем ты только мог бы мечтать. Там есть все лучшие игры. Все лучшие аттракционы. Там больше сладкой ваты, чем ты смог бы съесть за сто лет.
— Но я мог бы  уехать из Страны Рождества? Если бы захотел?
Мэнкс посмотрел на него в зеркало чуть ли не враждебным взглядом.
— С другой стороны, может, некоторые учителя чувствовали, что ты травишь их всеми своими вопросами. Каково тебе было на занятиях?
— Не очень-то.
— Ну. Ты будешь рад узнать, что в Стране Рождества нет никаких школ. Я сам ненавидел школу. Я предпочитаю делать историю, а не читать о ней. Вам любят говорить, что обучение есть приключение. Но это полная чушь. Обучение — это обучение. Приключение — это приключение. Я думаю, что как только научишься складывать, вычитать и достаточно хорошо читать, что-либо сверх этого может привести к большим идеям и неприятностям.
Уэйн понял это так, что он не сможет уехать из Страны Рождества.
— А я могу высказать какие-нибудь последние просьбы?
— Послушай. Ты ведешь себя так, словно приговорен к смертной казни. Ты не в камере смертников. Ты прибудешь в Страну Рождества здоровее, чем когда-либо!
— Но если я не вернусь, если я должен остаться в Стране Рождества навсегда… Я хочу кое-что сделать, прежде чем туда попаду. Могу я в последний раз пообедать?
— Что ты имеешь в виду? Думаешь, в Стране Рождества тебя не будут кормить?
— Что, если мне захочется чего-то, чего там не достать? Разве в Стране Рождества можно найти все, что захочется съесть?
— Там есть сладкая вата, какао, хот-доги и леденцы на палочке, от которых у меня всегда болят зубы. Там есть все, что мог бы захотеть ребенок.
— Я бы хотел початок кукурузы. Намазанный маслом початок, — сказал Уэйн. — И пива.
— Я уверен, что не составит никакого труда найти для тебя кукурузу и — как ты сказал? Корневое пиво? Здесь, на Среднем Западе, есть очень хорошее корневое пиво. А сарсапарель еще лучше.
— Я говорю не о корневом пиве. О настоящем  пиве. Я хочу «Серебряную Пулю» компании «Курс».
— С чего бы тебе хотеть пива?
— Мой папа сказал, что я выпью пива с ним на крыльце, когда мне будет восемнадцать. Говорил, что я смогу выпить его как-нибудь Четвертого июля и посмотреть фейерверк. Я с нетерпением этого ждал. По-моему, теперь этого не случится. Кроме того, вы сказали, что в Стране Рождества каждый день Рождество. Думаю, это означает отсутствие Четвертого июля. В Стране Рождества жители не очень-то патриотичны. Так что еще я хотел бы получить бенгальские огни. У меня были бенгальские огни в Бостоне.
Они ехали по длинному низкому мосту. Рифленый металл томно гудел под шинами. Мэнкс не заговаривал снова, пока они не достигли другой стороны.
— Сегодня ты очень разговорчив. Мы проехали тысячу миль, и сейчас я услышал от тебя больше, чем когда-либо. Давай посмотрим, правильно ли я тебя понял. Ты хочешь, чтобы я купил тебе 24-унциевую банку пива, початок сладкой кукурузы и фейерверки для твоего личного Четвертого июля. Ты уверен, что больше ничего не захочешь? Не собирался ли ты угоститься паштетом из гусиной печени и икрой со своей матерью, когда тебе исполнится двадцать один год?
— Я не хочу своего личного Четвертого июля. Я просто хочу несколько бенгальских огней. И, может, пару ракет. — Он помолчал, потом сказал: — Вы говорили, что вы у меня в долгу. За то, что убили мою собаку.
Последовало мрачное молчание.
— Было дело, — признал наконец Мэнкс. — Я выбросил это из памяти. Я этим не горжусь. Сочтешь ли ты, что мы квиты, если я куплю тебе пива, початок кукурузы и фейерверки?
— Нет. Но ни о чем другом я не попрошу. — Он посмотрел в окно и увидел луну. Она была похожа на отколовшийся кусок кости, безликая и далекая. Не так хороша, как луна в Стране Рождества. В Стране Рождества все лучше, предположил Уэйн. — Как вы узнали о Стране Рождества?
Мэнкс сказал:
— Я отвез туда своих дочерей. И свою первую жену. — Он помолчал, потом добавил: — Моя первая жена была тяжелой женщиной. Ее трудно было удовлетворить. Как и большинство рыжих. У нее был длинный список жалоб, выдвигаемых против меня, и она заставляла моих детей не доверять мне. У нас было две дочери. Ее отец дал мне денег, чтобы поддержать меня в бизнесе, и я потратил их на машину. На эту вот машину. Я думал, что Кэсси — это моя первая жена — обрадуется, когда я приеду на ней домой. Вместо этого она повела себя дерзко и неукротимо, как всегда. Сказала, что я зря потратил деньги. Я сказал, что буду шофером. Она сказала, что и я буду нищим, и они тоже. Она была презрительной женщиной и оскорбила меня в присутствии детей, чего не должен терпеть ни один мужчина. — Мэнкс так стискивал руль, что у него побелели костяшки пальцев. — А однажды моя жена бросила масляную лампу мне в спину, и загорелось мое лучшее пальто.
— Думаешь, она когда-нибудь извинилась? — продолжал Мэнкс. — Ну-ну! Подумай еще раз. Она насмехалась надо мной в День Благодарения и на семейных сборах, притворяясь, что она — это я и ее только что подожгли. Бегала вокруг, кулдыча, как индейка, размахивала руками и кричала: «Погаси меня, погаси меня».  Ее сестры всегда рады были над этим посмеяться. Позволь мне кое-что тебе сказать. У рыжих женщин кровь на три градуса холоднее, чем у нормальных женщин. Это установлено медицинскими исследованиями. — Он искоса глянул на Уэйна в зеркало заднего вида. — Конечно, то же самое, что делает невозможным с ними жить, мешает мужчинам держаться от них подальше, если ты улавливаешь, о чем я.
Уэйн не улавливал, но все равно кивнул.
Мэнкс сказал:
— Ну. Тогда все в порядке. Думаю, мы достигли взаимопонимания. Я знаю место, где мы сможем купить такие громкие и яркие фейерверки, что ты оглохнешь и ослепнешь к тому времени, как мы все их расстреляем! Нам надо добраться до Тутской библиотеки завтра, сразу после наступления темноты. Мы сможем запускать их там. Когда мы закончим запускать ракеты и бросать вишневые бомбы, все будут думать, что Третья Мировая война идет полным ходом. — Он сделал паузу, а затем хитрым тоном добавил: — Может быть, мисс Маргарет Ли присоединится к нам в этих празднествах. Я не прочь зажечь под ней фитиль, просто чтобы преподать ей урок-другой о том, что не следует совать нос в чужие дела.
— Почему она так много для вас значит? — спросил Уэйн. — Почему бы просто не оставить ее в покое?
Большой зеленый мотылек ударился о лобовое окно с мягким, сухим щелчком, оставив на стекле изумрудный мазок.
— Ты умный молодой человек, Уэйн Кармоди, — сказал Мэнкс. — Ты прочел о ней все заметки. Я уверен, что если ты поразмыслишь над этим, то поймешь, почему она представляет для меня интерес.
Раньше, когда было еще светло, Уэйн перелистал кипу бумаг, которую Мэнкс принес в машину, заметки, которые Бинг нашел в Интернете и которые касались Маргарет Ли. Всего там было около дюжины историй, излагавших одну более обширную историю о заброшенности, наркомании, одиночестве… и странных, тревожащих чудесах.
Первая часть датировалась началом девяностых и излагалась в «Сидар-Рапидс Газетт»: «Экстрасенс или Удачливая Отгадчица? «Дикая интуиция» местной библиотекарши спасает детей». Там рассказывалась история о человеке по имени Хайес Арчер, который жил в Сакраменто. Арчер посадил двоих своих сыновей в свою новую «Цессну» и отправился с ними в полет при лунном свете вдоль побережья Калифорнии. Новым был не только его самолет. Новой была и его лицензия пилота. Через сорок минут после вылета одномоторная «Цессна» Арчера выполнила несколько хаотичных маневров, а затем исчезла с экранов радаров. Было высказано опасение, что он потерял из виду землю в сгущающемся тумане и упал в море при попытке найти горизонт. История получила некоторое освещение в национальных новостях, поскольку Арчер обладал небольшим состоянием.
Маргарет Ли позвонила в полицию Калифорнии и сказала, что Арчер и его дети не погибли, не упали в море. Они приземлились и спустились в ущелье. Она не могла дать точное местоположение, но чувствовала, что полиции надо искать на побережье некий мыс, на котором можно найти соль.
«Цессну» нашли в сорока футах над землей, повисшую вверх тормашками на красном дереве в — погодите-ка — Национальном парке Солт-Пойнта. Мальчики были целы и невредимы. У отца была сломана спина, но ожидалось, что он выживет. Мэгги сказала, что ее невероятное прозрение пришло к ней в мгновение ока во время игры в «Эрудит». Статья сопровождалась фотографией перевернутого самолета, а на другой фотографии изображалась сама Мэгги, склонившаяся над доской «Эрудита» на турнире. Подпись под этой второй фотографией гласила: «Жаль, что при такой счастливой интуиции Мэгги предпочитает играть в «Эрудит», а не в лотерею!»
На протяжении нескольких лет случались и другие прозрения: ребенок, найденный в колодце, информация о человеке, потерявшемся в море при попытке кругосветного плавания. Но они происходили все реже и реже, все больше и больше отстояли друг от друга. Последняя маленькая заметка о Мэгги, помогшей найти беглеца, появилась в 2000 году. Потом ничего не было вплоть до 2008 года, и статьи, которые последовали, рассказывали не о чудесах, а о чем-то противоположном.
Сначала в Туте, штат Айова, случилось наводнение, причинившее большой ущерб, затопившее библиотеку. Мэгги сама чуть не утонула, пытаясь спасти книги, и ее лечили от переохлаждения. Сборщикам средств не удалось собрать достаточно денег, чтобы оставить библиотеку открытой, и заведение было заколочено.
В 2009 году Мэгги была обвинена в общественно опасном деянии в связи с разведением огня в заброшенном здании и хранением приспособлений для употребления наркотиков.
В 2010 году она была арестована по обвинению в самовольном заселении и хранении героина.
В 2011 году ее арестовали за домогательство. Может быть, Мэгги Ли и могла предсказывать будущее, но ее экстрасенсорный дар не предупредил ее, чтобы она держалась подальше от полицейского под прикрытием в вестибюле мотеля Сидар-Рапидса. За это ей дали тридцать дней. Позднее в том же году ее снова взяли, но на этот раз отправили не в тюрьму, а в больницу, она пострадала от пребывания под открытым небом. В этой статье ее «положение» был описано как «слишком частое появление среди бездомных Айовы», из чего Уэйн понял, что она жила на улице.
— Вы хотите увидеть ее, потому что она знала, что вы приедете, и рассказала об этом моей маме, — сказал наконец Уэйн.
— Мне нужно  увидеть ее, потому что она знала, что я в дороге, и хотела причинить мне неприятности,  — сказал Мэнкс. — А если я с ней не поговорю, то не смогу быть уверен, что она снова не создаст мне проблем. Мне не в первый раз приходится иметь дело с кем-то из ее породы. Я стараюсь по возможности избегать таких людей, как она. Они всегда подобны крапиве.
— Таких людей, как она… Вы имеете в виду других библиотекарш?
Мэнкс фыркнул.
— Ты со мной хитришь. Ладно. Я рад видеть, что у тебя восстанавливается чувство юмора. Я хочу сказать, что есть другие люди, кроме меня, кто может получать доступ в тайные общие миры мысли. — Он поднял руку и постучал себя по виску, показывая, где обитает этот мир. — У меня есть «Призрак», и если я за рулем этой машины, то могу выехать на тайные дороги, которые ведут в Страну Рождества. Я знаю других, которые могут использовать свои собственные тотемы, чтобы выворачивать реальность наизнанку. Чтобы менять ее, как мягкую глину. Был такой Крэддок МакДермотт, который утверждал, что его дух пребывает в его любимом костюме. Есть Пятящийся Человек с ужасными часами, которые идут в обратном направлении. Малыш, ты не захочешь повстречаться с Пятящимся Человеком в темном переулке! Или в другом месте! Есть Двойные Узлы, которые живут на дороге и работают почти в том же направлении, что и я. Я их не трогаю, и они рады ответить мне тем же. А у нашей Мэгги Ли есть свой тотем, с помощью которого она подглядывает и вынюхивает. Вероятно, это фишки «Эрудита», о которых она упоминает. Ладно. Кажется, она очень мной интересуется. Думаю, если мы проезжаем мимо, будет только вежливо нанести ей визит. Я хотел бы встретиться с ней и посмотреть, нельзя ли излечить ее от любопытства!
Он покачал головой, а потом рассмеялся. Это его сипло-хриплое карканье было стариковским смехом. Дорога в Страну Рождества могла омолодить его тело, но ничего не могла сделать с тем, как он смеялся.
Он вел машину. Слева тянулась пунктирная желтая линия.
Наконец Мэнкс вздохнул и продолжил:
— Не скрою, Уэйн, почти все трудности, с которыми я когда-либо сталкивался, начинались с той или иной женщины. Маргарет Ли, твоя мать и моя первая жена, были слеплены из одного теста, и, видит бог, там, откуда они взялись, этого хватает. Знаешь что? Самыми счастливыми отрезками моей жизни были те, когда я был свободен от женского влияния! Когда мне не надо было приспосабливаться. Мужчины тратят большую часть своей жизни, переходя от женщины к женщине и попадая к ним в услужение. Ты не представляешь, от какой жизни я тебя спас! Мужчины не могут перестать думать о женщинах. Они вынуждены думать о женщине, а это похоже на то, как голодный думает о бифштексе с кровью. Когда ты голоден и чувствуешь запах бифштекса на гриле, тебя отвлекает это ощущение спертости в горле и ты перестаешь думать. Женщины знают об этом. Они этим пользуются. Они ставят условия, так же, как твоя мать ставит тебе условия перед выходом к обеду. Если ты не прибрался в своей комнате, не переоделся и не помыл руки, тебе нельзя садиться за обеденный стол. Большинство мужчин полагают, что они чего-то стоят, если могут выполнять условия, которые им ставит женщина. Это предоставляет им всем чувство собственной значимости. Но если убрать из картинки женщину, то мужчина может обрести внутренний покой. Когда не с кем торговаться, кроме себя самого и других мужчин, можно самого себя понять. Что всегда хорошо.
— Что же вы не развелись с первой женой? — спросил Уэйн. — Если она вам не нравилась?
— Тогда никто не разводился. Мне это даже в голову никогда не приходило. Мне приходило в голову уйти. Я даже раз или два уходил. Но возвращался.
— Почему?
— Изголодался по бифштексу.
Уэйн спросил:
— Как давно это было — когда вы в первый раз женились?
— Ты хочешь узнать, сколько мне лет?
— Да.
Мэнкс улыбнулся.
— Я так тебе скажу: на нашем первом свидании мы с Кэсси смотрели немое кино! Вот как давно это было!
— Какое кино?
— Это был фильм ужасов из Германии, хотя титры были на английском. Во время страшных кусков Кэсси прятала лицо у меня на груди. Мы пошли на просмотр вместе с ее отцом, и если бы его там не было, она, полагаю, влезла бы ко мне на колени. Ей было всего шестнадцать, этакая милочка, изящная, внимательная и скромная. Так бывает со многими женщинами. В юности они подобны драгоценным камням возможности. Трепещут, полные лихорадочной жизни и желания. Когда они становятся злобными, то это как линька у цыплят, теряющих пушок молодости ради более темных перьев. Женщины часто лишаются своей юной нежности, как ребенок лишается молочных зубов.
Уэйн кивнул и задумчиво вытянул изо рта один из своих верхних зубов. Он сунул язык в отверстие, где он был и откуда теплой струйкой текла кровь. Он чувствовал новый зуб, начинающий выступать оттуда, где был старый, хотя тот больше походил не на зуб, а на маленький рыболовный крючок.
Он положил выпавший зуб в карман шорт, к остальным. За те тридцать шесть часов, что провел в «Призраке», он потерял пять зубов. Его это не беспокоило. Он чувствовал, как появляются ряды и ряды маленьких новых зубов.
— Позже, знаешь ли, моя жена обвинила меня в том, что я вампир, точь-в-точь как ты, — сказал Мэнкс. — Сказала, что я похож на злодея из первого фильма, который мы видели вместе, из той немецкой картины. Сказала, что я высасываю жизнь из наших двух дочерей, питаясь ими. Но вот надо же, спустя столько лет мои дочери по-прежнему сильны, счастливы, молоды и полны веселья! Если бы я попытался высосать из них жизнь, думаю, у меня бы не получилось. Несколько лет моя жена делала меня таким несчастным, что я был почти готов убить ее, себя и детей, просто чтобы с этим покончить. Но теперь я могу оглянуться назад и посмеяться. Поглядеть иногда на свой номерной знак. Я взял у своей жены ужасную мысль обо мне и обратил ее в шутку. Это способ выживать! Тебе надо научиться смеяться, Уэйн. Ты должен всегда находить способы веселиться! Как по-твоему, ты сможешь это запомнить?
— Думаю, да, — сказал Уэйн.
— Это хорошо, — сказал ему Мэнкс. — Два парня едут вместе ночью! Это просто чудесно. Я не прочь сказать, что с тобой лучше, чем в обществе Бинга Партриджа. По крайней мере, ты не считаешь нужным стряпать глупые песенки из чего попало. — Пронзительным тонким голосом Мэнкс пропел: — «Люблю тебя, себя люблю, с любовью письку тереблю!»  — Он покачал головой. — У меня было много долгих поездок с Бингом, и каждая оказывалась труднее, чем предыдущая. Ты не представляешь, насколько легче ехать с кем-то, кто не всегда поет глупые песенки или задает дурацкие вопросы.
— Скоро ли мы сможем раздобыть что-нибудь съестное? — спросил Уэйн.
Мэнкс хлопнул ладонью по рулю и рассмеялся.
— По-моему, я высказался слишком рано… потому что если это не глупый вопрос, то он близок к тому, молодой господин Уэйн! Тебе обещан вкуснейший картофель фри, и, богом клянусь, ты его получишь. В прошлом веке я доставил в Страну Рождества почти две сотни детей, и еще ни один из них не помер с голода.
Закусочная с легендарным картофелем фри возникла через двадцать минут езды на запад — сооружение из хрома и стекла, установленное на парковочной площадке размером с футбольное поле, прорезанной в кукурузе. Натриевые лампы на тридцатифутовых стальных столбах освещали асфальт ярко, как днем. На стоянке было полно фур, а через витрины Уэйн видел, что возле стойки бара занят каждый табурет, словно на дворе стоял полдень, а не полночь.
Вся страна высматривала старика и ребенка в антикварном «Роллс-Ройсе» с кузовом «Призрак», но никто в закусочной не выглянул наружу и не взял их на заметку, и Уэйна это не удивляло. Он уже свыкся с тем, что эту машину можно видеть,  но не замечать . Она походила на канал телевизора, транслирующего статические помехи… все его тут же проскакивали. Мэнкс припарковался впереди, носом к зданию, и Уэйну ни разу не пришло в голову попробовать прыгать, кричать или стучать в стекло.
— Никуда не уходи, — сказал Мэнкс и подмигнул Уэйну, прежде чем выбраться из машины и направиться внутрь.
Сквозь лобовое стекло Уэйн видел, что происходит в закусочной, и следил, как Мэнкс пробирается через толпу, сгрудившуюся у передней стойки. Телевизоры над баром показывали машины, жужжавшие на гоночном треке; затем президента за трибуной, размахивающего пальцем; затем ледяную блондинку, говорившую в микрофон, стоя перед озером.
Уэйн нахмурился. Озеро выглядело знакомым. Кадр сменился, и вдруг Уэйн увидел их съемный дом на Уиннипесоки, полицейские машины, припаркованные вдоль дороги у фасада. Мэнкс в закусочной тоже смотрел телевизор, запрокинув голову, чтобы видеть.
Кадр снова сменился, и Уэйн увидел свою мать, выезжающую из каретного сарая на «Триумфе». На ней не было шлема, и волосы развевались у нее за спиной, пока она ехала прямо в камеру. Оператор не успел вовремя уйти с дороги. Мать задела его по касательной, проезжая мимо. Падающая камера дала вихрящийся вид неба, травы и гравия, прежде чем удариться оземь.
Чарли Мэнкс поспешно вышел из закусочной, сел за руль, и «NOS4A2» скользнул обратно на дорогу.
Глаза у него покрылись пленкой, а углы рта сжались в жесткой, неприятной гримасе.
— Думаю, мы не попробуем этот сладкий картофель фри, — сказал Уэйн.
Но если Чарли Мэнкс его и слышал, то не подал виду.

Дом Сна 

Она не чувствовала ушибов, ей не было больно. Боль придет позже.
Также ей не казалось, что она очнулась, что имел место единый миг, за который она пришла в сознание. Вместо этого ее части неохотно начали снова собираться в единое целое. Это была долгая, медленная работа, такая же долгая и медленная, как починка «Триумфа».
Она вспомнила о «Триумфе» даже прежде, чем вспомнила, как ее зовут.
Где-то звонил телефон. Она отчетливо слышала назойливое старомодное постукивание молоточка по колокольчику, один раз, два, три, четыре. Этот звук призывал ее вернуться в мир, но исчез, когда она поняла, что не спит.
С одной стороны лицо у нее было влажным и прохладным. Вик лежала на животе, на полу, голова была повернута в сторону, щекой в лужу. Губы были сухими и потрескавшимися, и она не могла припомнить, чтобы так сильно хотела пить. Она стала лакать воду и ощутила вкус песка и цемента, но лужа была прохладной и вкусной. Она облизывала губы, увлажняя их.
Неподалеку от ее лица лежал ботинок. Она видела черную резиновую нарезку на подошве и развязавшийся шнурок. Она уже час то видела, то переставала видеть этот ботинок, замечая его на мгновение и тут же забывая о нем, как только снова закрывала глаза.
Вик не могла сказать, где находится. Решила, что надо встать и узнать. Была большая вероятность того, что при такой попытке ее старательно собранные вместе фрагменты снова рассыплются блестящим порошком, но другого выхода она не видела. Она чувствовала, что в скором времени никто не собирается ее проведать.
Она попала в аварию. На мотоцикле? Нет, она в подвале. Она видела бетонные стены, с которых отшелушивался слой краски, показывая под собой камень. Она также улавливала слабый запах подвала, частично скрываемый другими запахами: сильной вонью горелого металла и духом фекалий, как в открытой уборной.
Она просунула под себя руки и приподнялась на колени.
Это оказалось не так больно, как она ожидала. Болело в суставах, в пояснице и в ягодицах, но это походило на боли, вызванные гриппом, а не переломами.
Когда она увидела его, то случившееся вернулось к ней все сразу, единым целым. Ее побег от озера Уиннипесоки, мост, разрушенная церковь, человек по имени Бинг, который пытался одурманить ее газом и изнасиловать.
Человек в Противогазе был разделен на две части, соединенные между собой одной толстой, как канат, кишкой. Верхняя его половина лежала в коридоре. Ноги оставались у самой двери, а ботинки были невдалеке от того места, где до недавнего времени была распластана Вик.
Металлический баллон севофлурана разлетелся вдребезги, но Бинг продолжал держать регулятор давления, прикрепленный сверху, и к нему прилегала часть баллона… шлемовидный купол из скрученных металлических шипов. От Бинга пахло как от разорвавшегося септического бака — вероятно, потому, что, по сути, разорвался его внутренний септический бак. Она ощущала запах его кишок.
Комната выглядела перекошенной, насильственно искривленной. Вик почувствовала головокружение, оглядывая все это, словно слишком быстро поднялась с земли. Койка перевернулась, так что она видела ее нижнюю сторону, пружины и ножки. Раковина отошла от стены и висела над полом под углом в 45 градусов, поддерживаемая только парой труб, которые вырвались из скоб. Из треснувшего шва пузырилась вода, растекаясь лужей по полу. Вик подумала, что если бы продремала дольше, то с большой вероятностью могла бы утонуть.
Чтобы подняться на ноги, потребовалось кое-что сделать. Левая нога никак не хотела разгибаться, а когда это произошло, она почувствовала укол такой сильной боли, что это заставило ее сделать резкий вдох сквозь стиснутые зубы. Коленная чашечка была в кровоподтеках зеленого и синего оттенков. Вик не осмеливалась переносить на нее большой вес, подозревая, что она подогнется под сколько-нибудь существенным давлением.
Вик в последний раз окинула взглядом эту комнату — посетительница неряшливой выставки в некоем музее страдания. Нет, больше здесь осматривать нечего. Пройдемте дальше, уважаемые. В соседней комнате у нас для обозрения есть несколько потрясающих экспонатов.
Она ступила между ног Человека в Противогазе, а затем перешагнула через него, стараясь не задеть ногой за низкую кишечную растяжку. Зрелище это было настолько нереально, что ее даже не затошнило.
Вик старательно обогнула верхнюю половину его тела. Она не хотела смотреть ему в лицо и направляла глаза в сторону, пока не миновала его. Но, не пройдя и двух шагов в том направлении, откуда пришла, она не смогла удержаться и глянула через плечо.
Его голова была повернута в сторону. Прозрачные смотровые стекла открывали неподвижные, потрясенные глаза. Респиратор вбило ему в открытый рот кляпом из расплавленного черного пластика и обугленного волокна.
Она пошла по коридору. Это было как пересекать палубу судна, начинающего переворачиваться. Ее все время сносило вправо, и она держалась за стену, чтобы не упасть. Однако в самом коридоре все было в порядке. Вик сама была лодкой, подвергавшейся опасности опрокинуться, опуститься в крутящуюся темноту. Один раз она забыла об осторожной ходьбе и перенесла свой вес на левую ногу. Колено немедленно подогнулось, и она выбросила руку, чтобы ухватиться за что-нибудь. Ее пальцы сомкнулись на груди Иисуса Христа, чье лицо с одной стороны было обуглено и пузырилось. Бюст стоял на книжной полке, забитой порнографией. Иисус непристойно улыбнулся ей, а когда она убрала руку, ту покрывали пятна сажи. БОГ СГОРЕЛ ЗАЖИВО, ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ДЬЯВОЛЫ.
Ей нельзя было снова забывать о левой ноге. В голову пришла какая-то случайная, не совсем даже понятная мысль: «Слава Богу, что это британский байк». 
У основания лестницы она споткнулась о кучу мешков для мусора, обернутую пластиковой пленкой тяжесть, ее повело вперед, и она упала на эту кучу… во второй раз. Она уже приземлялась на эту же массу мешков для мусора, когда Человек в Противогазе сбил ее с лестницы; они смягчили ее падение и, вполне вероятно, спасли ее, не позволив свернуть шею или пробить череп.
Куча была холодной и тяжелой, но не совсем жесткой. Вик поняла, что было под пластиком, поняла это по резко выступающему краю бедра и плоской груди. Она ничего не хотела ни видеть, ни знать, но руки все равно срывали пластик. Труп был облачен в саван из пакета компании «Глэд», плотно закрытый клейкой лентой.
Запах, хлынувший наружу, не был запахом разложения, но был в нескольких отношениях хуже: приторным ароматом пряников. Человек под пленкой был стройным и, вероятно, когда-то привлекательным. Он не столько разложился, сколько мумифицировался, кожа у него сморщилась и пожелтела, глаза опустились в глазницы. Губы были приоткрыты, словно он умер посреди крика, хотя, возможно, это произошло из-за того, что его плоть ссохлась и стянулась, обнажив зубы.
Вик выдохнула; это прозвучало странно похоже на рыдание. Она коснулась холодного лица человека.
— Мне очень жаль, — сказала Вик мертвецу.
Она не могла с этим бороться, ей нужно было поплакать. Ее никто никогда не назвал бы плаксой, но в некоторых случаях слезы для нее были единственной разумной реакцией. Слезы были своеобразной роскошью; мертвые не чувствовали потери и ни о ком и ни о чем не плакали.
Вик снова погладила щеку мертвого и коснулась большим пальцем его губ, когда и заметила лист бумаги, скомканный и сунутый в рот.
Мертвец смотрел на нее умоляюще.
Вик сказала: «Ладно, друг», — и вытащила бумагу изо рта мертвеца. Она сделала это безо всякой брезгливости. Покойник столкнулся здесь с плохим концом, столкнулся с ним в одиночку, был использован, изувечен и выброшен. Что бы ни собирался сказать этот мертвец, Вик хотела его выслушать, пусть даже она пришла сюда слишком поздно, чтобы хоть чем-то помочь.
Записка была написана расплывающимся карандашом и дрожащей рукой. Клочок бумаги был оторван от рождественской упаковки.

Голова достаточно ясная, чтобы писать. Впервые за многие дни. Главное: 
Я Натан Деметр из Браденбурга, Кентукки 
Удерживался Бингом Партриджем 
Он работает на человека по имени Менкс 
У меня есть дочь, Мишель, красивая и добрая. Слава богу, что машина забрала меня, а не ее. Пусть обязательно прочтет следующее: 
Я люблю тебя, девочка. Он не может причинить мне слишком сильную боль, потому что, закрывая глаза, я вижу тебя. 
Плакать нормально, но не отказывайся от смеха. 
Не отказывайся от счастья. 
Тебе нужно и то и другое. У меня было и то и другое. 
Люблю тебя, малышка, — твой отец 

Вик прочла это раз, сидя возле мертвеца, затем второй раз, сидя на нижней ступени лестницы. Она старалась не ронять на бумагу слезы.
Через некоторое время она вытерла лицо тыльными сторонами рук. Посмотрела вверх по лестнице. Мысль о том, как она по ней спустилась, вызвала краткое, но сильное головокружение. Ее поражало, что она свалилась с нее и осталась жива. Спустилась она гораздо быстрее, чем собиралась подниматься. Левое колено теперь яростно пульсировало — уколы белой боли выстреливали из него в такт ее сердцебиению.
Она думала, что может подниматься сколь угодно долго, но на полпути к верху телефон зазвонил снова. Вик помешкала, прислушиваясь к настойчивому лязгу молоточка по колокольчику. Потом стала подпрыгивать, вцепившись в перила и едва касаясь левой ногой пола. «Я маленькая девочка в пальтишке голубом, я прыгаю, как белочка, вперед, назад, кругом»,  — пел писклявый девчачий голосок у нее в голове, исполняя песенку, сопровождавшую игру в «классики», о которой Вик не вспоминала десятилетиями.
Она достигла верхней ступеньки и прошла через дверь в ослепительный, подавляющий солнечный свет. Мир был настолько ярким, что это ее одурманивало. Телефон зазвонил снова, заливаясь в третий или четвертый раз. Кто бы там ни звонил, скоро он повесит трубку.
Вик нашарила черный телефон, висевший на стене сразу справа от двери в подвал. Левой рукой она взялась за дверную раму, едва заметив, что все еще держит записку от Натана Деметра. Она поднесла трубку к уху.
— Господи, Бинг, — сказал Чарли Мэнкс. — Где ты был? Я все звонил и звонил. Уже начал беспокоиться, не совершил ли ты что-нибудь опрометчивое. Если ты не едешь со мной, то это, знаешь ли, еще не конец света. Все может измениться, а ты тем временем мог бы сделать для меня много вещей. Для начала можешь сообщить мне последние новости о нашей доброй подруге мисс МакКуин. Я недавно слышал репортаж о том, что она оставила свой маленький домик в Нью-Гемпшире и исчезла. Не было ли от нее какой-нибудь весточки? Чего, по-твоему, она добивается?
Вик глотнула воздуху, медленно выдохнула.
— Ох, да чем только она ни занимается, — сказала Вик. — Совсем недавно помогала Бингу ремонтировать его подвал. Мне показалось, что там внизу нужно добавить какого-нибудь цвета, поэтому я выкрасила стены этим ублюдком.

* * *

Мэнкс молчал так долго, что Вик начала думать, не повесил ли он трубку. Она уже собиралась окликнуть его и выяснить, по-прежнему ли он на линии, когда он снова заговорил.
— Боже мой, — сказал он — Вы хотите сказать, что бедный Бинг мертв? Мне жаль это слышать. Мы с ним расстались при неблагоприятных обстоятельствах. Теперь мне от этого нехорошо. Он во многом был ребенком. Полагаю, он совершал что-то ужасное, но его нельзя в этом винить! Он просто ничего не понимал!
— Хватит о нем. Слушайте меня. Я хочу вернуть своего сына и еду за ним, Мэнкс. Я еду, а вам не следует быть рядом с ним, когда я его найду. Остановитесь. Где бы вы ни были, остановитесь. Отпустите мальчика на обочину, целого и невредимого. Скажите ему, чтобы ждал меня там, что он и оглянуться не успеет, как мама за ним приедет. Сделайте это, и вам не придется беспокоиться о том, что я вас ищу. Я позволю вам ускользнуть. Будем считать это сделкой. — Она не знала, всерьез ли говорит об этом, но предложение звучало неплохо.
— Как вы добрались до Бинга Партриджа, Виктория? Вот что я хочу знать. Это было как в Колорадо? Вы попали туда по своему мосту?
— Уэйн цел? С ним все в порядке? Я хочу с ним поговорить. Передайте ему трубку.
— Люди в аду хотят ледяной воды. Ответьте на мои вопросы, и мы посмотрим, стану ли я отвечать на ваши. Расскажите, как вы добрались до Бинга, а я подумаю, что могу для вас сделать.
Вик било яростной дрожью — у нее начинался шок.
— Сначала скажите, жив ли он. Да поможет вам бог, если нет. Если он не жив, Мэнкс, если не жив, то все, что я сделала с Бингом, ничто по сравнению с тем, что я сделаю с вами.
— С ним все хорошо. Он просто солнечный лучик! Услышали, и это все, что вы пока услышите. Расскажите, как вы добрались до Бинга. На мотоцикле? В Колорадо был велосипед. Но, полагаю, теперь у вас новый агрегат. И что, он доставляет вас к вашему мосту? Ответите, и я дам вам с ним поговорить.
Она пыталась решить, что сказать, но на ум не шла никакая выдумка, и она не была уверена, изменится ли хоть что-нибудь, если он узнает.
— Да. Я переехала через мост, и он доставил меня сюда.
— Так, — сказал Мэнкс. — Значит, раздобыли себе хитрый набор колес. Байк с дополнительной передачей, верно? Только он не доставил вас ко мне . Он доставил вас в Дом Сна. А для этого, думаю, есть причина. У меня самого есть машина с дополнительными передачами, и я кое-что знаю о том, как они работают. У таких штуковин есть свои причуды. — Он помолчал, потом сказал: — Значит, говорите, чтобы я остановился и высадил вашего сына на обочине. Что он и оглянуться не успеет, как вы там появитесь. Это потому, что мост может доставить вас только к фиксированной точке, да? Это имело бы смысл. Это, в конце концов, мост . Оба его конца должны на что-то опираться, пусть даже просто на две неподвижные идеи.
— Мой сын, — сказала она. — Мой сын. — Я хочу услышать его голос. Вы обещали.
— Все по-честному, — сказал Чарли Мэнкс. — Вот он, Вик. Вот сам этот маленький мужчина.

Фейерверки «Стреляй в Луну», штат Иллинойс 

Вскоре после полудня мистер Мэнкс, поднимая яркую пыль, свернул «Призрак» с дороги, направив его в палисадник лавки фейерверков. Это заведение рекламировалось вывеской, изображавшей разбухшую и разъяренную Луну с ракетой, угодившей ей в глаз, из которого лилась огненная кровь. Уэйн рассмеялся от одного ее вида, рассмеялся и стиснул в руке свою лунную игрушку.
Лавка представляла собой одно длинное здание с деревянным столбом у фасада для привязи лошадей. До Уэйна дошло, что они продвинулись обратно на запад, где он прожил большую часть своей жизни. Иногда на севере встречались заведения со столбами для привязи у фасада, если хозяева хотели, чтобы они выглядели по-деревенски, но на западе рядом с такими столбами иногда видны были кучи сухого навоза, из чего и можно было понять, что ты вернулся в страну ковбоев. Хотя теперь многие ковбои ездят на вездеходах и слушают Эминема.
— В Стране Рождества есть лошади? — спросил Уэйн.
— Олени, — сказал Мэнкс. — Ручные белые олени.
— На них можно кататься?
— Их можно кормить прямо из рук!
— Что они едят?
— Все, что им предложишь. Сено. Сахар. Яблоки. В еде они не привередливы.
— И сплошь белые?
— Да. Их не очень часто видно, потому что трудно различить их на снегу. В Стране Рождества всегда лежит снег.
— Мы сможем их раскрасить! — воскликнул Уэйн, возбужденный этой мыслью. — Тогда их будет легче увидеть. — В последнее время у него появлялось много интересных мыслей.
— Да, — сказал Мэнкс. — Звучит забавно.
— Раскрасить их красной краской. Красные олени. Как пожарные машины.
— Будут очень празднично выглядеть.
Уэйн улыбнулся при мысли об этом, о том, как ручной олень терпеливо стоит на месте, пока он водит по нему валиком, покрывая его красной краской, яркой, как леденцовое яблоко. Он провел языком по своим колючим новым зубам, обдумывая разные возможности. Решил, что когда доберется в Страну Рождества, то просверлит в своих старых зубах отверстия, проденет через них нитку и будет носить их как ожерелье.
Мэнкс наклонился к бардачку, открыл его и вытащил телефон Уэйна. Он все утро то доставал его, то убирал. Звонил он, Уэйн это знал, Бингу Партриджу, не получая ответа. Сообщений мистер Мэнкс ни разу не оставлял.
Уэйн выглянул в окно. Из лавки фейерверков выходил мужчина с сумкой в руке. Он держал за руку девочку-блондинку, шедшую вприпрыжку рядом с ним. Забавно было бы раскрасить девочку ярко-красной краской. Снять с нее одежду, придавить к земле и раскрасить ее извивающееся тугое тельце. Окрасить ее целиком. Чтобы правильно ее окрасить, пришлось бы сбрить с нее все волосы. Уэйн прикидывал, что можно сделать с полным пакетом светлых волос. Непременно должно быть что-то забавное, что можно было бы из них сделать.
— Господи, Бинг, — сказал мистер Мэнкс. — Где ты был? — Он открыл дверцу, выбрался из машины и стоял на парковке.
Девочка и ее отец уселись в свой пикап, и грузовик покатил задним ходом по гравию. Уэйн помахал рукой. Девочка увидела его и помахала в ответ. Ничего себе, какие у нее классные волосы. Изо всех этих гладких золотых волос можно было бы сделать веревку длиной в четыре фута. Можно было бы сделать шелковистую золотую петлю и повесить ее на ней. Небывалая мысль! Уэйн задумался, был ли кто-нибудь когда-нибудь повешен на собственных волосах.
Мэнкс какое-то время провел на стоянке, разговаривая по телефону. Он расхаживал туда-сюда, и его ботинки поднимали в белой пыли меловые облака.
В дверце позади сиденья водителя подпрыгнула кнопка блокировки. Мэнкс открыл дверь и наклонился внутрь.
— Уэйн? Помнишь, вчера я сказал, что если ты будешь хорошо себя вести, то сможешь поговорить со своей матерью? Я не хотел бы, чтобы ты думал, будто Чарли Мэнкс не умеет держать слово! Вот она. Она хотела бы услышать, как ты поживаешь.
Уэйн взял телефон.
— Мама? — сказал он. — Мама, это я. Как дела?
Сначала были шипение и треск, а потом он услышал голос матери, задыхающийся от волнения:
— Уэйн.
— Я здесь. Ты меня слышишь?
— Уэйн, — снова сказала она. — Уэйн . Ты в порядке?
— Да! — сказал он. — Мы остановились купить фейерверки. Мистер Мэнкс купит мне бенгальские огни и, может, бутылочную ракету. С тобой все в порядке? Ты говоришь, как будто плачешь.
— Я скучаю по тебе. Маме нужно вернуть тебя, Уэйн. Мне нужно тебя вернуть, и я еду к тебе.
— А. Хорошо, — сказал он. — А у меня зуб выпал. Вообще-то несколько  зубов! Мама, я люблю тебя! Все хорошо. Я в порядке. Мы веселимся!
— Уэйн. Ты не  в порядке. Он что-то с тобой делает. Забирается тебе в голову. Ты должен ему помешать. Должен бороться с ним. Он нехороший человек.
Уэйн почувствовал нервное трепетание у себя в животе. Он провел языком по своим новым, колючим, похожим на крючки зубам.
— Он покупает мне фейерверки, — угрюмо сказал он. Он все утро думал о фейерверках, о том, как будет пробивать ракетами отверстия в ночи, поджигать небо. Он хотел бы, чтобы можно было зажигать облака. Вот это было бы зрелище! Горящие плоты облаков, падающие с неба, извергающие при снижении столбы черного дыма.
— Он убил Хупера, Уэйн, — сказала она, и это было подобно удару в лицо. Уэйн вздрогнул. — Хупер погиб, сражаясь за тебя. Ты  должен сражаться.
Хупер. У него было такое чувство, словно он долгие годы не думал о Хупере. Но теперь он его вспомнил, его большие, печальные и искательные глаза, выглядывающие из седой, как у йети, морды. Уэйн вспомнил его тяжелое дыхание, теплый шелковистый мех, глупую веселость… и то, как он умер. Он вгрызся в лодыжку Человека в Противогазе, а потом мистер Мэнкс… потом мистер Мэнкс…
— Мама, — сказал он вдруг. — По-моему, я заболел, мама. По-моему, внутри я весь отравлен.
— Ой, малыш, — сказала она, снова заплакав. — Малыш, ты только держись. Держись себя самого . Я еду.
У Уэйна появилась резь в глазах, и мир на мгновение размылся и раздвоился. Его удивило, что он едва не плакал. В конце концов, он не чувствовал настоящей грусти, это, скорее, было воспоминанием о грусти.
«Скажи ей что-нибудь, что могло бы ей пригодиться , — подумал он. Потом снова подумал то же самое, но на этот раз медленно и задом наперед: — Пригодиться. Нибудь-что. Скажи».  
— Я видел бабушку Линди, — выпалил он вдруг. — Во сне. Она говорила запутанно, но пыталась сказать что-то о том, как с ним бороться. Только это трудно. Все равно что пытаться поднять булыжник ложкой.
— Что бы она ни говорила, просто делай это, — сказала мать. — Старайся.
— Да. Да, я постараюсь. Мама. Мама, кое-что еще, — сказал он, из-за внезапной срочности начиная тараторить. — Он везет нас повидаться с…
Но Мэнкс просунул руку в задний отсек машины и выхватил телефон у него из руки. Его длинное, тощее лицо пылало, и Уэйну показалось, что он видит в его глазах досаду, будто тот потерял карты, с которыми рассчитывал выиграть.
— Ладно, хватит болтовни, — сказал мистер Мэнкс веселым голосом, который не соответствовал мрачному полыханию в его глазах, и захлопнул дверцу перед лицом Уэйна.
Как только дверь закрылась, словно бы прекратилась подача электрического тока. Уэйн повалился на кожаные подушки, чувствуя усталость, шея у него ныла, в висках стучало. Он понял, что обеспокоен. Голос матери, ее плач, воспоминания об укусе и гибели Хупера растревожили его так сильно, что у него расстроился живот.
«Я отравлен,  — думал он. — Отравлен я» . Он коснулся своего переднего кармана, нащупав комок, составленный из всех зубов, которые выпали, и подумал о радиационном отравлении. «Я подвергаюсь облучению», —  подумал он вслед за этим. «Облучение» было забавным словом, словом, вызывавшим в памяти гигантских муравьев из черно-белых фильмов, тех, которые он привык смотреть с отцом.
Он стал прикидывать, что произошло бы с муравьями в микроволновой печи. Предположил, что они бы просто изжарились, казалось невероятным, что они будут расти. Но как можно узнать, не попробовав! Он поглаживал лунный полумесяц, представляя себе муравьев, лопающихся, как попкорн. На задворках сознания присутствовала смутная мысль — насчет того, чтобы думать  задом наперед, — но он не мог ее удержать. Она не была забавной .
К тому времени, когда Мэнкс вернулся в машину, Уэйн снова улыбался. Он не знал, как долго это продолжалось, но Мэнкс закончил разговор по телефону и сходил в лавку фейерверков «СТРЕЛЯЙ В ЛУНУ». У него был узкий коричневый бумажный пакет, из которого торчала длинная зеленая трубка в целлофановом пакете. Этикетка на трубке сообщала, что это ЛАВИНА ЗВЕЗД — ПРЕКРАСНОЕ ОКОНЧАНИЕ ПРЕКРАСНОЙ НОЧИ!
Мэнкс, глаза у которого слегка выпучивались, а губы растягивались в разочарованной гримасе, посмотрел поверх переднего сиденья на Уэйна.
— Я купил тебе бенгальские огни и ракету, — сказал Мэнкс. — Воспользуемся ли мы ими, это уже другой вопрос. Я уверен, что ты готов был сказать своей матери, что едем к мисс Мэгги Ли. Это испортило бы мне все удовольствие. Не знаю, почему я должен съезжать с дороги, чтобы обеспечить тебя забавами, когда ты, кажется, настроен отказывать мне в моих маленьких радостях.
— У меня ужасно болит голова, — сказал Уэйн.
Мэнкс яростно потряс головой, захлопнул дверцу и сорвался с пыльной стоянки, выбросив облако бурого дыма. Он был в плохом настроении на протяжении двух или трех миль, но невдалеке от границы Айовы жирный ежик пытался проковылять через дорогу, и «Призрак» ударил его с громким стуком. Звук был настолько громким и неожиданным, что Уэйн не удержался и разразился смехом. Мэнкс оглянулся, одарил его теплой, полной зависти улыбкой, включил радио, и оба они начали подпевать песне «О малый город Вифлеем», и все стало намного лучше.

Дом Сна 

— Мама, мама, кое-что еще, он везет нас повидаться с… — сказал Уэйн, но за этим последовал грохот, дребезг и громкий стук захлопываемой дверцы.
— Ладно, хватит болтовни, — сказал Мэнкс своим радостным голосом карнавального затейника. — Милый малыш в последнее время многое пережил. Не хотел бы я, чтобы он надорвался!
У Вик полились слезы. Она уперлась кулаком в кухонный стол и покачивалась, плача в трубку.
Ребенок, которого она слышала на другом конце линии, говорил голосом Уэйна… но это был не Уэйн. Не вполне. В нем была дремотная, ошалелая отстраненность — не только от ситуации, но и от серьезного, самодостаточного ребенка, которым он всегда был. Лишь напоследок он походил на самого себя — после того как она напомнила ему о Хупере. Тогда он на мгновение показался смущенным и испуганным, но был самим собой. Говорил он как одурманенный наркотиками, как человек, только что начавший приходить в себя от глубокого наркоза.
Эта машина его в некотором роде анестезировала . Анестезировала, тем временем выкачивая из него необходимые личностные свойства, его Уэйность, оставляя лишь счастливую бездумную вещь . Вампира, догадалась она, вроде Брэда МакКоли, холодного маленького мальчика, который пытался убить ее в коттедже возле Ганбаррела сколько-то лет назад. Здесь нащупывалась линия рассуждений, которой она не смела следовать, от которой ей надо было отвернуться, иначе она завопила бы.
— С вами все в порядке, Виктория? Мне перезвонить в другое время?
— Вы убиваете его, — сказала она. — Он умирает.
— Он никогда не был более живым! Он хороший мальчик. Мы ладим, как Буч и Сандэнс! Я хорошо с ним обращаюсь, можете мне поверить. Собственно, я же обещал вам, что не причиню ему вреда. Я никогда не делал больно ни одному ребенку. О чем никто не знает после всей той лжи, что вы обо мне наговорили. Всю свою жизнь я посвятил служению детям, но вы были рады рассказывать всем, какой я небывалый педофил. Я был бы в своем праве, знаете ли, если бы проделывал с вашим сыном всякие ужасные вещи. Я бы только воплотил в жизнь все те небылицы, что вы обо мне наплели. Терпеть не могу отставать от мифа. Но во мне нет никакой злобы по отношению детям. — Он помолчал, потом добавил: — Со взрослыми, однако, все совсем по-другому.
— Отпустите его. Пожалуйста, отпустите его. Дело не в нем. Сами знаете, что он ни при чем. Вы хотите поквитаться со мной. Я понимаю. Припаркуйтесь где-нибудь. Просто припаркуйтесь и подождите. Я воспользуюсь своим мостом. Я найду вас. Мы сможем совершить обмен. Вы отпустите его из машины, а я в нее сяду, и делайте со мной что угодно.
— Вам придется многое загладить. Вы объявили всему миру, что я вас изнасиловал. Мне дурно, когда меня обвиняют в чем-то, чего я никогда не имел удовольствия попробовать.
— Вы этого хотите? Это бы вас обрадовало?
— Если бы я вас изнасиловал? Боже мой, нет! Во мне просто говорит раздражение. Я не понимаю такой развращенности. Знаю, многие женщины обожают, когда их шлепают по заду во время полового акта и всячески обзывают, но это всего лишь забава. Взять женщину против ее воли? Мне это не по душе! Вы можете не поверить, но у меня самого есть дочери. Но вот что я вам скажу: иногда я думаю, что у нас с вами просто не заладилось! Я сожалею об этом. У нас никогда не было возможности узнать друг друга получше. Бьюсь об заклад, я бы вам понравился, если бы мы встретились при других обстоятельствах!
— Черта с два, — сказала она.
— Это не так уж невероятно! Я дважды был женат и редко оставался без женского общества. Каждая находила что-то,  что было ей по душе.
— Куда вы гнете? Хотите долбаного свидания? 
Он присвистнул.
— Ну и язык! От ваших слов и грузчик покраснел бы! Учитывая, как прошло ваше первое свидание с Бингом Партриджем, я полагаю, что для моего здоровья в долгосрочной перспективе будет лучше, если мы согласимся просто на разговор. Подумайте, наши первые две встречи не были особо романтичны. Мужчине трудно с вами, Виктория. — Он снова засмеялся. — Вы меня резали, лгали обо мне и отправили меня в тюрьму. Вы хуже моей первой жены. И все же… у вас есть то, что заставляет мужчину возвращаться снова и снова! Вы умеете заставить парня задуматься!
— Я дам вам пищу для размышлений. Задумайтесь вот о чем. Вы не можете ездить вечно. Рано или поздно вам придется съехать на обочину. Рано или поздно вы остановитесь где-нибудь, чтобы сомкнуть на какое-то время глаза. А когда вы их откроете, я буду там. Ваш друг Бинг легко отделался, Чарли. Я подлая вырожденная сука, и я сожгу вас к черту в вашей машине и заберу своего сына.
— Я уверен, что вы попытаетесь,  Виктория, — сказал он. — Но не задумывались ли вы, что будете делать, если наконец нас догоните, а он не захочет  к вам идти?
Телефон умолк.

* * *

Когда Мэнкс дай отбой, Вик согнулась, задыхаясь, словно только что закончила долгую и яростную гонку. Ее плач был злобным, таким же физически трудным и изнурительным, как рвота. В сердце у нее был порыв схватить трубку и колотить ею о стену, но более холодная ее часть удерживала руку от этого.
«Если сходишь с ума,  — услышала она голос отца, — то обрати это себе во благо». 
Говорил ли он когда-нибудь на самом деле что-то подобное? Она не знала, знала только, что слышала его голос у себя в голове.
Когда она перестала плакать, глаза у нее были воспалены, а лицо горело. Направившись к раковине, она почувствовала, как что-то дернуло ее за руку, и обнаружила, что все еще держит трубку, прикрепленную к настенному телефону длинным черным шнуром, закрученным спиралью.
Вик вернулась, повесила ее на рычаг, потом постояла, глядя на диск набора. Она ощущала опустошенность и боль, но теперь, когда истерика миновала, она также чувствовала, впервые за эти дни, своеобразный покой, очень похожий на тот, что испытывала, когда набрасывала какую-нибудь из картинок «ПоискоВика».
Были люди, которым можно было позвонить. Было из чего выбирать.
В головоломках «ПоискоВика» всегда было много отвлекающей визуальной информации, много шума.  Кульминация первой книги наступала внутри инопланетного космического корабля. ПоискоВик должен был пробраться через поперечное сечение звездолета, нажимая по пути на разные самоуничтожающиеся переключатели, и наконец достигнуть спасательной капсулы. Между ним и свободой были лазеры, запертые двери, отсеки с повышенной радиацией и злобные инопланетяне, похожие на большие кубы кокосового желе. Взрослым это давалось труднее, чем детям, и Вик постепенно поняла, что дело было в том, что взрослые всегда пытались увидеть свой путь до конца, а это было невозможно из-за чрезмерного обилия информации. Там было слишком много, на что смотреть, слишком много, о чем думать. Дети, однако, не стояли в стороне от головоломки и не смотрели на все разом. Они притворялись, что они и были ПоискоВиком, героем рассказа, находились внутри самой головоломки и смотрели лишь на то немногое, что мог видеть он сам  на каждом этапе своего пути. Разница между детством и взрослой жизнью, убедилась Вик, состоит в разнице между воображением и отстранением. Меняя одно на другое, заблуждаешься.
Вик видела — уже, — что ей на самом деле вовсе не нужно искать Мэнкса. Это было так же безнадежно, как пытаться попасть в одну летящую стрелу другой. Он думал — она позволила  ему так думать, — что она попытается догнать  его с помощью своего моста. Но ей не нужно этого делать. Она знала, куда он направляется. Куда он должен  попасть. Она могла направиться туда в какое угодно время.
Но это означало бы забегать вперед. До Страны Рождества было еще очень далеко, как в прямом, так и переносном смысле.
Ей нужно было приготовиться драться, когда она снова увидит Мэнкса. Она думала, что дело дойдет до его убийства, и ей требовалось узнать, как это сделать. Более того: стоял вопрос о Уэйне. Ей нужно было знать, останется ли Уэйн самим собой к тому времени, когда доберется до Страны Рождества, и носит ли то, что с ним происходит, обратимый характер.
Вик знала, кто мог бы рассказать ей о Уэйне, знала и того, кто мог бы сказать ей, как сражаться. Того, кто даже мог бы добыть оружие, которое понадобится ей, чтобы угрожать тому единственному, о чем Мэнкс явно заботится. Но оба эти человека пока тоже пребывали в будущем. Она увидит каждого из них по очереди. Скоро.
Прежде всего, однако, имелась девушка по имени Мишель Деметр, потерявшая отца, которой надо было узнать, что с ним случилось. Она уже достаточно долго остается в неведении.
Вик оценила взглядом, под каким углом падает свет из окна кухни, и решила, что время близится к вечеру. Небо было синим куполом, грозу, накатывавшуюся сюда, когда она прибыла, должно быть, унесло ветром. Если кто-то слышал, как взорвался баллон севофлурана, разделив Бинга Партриджа на две части, то, скорее всего, принял это за простой раскат грома. Она предположила, что пробыла без сознания часа три или, может, четыре. Взглянула на стопку конвертов на кухонном столе. Почта Человека в Противогазе доставлялась по адресу:

БИНГ ПАРТРИДЖ
25 БЛОХ-ЛЕЙН
ШУГАРКРИК, ШТАТ ПЕНСИЛЬВАНИЯ

Это будет трудно объяснить. Четыре часа — слишком мало, чтобы добраться из Нью-Гемпшира до Пенсильвании, даже выжимая газ до упора. Потом ей пришло в голову, что ей и не нужно это объяснять. Об объяснениях пусть беспокоятся другие.
Она набрала номер, который помнила наизусть.
— Да? — сказал Лу.
Она не была уверена, что ответит Лу, — думала, это будет Хаттер. Или, может, другой, уродливый коп с кустистыми белыми бровями, Долтри. Она могла сказать ему, где найти его зажигалку.
Звук голоса Лу заставил ее почувствовать себя чуточку слабой, на мгновение лишил ее уверенности. Ей казалось, что она никогда не любила его так, как он заслуживал, — и что он всегда любил ее больше, чем заслуживала она.
— Это я, — сказала она. — Они слушают?
— А, черт, Вик, — сказал Лу. — А как ты думаешь?
— Я здесь, Вик, — сказала Табита Хаттер, подключаясь к линии и к разговору. — Вы расстроили здесь целую кучу народу. Хотите поговорить о том, почему вы сбежали?
— Я поехала за своим ребенком.
— Я знаю, что есть вещи, о которых вы мне не рассказали. Может быть, боялись  рассказать мне о них. Но мне нужно услышать о них, Вик. Чем бы вы ни занимались последние двадцать четыре часа, вы, я уверена, думаете, что должны  были этим заняться. Я уверена, что вы считаете это правильным…
— Двадцать четыре часа? Что вы имеете в виду… двадцать четыре часа?
— Вот так долго мы вас искали. Черт знает что за исчезновение. Нам надо когда-нибудь поговорить, как вам это удалось. Почему бы вам не сказать мне, где…
— Прошло двадцать четыре часа?  — Вик снова заплакала. Мысль, что она потеряла целые сутки, казалась по-своему столь же невероятной, как машина, работающая на человеческих душах вместо неэтилированного бензина.
— Вик, оставайтесь, пожалуйста, там, где вы находитесь, — спокойно и терпеливо сказала Хаттер.
— Я не могу.
— Вы должны…
— Нет. Замолчите. Просто слушайте. Вам нужно найти девушку по имени Мишель Деметр. Она живет в Бранденбурге, Кентукки. Ее отец пропал без вести в конце мая, и она, наверное, сошла с ума от беспокойства. Он здесь. На первом этаже. В подвале. Он мертв. Уже несколько дней, по-моему. Вы поняли?
— Да, я…
— Черт побери, отнеситесь вы к нему по-человечески. Не надо просто засовывать его в ящик в каком-нибудь долбаном морге. Попросите кого-нибудь посидеть с ним, пока не появится его дочь. Он и так долго пробыл один.
— Что с ним случилось?
— Он был убит человеком по имени Бинг Партридж. Бинг — это тот тип в противогазе, который стрелял в меня. Тип, которого, по-вашему, никогда не существовало. Он работал с Мэнксом. Думаю, они долгое время провели вместе.
— Вик. Чарли Мэнкс мертв.
— Нет, это не так. Его видела не только я, но и Натан Деметр. Деметр подтвердит мои слова.
— Вик, — сказала Табита. — Вы только что сказали мне, что Натан Деметр мертв, как же он подтвердит ваши слова? Пожалуйста, успокойтесь. Вы через многое прошли. Думаю, у вас возник…
— Никакого чертова разрыва с реальностью у меня не возникло. Я не вела воображаемые разговоры с мертвецом. Деметр оставил записку, понятно? Записку, в которой упомянут Мэнкс. Лу! Лу, ты еще на линии?
— Да, Вик. Я здесь. Ты в порядке?
— Лу, я сегодня говорила с Уэйном. Он жив. Он еще жив, и я собираюсь его вернуть.
— О господи, — сказал он, и голос у него сделался грубым, и она поняла, что он старается не заплакать. — О господи. Что он сказал?
— Он не пострадал, — сказала она.
— Виктория, — сказала Табита Хаттер. — Когда вы…
— Подождите! — крикнул Лу. — Вик, чуня. Не делай это одна. Тебе нельзя на этот мост в одиночку.
Вик приготовилась, словно целились из винтовки в далекую цель, и сказала со всем спокойствием и ясностью, на которые была способна:
— Слушай меня, Лу. Мне надо сделать одну остановку, а потом я поеду к тому, кто сможет предоставить мне АНФО. С помощью нужной АНФО я смогу стереть мир Мэнкса с лица земли.
— Что за инфа? — сказала Табита Хаттер. — Виктория, Лу прав. Вы не можете справиться с этим самостоятельно. Приезжайте. Приезжайте и поговорите с нами. С кем вы собираетесь встретиться? Какая вам нужна информация?
Голос у Лу был медленным и срывался от волнения:
— Выбирайся оттуда, Вик. Перетирать навоз будем с тобой в другой раз. Они идут за тобой. Выбирайся и поезжай, сделай, что нужно сделать.
— Мистер Кармоди? — сказала Табита. В ее голосе внезапно возникла нотка напряженности. — Мистер Кармоди? 
— Все, Лу. Я люблю тебя.
— Я тебя тоже, — сказал он. Он словно задыхался от волнения, едва сдерживался.
Она осторожно повесила трубку.
Она решила, что он понял, о чем она ему говорила. Он сказал: «Перетирать навоз будем с тобой в другой раз», —  и эта фраза была почти понятна в контексте. Почти, но не совсем. В ней был второй смысл, но никто, кроме Вик, не смог бы его обнаружить. Навоз — основной компонент АНФО, субстанции, с помощью которой ее отец десятилетиями взрывал скальные шельфы.
Прихрамывая на левую ногу, она добралась до раковины, пустила холодную воду и плеснула ею себе на лицо и руки. Кровь и грязь закружили у стока красивыми розовыми завитками. Частицы Человека в Противогазе покрывали Вик повсюду, капли разжиженного Бинга измазали ее футболку, забрызгали ей все руки и, вероятно, волосы. Вдалеке она услышала вой полицейской сирены. Ей пришло в голову, что надо было принять душ, прежде чем звонить Лу. Или обшарить дом в поисках пистолета. Пожалуй, в оружии она нуждалась больше, чем в шампуне.
Распахнув сетчатую дверь, она осторожно спустилась с заднего крыльца, стараясь не нагружать левое колено. Во время езды ей придется держать его выпрямленным. Она испытала неприятное мгновение, подумав, как же будет переключать передачи левой ногой, — но потом вспомнила, что байк был британским. Правильно. Рычаг переключения передач располагался справа, что в США было объявлено незаконным еще до ее рождения.
Вик вышла из тени дома, и ее омыло чистым светом. Это была не летняя яркость, но свет ранней осени, ясный, нежный, прохладный свет поры сбора яблок, поры футбола, когда листья начинают делаться хрупкими и обретать свои осенние цвета. Как же она любила этот свет. Всегда любила.
Она стала подниматься на холм, обратившись лицом к солнцу. Закрыла глаза, сосредоточив все чувства на тепле, ласкающем кожу.
Сирены становились все громче и громче — эффект Доплера, заставляющий звук подниматься и опускаться, нарастать и падать. Табита Хаттер им головы поотрывает, когда узнает, что они подъехали к дому с ревущими сиренами, задолго уведомив Вик о своем приближении.
На вершине холма, ковыляя на парковку Скинии Новой Американской Веры, она оглянулась и увидела полицейскую машину, сворачивающую на Блох-лейн и останавливающуюся перед домом Бинга. Полицейский даже не въехал на подъездную дорогу, просто остановил автомобиль под углом, загородив половину дороги. Коп выскочил из-за руля так быстро, что ударился головой о дверную раму и его шляпу сбило на дорогу. Он был так молод. Вик не могла себе представить, чтобы он посмел пригласить ее на свидание, не то что арестовать.
Вик двинулась дальше и через три шага перестала видеть дом внизу. Она успела подумать, что же ей делать, если байка не окажется на месте, если какая-то шпана обнаружила его с ключами в замке зажигания и решила на нем прокатиться. Но «Триумф» стоял именно там, где она оставила его, накренившись на свою ржавую подставку.
Поднять его было нелегко. Вик негромко вскрикнула от боли, отталкиваясь левой ногой, чтобы его выровнять.
Она повернула ключ, перекинула переключатель в рабочее положение и нажала на газ.
Байк попал под дождь и простоял всю ночь, и ее не удивило бы, если он бы он не захотел заводиться, но «Триумф» загремел сразу же, ему, казалось, не терпелось уехать.
— Рада, что хоть один из нас готов, — сказала она.
Она развернулась по кругу и выкатилась из тени. Поехала вокруг руин церкви, и в это время пошел дождь. Сверкающие и блестящие капли падали с залитого солнцем неба, холодные, как в октябре. Это было наслаждением для ее кожи, для ее сухих, окровавленных, грязных волос.
— Дождик, лей веселей, — тихо приговаривала она. — Избавляй от грязи всей.
«Триумф» с сидящей на нем женщиной описал большую петлю вокруг обугленных досок, некогда бывших молитвенным домом.
Когда она вернулась туда, откуда начала, мост был на месте, глубоко в лесу, так же как накануне. Только он повернулся, так что она въехала на него, как ей представлялось, с восточной стороны. На стене слева от нее зеленой аэрозольной краской было написано:
ТУТ
Она вкатилась на старые гнилые доски, застучавшие под шинами. Когда шум двигателя смолк в отдалении, у въезда в мост приземлилась ворона и уставилась в его темную пасть.
Когда мост через две минуты исчез, он пропал сразу, выпал из бытия, как воздушный шарик, проколотый булавкой. Он даже хлопнул, как воздушный шарик, и испустил звонкую, дрожащую ударную волну, которая врезалась в ворону, как мчащийся автомобиль, сорвала с нее половину перьев и отбросила ее на двадцать футов. Она была мертва к тому времени, как упала наземь — всего лишь очередная жертва ДТП.

Лакония, штат Нью-Гемпшир 

Хаттер увидела это раньше остальных, хотя это происходило у всех на глазах. Лу Кармоди начал опускаться. Правое колено у него подогнулось, и он опустил руку на большой овальный стол в конференц-зале.
— Мистер Кармоди, — сказала она.
Он опустился в одно из офисных кресел на колесиках, упал в него с негромким ударом. Его большое серое лицо приобрело вдруг молочную бледность, на лбу жирно заблестел пот. Он прижимал ко лбу запястье, словно проверяя, нет ли у него жара.
— Мистер Кармоди,  — снова обратилась к нему Хаттер через стол и всю комнату.
Со всех сторон его окружали люди; Хаттер не понимала, как это они стоят там и не видят, что у парня случился сердечный приступ.
— Все, Лу, — сказала Вик МакКуин, чей голос попадал в ухо Хаттер через гарнитуру Блютуз. — Я люблю тебя.
— Я тебя тоже, — сказал Кармоди. У него была такая же гарнитура, как у Табиты, как почти у всех в комнате, где вся команда вслушивалась в разговор.
Они находились в конференц-зале штаб-квартиры полиции штата за чертой Лаконии. Это мог бы быть конференц-зал отеля «Хилтон» или «Кортъярд Марриотт»: обширное пустое помещение с длинным овальным центральным столом и окнами, выходящими на просторную стоянку.
МакКуин повесила трубку. Хаттер сорвала с себя наушник.
Канди, ее ведущий спец, сидел за своим ноутбуком, глядя на карты Гугла. На дисплее был увеличен Шугаркрик, штат Пенсильвания, чтобы показать Блох-лейн. Канди поднял глаза на Хаттер.
— Наши машины будут там через три минуты. Может, меньше. Я только что говорил с тамошними копами, они уже едут с включенными сиренами.
Хаттер открыла рот, намереваясь сказать: «Скажите им, чтобы выключили свои долбаные сирены».  Объявленных в федеральный розыск не предупреждают, что к ним приближаются копы. Это из разряда основ
Но тут Лу Кармоди наклонился вперед до упора, так что улегся лицом на стол, расплющив нос о дерево. Он тихо рычал и цеплялся за столешницу, как будто был в море и хватался за большой кусок плавника.
И поэтому Хаттер сказала не то, что собиралась:
— «Скорую помощь». Немедленно.
— Вы хотите… чтобы «Скорая» приехала на Блох-лейн? — спросил Канди.
— Нет. Я хочу, чтобы «Скорая» приехала сюда, — сказала она, быстро двигаясь вокруг стола. Она повысила голос: — Джентльмены, пожалуйста, дайте мистеру Кармоди подышать. Отойдите. Отступите от него, пожалуйста.
Офисное кресло Лу Кармоди медленно откатывалось назад, и в этот самый миг оно выскользнуло из-под него, и Кармоди упал отвесно вниз, словно провалился в люк.
Ближе всех к нему был Долтри, стоявший как раз позади его кресла с кружкой в руках, на которой было написано «ЛУЧШИЙ В МИРЕ ДЕДУШКА». Он отпрыгнул в сторону, плеснув черным кофе на свою розовую рубашку.
— Что за херня с ним случилась? — спросил Долтри.
Хаттер опустилась на одно колено рядом с Кармоди, наполовину скрытым под столом. Она уперлась руками в большое покатое плечо и стала толкать. Это походило на попытку перевернуть матрас. Он упал на спину, правой рукой схватившись за свою футболку с «ЖЕЛЕЗНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ» и стягивая ее в узел меж своими мужскими сиськами. Щеки у него осунулись, губы посерели. Он испустил долгий надорванный вздох. Его взгляд метался туда-сюда, как будто он пытался сориентироваться.
— Держитесь, Лу, — сказала она. — Помощь скоро прибудет.
Она щелкнула пальцами, и он наконец нашел ее взглядом. Он моргнул и неуверенно улыбнулся.
— Мне нравятся ваши серьги. Супердевушка. Никогда бы не означил вас Супердевушкой.
— Да? А кем бы вы меня означили? — спросила она, просто пытаясь заставить его не умолкать. Ее пальцы сомкнулись у него на запястье. Там долго ничего не было, затем последовал тяжелый удар, один большой толчок, потом снова тишина, а затем шквал быстрых ударов.
— Велмой, — сказал он. — Знаете? Из «Скуби-Ду».
— Почему? Потому что мы обе приземистые? — спросила Хаттер.
— Нет, — сказал он. — Потому что вы обе умные. Я боюсь. Не подержите ли вы меня за руку?
Она взяла его руку в свои. Он осторожно двигал большим пальцем по костяшкам ее пальцев.
— Я знаю, вы не верите ничему тому, что Вик рассказала вам о Мэнксе, — вдруг сказал он ей яростным шепотом. — Знаю, вы думаете, что она спятила. Но нельзя, чтобы факты загораживали правду.
— Вот те на! — сказала она. — А какая разница?
Он удивил ее своим смехом — быстрым, беспомощным, задыхающимся.
Ей пришлось поехать вместе с ним в больницу в машине «Скорой». Он не выпускал ее руку.

Тут, штат Айова 

К тому времени, когда Вик выехала из другого конца моста, она сбросила скорость чуть ли не до нуля, а байк был на нейтральной передаче. Она отчетливо помнила свое прошлое посещение Тутской Публичной библиотеки, как она с разгону врезалась в бордюр и проехалась по бетонной дорожке, обдирая колено. Ей было ясно, что в нынешнем состоянии она не выдержит такого крушения. Байку, однако, нейтральная передача не нравилась, и когда он соскочил на асфальт дороги, проходившей за библиотекой, двигатель сдох с тонким подавленным хрипом.
Когда Вик была здесь в прошлый раз, парковая полоса за библиотекой была ухоженной, чистой и тенистой, там можно было бросить одеяло и читать книгу. Теперь она представляла собой пол-акра грязи, изрезанной следами протекторов погрузчиков и самосвалов. Вековые дубы и березы были выкорчеваны из земли и, стащенные бульдозерами в сторону, образовали груды мертвой древесины в двенадцать футов высотой.
Сохранилась единственная парковая скамейка. Когда-то она была темно-зеленой, с коваными железными подлокотниками и ножками, но краска отшелушилась, и дерево под ней было занозистым, иссушенным на солнце почти до бесцветности. Мэгги с прямой спиной сидела в одном углу скамейки и дремала, уронив подбородок на грудь, в прямом и беспощадном свете дня. В руке она держала картонку с лимонадом, у горлышка которой жужжала муха. Футболка без рукавов выставляла напоказ тощие, сухие руки, испещренные шрамами от дюжин сигаретных ожогов. Когда-то она испортила себе волосы флуоресцентной оранжевой краской, но теперь видны были каштановые и седые корни. Мать Вик не выглядела такой старой, когда умерла.
Вид Мэгги — такой измочаленной, истощенной, неухоженной и одинокой — оказался для Вик мучительнее боли в левом колене. Вик заставила себя в дотошных подробностях вспомнить, как в минуту гнева и паники она швырнула бумаги в лицо этой женщины, угрожая ей полицией. Чувство стыда было невыносимым, но она не позволяла себе от него отмахнуться. Она предоставляла ему обжигать ее, как кончик сигареты, крепко прижатый к коже.
Передний тормоз пронзительно взвизгнул, когда Вик остановилась. Мэгги подняла голову и, смахнув с глаз несколько прядей своих хрупких с виду волос цвета шербета, сонно улыбнулась. Вик опустила подножку.
Улыбка Мэгги исчезла так же быстро, как появилась. Она неуверенно поднялась на ноги.
— Ой, В-В-Вик. Что ты с собой сделала? Ты вся в крови.
— Если тебе станет от этого лучше, то эта кровь в основном не моя.
— Не с-с-с-стало. М-м-меня от этого м-м-мутит. Разве не приш-ш-шлось мне тебя бинтовать, когда ты была здесь в прошлый раз?
— Да. Кажется, было дело, — сказала Вик. Она посмотрела мимо Мэгги, на библиотеку. Окна первого этажа были заколочены фанерными щитами. Железная дверь в задней стене была наискосок завешена желтой полицейской лентой. — Что случилось с твоей библиотекой, Мэгги?
— В-в-видела лучшие дни. Как и я с-с-самхмх мх-ммм-ммма , — сказала Мэгги и улыбнулась, показывая отсутствующие зубы.
— Ох, Мэгги, — сказала Вик и на мгновение снова почувствовала, что готова расплакаться. Из-за неравномерно нанесенной помады Мэгги цвета виноградной шипучки. Из-за мертвых деревьев, сваленных в кучу. Из-за солнца, слишком горячего и слишком яркого. Мэгги заслуживала сидеть хоть в какой-то тени. — Не знаю, кто из нас больше нуждается во враче.
— Ой, да я в порядке! Просто з-зх-аикаюсь с-сх-сильнее.
— А руки?
Мэгги посмотрела на них, щурясь в замешательстве на созвездие ожогов, затем снова подняла взгляд.
— Это помогает мне нормально говорить. И с-с-с другими вещами помогает.
— Что тебе помогает?
— Б-б-б-бх-бх-боль. Да ладно. Пойдем внутрь. Ма-ма Мэгги тебя ппппппполечит .
— Кроме лечения, Мэгги, мне нужно кое-что еще. У меня есть вопросы к твоим фишкам.
— М-м-мх-могут и не ответить, — сказала Мэгги, сворачивая к тропинке, ведущей вверх. — Они б-б-б-больше не работают так хорош-ш-шо. Они теперь тоже з-з-з-заикаются. Но я пост-ст-стараюсь. После того как мы приведем тебя в порядок и я тебя немнож-ж-жко понянчу.
— Не знаю, если у меня есть время, чтобы ты со мной нянчилась.
— Конечно, есть, — сказала Мэгги. — Он ещ-щ-щ-ще не добрался до Страны Рождества. М-м-м-м-мы обе знаем, что ты не см-м-м-можешь поймать его раньше. Все равно что пытаться схватить горсть ту-м-м-м-мммана. 
Вик осторожно спустилась с байка. Она почти скакала, чтобы не нагружать левую ногу. Мэгги поддерживала ее за талию. Вик хотела сказать ей, что не нуждается в опоре, но правда состояла в том, что нуждалась,  — она сомневалась, что смогла бы дойти до задней двери в библиотеку без посторонней помощи, — и машинально обхватила рукой плечи Мэгги. Они прошли шаг-другой, а затем Мэгги остановилась, чтобы оглянуться на мост «Короткого пути», снова перекинутый через Сидар-ривер. Река казалась шире, чем помнилось Вик, вода бурлила у самого края узкой дороги, огибавшей библиотеку сзади. Покрытая чащей набережная, некогда окаймлявшая воду, была смыта.
— Что на этот раз на другом конце моста?
— Пара мертвецов.
— З-з-за тобой по нем-м-му кто-нибудь последует?
— Не думаю. Меня там ищет полиция, но мост исчезнет, прежде чем они его найдут.
— П-п-пх-полицейские были и здесь. 
— Меня разыскивали?
— Не знаю! Мх-мм-мммм ожет быть! Я воз-з-звращалась из аптеки и увидела, что они п-п-припарковались у ф-ф-ф-фасада. Так что я отчалила. Иногда я останавливаюсь з-з-зздесь, а иногда — в других мм-мммм местах.
— Где? Кажется, когда мы встретились в первый раз, ты говорила, что живешь с родственниками… с дядей, что ли?
Мэгги помотала головой:
— Его б-б-больше нет. И всего п-пх-парка трейлеров нет. Смыло.
Две женщины заковыляли к задней двери.
— Они, наверное, искали тебя, потому что я тебе звонила. Они могут отслеживать твой мобильник.
— Я так и п-пх-подумала. Выб-б-бросила его после того, как ты п-пх-позвонила. Я знала, что тебе не п-пх-понадобится звонить мне снова, чтобы мм-мммм меня найти. Не б-б-беспокойся!
На желтой ленте, шедшей через ржавую железную дверь, было написано: ОПАСНО. Лист бумаги, засунутый в прозрачный пластиковый пакет и прикрепленный в двери, определял строение как ненадежное. Дверь была не заперта, но придерживалась куском бетона. Мэгги поднырнула под ленту и толкнула дверь внутрь. Вик последовала за ней в темноту и разорение.
Здесь когда-то было огромное, похожее на пещеру хранилище, благоухавшее десятками тысяч книг, тихо старившихся в темноте. Полки еще оставались, хотя ряды их были опрокинуты, как железные костяшки домино высотой в двенадцать футов. Большинство книг исчезло, хотя некоторые лежали в разбросанных тут и там гниющих кучах, вонявших плесенью и разложением.
— В 2008 году б-б-б-было сильное наводнение, и ст-ст-ст-стены  до сих пор влажные.
Проведя рукой по холодному, сырому бетону, Вик обнаружила, что это правда.
Мэгги поддерживала ее, пока они осторожно пробирались через обломки. Вик задела ногой кучу ржавых банок из-под пива. Когда глаза привыкли к темноте, она увидела, что стены изукрашены граффити, обычным ассортиментом из шестифутовых пенисов и сисек с пропорциями суповых тарелок. Но было еще и огромное воззвание, написанное красной краской с потеками:

ПЫЖАЛУСТА НЕ ШУМИТИ В БЛЯОТЕКЕ ЛЮДИ ПЫТАЮТЦА УЛИТЕТЬ!

— Мне очень жаль, Мэгги, — сказала Вик. — Ты, я знаю, очень любила эту библиотеку. Кто-нибудь хоть как-то помогает? Книги перевезли на новое место?
— Еще бы, — сказала Мэгги.
— Неподалеку?
— Довольно б-б-близко. Городская свалка находится всего в м-м-мм-миле вниз по реке.
— Неужели никто ничего не может сделать для этого старинного здания? — сказала Вик. — Сколько ему? Сто лет? Оно должно  быть исторической достопримечательностью.
— Здесь ты права, — сказала Мэгги, и какое-то время в ее голосе не слышалось ни малейших следов заикания. — Это история, детка.
Вик мельком увидела во мраке выражение ее лица. Это была правда: боль действительно помогала Мэгги избавляться от заикания.

* * *

Кабинет Мэгги Ли позади аквариума оставался на месте… если можно так выразиться. Аквариум был пуст, грязные фишки «Эрудита» валялись кучей на дне, мутные стеклянные стенки открывали вид на то, что когда-то было детской библиотекой. На месте оставался и стол Мэгги, серый с красноватым оттенком, хотя его поверхность была изрезана и поцарапана, а на одном из его боков кто-то изобразил аэрозольной краской зияющую красную вульву. Незажженная свеча склонялась над лужицей фиолетового воска. Пресс-папье Мэгги — пистолет Чехова, и Вик, да, теперь поняла эту шутку — удерживало ту страницу, до которой она дошла в книге в твердом переплете, которую сейчас читала, — это были «Вымыслы» Борхеса. Имелся твидовый диван, которого Вик не помнила. Он был куплен на дворовой распродаже, кое-какие прорези в нем были заклеены липкой лентой, а кое-какие дыры не залатаны вовсе, но он, по крайней мере, не был влажным, не вонял плесенью.
— Что случилось с твоим кои? — спросила Вик.
— Точно не знаю. Думаю, кто-нибудь его с-с-съел, — сказала Мэгги. — Надеюсь, он с-с-составил кому-то хорошую трапезу. Никто не долж-ж-жен голодать.
На полу валялись шприцы и резиновые трубки. Вик постаралась не наступить на какую-нибудь иголку, пока шла к дивану и опускалась на него.
— Это не м-м-м-мое, — сказала Мэгги, кивая на шприцы, и прошла к метле, стоявшей в углу, где когда-то была вешалка для шляп. Метла теперь сама раздвоилась вверху, как вешалка для шляп, и на ней висела грязная старая федора Мэгги. — Я не кололась с-с-с-с прошлого года. С-с-с-слишком дорого.  Не знаю, как каждый  мог бы позволить себе улетать при такой  экономике.
Мэгги водрузила шляпу на свои волосы цвета шербета с достоинством и заботой пьяного денди, готовящего качнуться из абсентного зальца в дождливую парижскую ночь. Взяла метлу и стала подметать пол. Шприцы стеклянно постукивали по цементу.
— Могу перевязать тебе ногу и дать тебе окси, — сказала Мэгги.
— Окси?
— Оксиконтин. Гораздо  дешевле героина.
Она наклонилась к столу, нашла ключ, отперла нижний ящик. Запустила в него руку и вытащила оранжевый пузырек с таблетками, пачку сигарет и гниющий фиолетовый мешочек «Эрудита».
— Трезвость даже дешевле, чем оксиконтин, — сказала Вик. — Поверь мне.
— Я принимаю его только при необходимости, — сказала Мэгги, пожав плечами. Сунув сигарету в уголок рта, она зажгла спичку о ноготь большого пальца: хороший трюк.
— При какой необходимости?
— Это обезболивающее. Я принимаю его, чтобы избавиться от боли. — Она втянула дым, положила спички. — Вот и все. Что с тобой случилось, Вх-В-В-Вик?
Вик откинулась на диване, положив голову на подлокотник. Она не могла полностью ни согнуть левое колено, ни разогнуть его, едва могла им двигать. Она едва могла смотреть  на него: оно было в два раза толще другого колена, являя собой багрово-коричневую карту синяков.
Она начала рассказывать о последних двух дней, стараясь не упустить ничего, что могла вспомнить, перескакивая с одного на другое, предоставляя объяснения, которые казались более запутанными, нежели то, что должны были объяснять. Мэгги не перебивала и ничего не просила растолковывать. Фонтан бил полминуты, потом иссяк. Вик издала резкий, болезненный вздох, когда Мэгги приложила ей к левому колену холодную влажную тряпку и стала осторожно ее там придерживать.
Мэгги открыла пузырек с лекарством и вытряхнула пару маленьких белых таблеток. Ароматный синий дымок струился с кончика ее сигареты, драпируя ее, как призрачный шарф.
— Я не могу это принимать, — сказала Вик.
— Очень даже м-м-можешь. Тебе не п-придется глотать их всухую. У меня есть лимонад. Он немного теплый, но очень вкусный!
— Нет, я имею в виду, они меня усыпят. Я и так слишком долго спала.
— На бетонном п-п-п-полу? После того как тебя отравили газом? Это не с-сх-сон. — Она дала Вик таблетку оксиконтина. — Это беспамятство.
— Может, после того, как мы поговорим.
— Если я пп-пп-попробую помочь тебе вв-вв-выяснить все, что ты хочешь узнать, обещаешь не уезж-зж-зжать, пока не отдохнешь?
Вик нашла руку другой женщины и сжала ее.
— Обещаю.
Мэгги улыбнулась и похлопала Вик по костяшкам пальцев, но Вик ее не отпускала. Она сказала:
— Спасибо, Мэгги. За все. За то, что пыталась меня предупредить. За то, что помогаешь мне. Все отдала бы, лишь бы не вести себя так, как вела, когда увидела тебя в Хэверхилле. Я тебя испугалась. Это не оправдание. Здесь нет оправданий. Я очень многое хотела бы переиначить. Ты и представить себе не можешь. Увы, нет ничего такого, что я могла бы сделать, чтобы показать тебе, как мне жаль. Ничего такого, что я могла бы дать тебе, помимо слов.
У Мэгги осветилось все лицо, словно у ребенка, следящего за воздушным змеем, который поднимается в синее-синее небо.
— У, черт, В-В-В-Вик. Ты з-з-з-заставляешь мх-м-меня плакать! Что в целом мире лучше, чем с-с-слова? К тому же ты уж-ж-же что-то делаешь, — сказала Мэгги. — Ты з-з-з-здесь . Так хорошо, когда есть с кем поговорить! Хотя это не так уж в-в-в-весело — говорить со м-м-мх-мммной! 
— Ш-ш-ш. Об этом ни слова. Твое заикание меня и вполовину не беспокоит так, как тебя саму, — сказала Вик. — Когда мы впервые встретились, ты сказала, что твои фишки «Эрудита» и мой байк — это ножи, чтобы разрезать стежки между реальностью и мыслями. Ты была права. Но это не единственное, что они могут резать. Они и нас самих могут порезать. Я знаю, что мой мост — «Короткий путь» — повредил мне. Вот здесь. — Она подняла руку и постучала себя по левому виску. — Я проехала по нему на несколько раз больше, чем следовало, и от этого у меня свихнулся разум. Я все делаю не так. Сожгла свой дом. Сожгла свою жизнь. Убежала от обоих парней, которых люблю, потому что боялась им навредить или не дать им всего, что они заслуживают. Вот что сделал со мной мой нож. А у тебя эта ерунда с речью…
— П-п-похоже, я уммм-мм-мудрилась п-п-порезать своим ножом собственный язык.
— Похоже, единственный, кто никогда не режется до крови своим экстрасенсорным ножом, — это Мэнкс.
— Ой, нет! Ой, нет, вввВик!  Мх-мх-Мэнкс спекся х-х-хуже! У него и крови совсем не осталось! — Мэгги опустила веки, глубоко, от души затягиваясь. Кончик сигареты пульсировал в темноте. Она вынула сигарету изо рта, мгновение задумчиво ее разглядывала, а затем воткнула ее в собственное голое бедро через один из разрывов в джинсах.
— Господи! — вскрикнула Вик. Она села так быстро, что комната резко накренилась в одном направлении, а ее желудок резко качнулся в другом. Одолеваемая головокружением, она снова повалилась на подлокотник.
— Это во благо, — сквозь стиснутые зубы сказала Мэгги. — Хочу быть в состоянии говорить  с тобой. А не просто брызг-згать слюной. — У нее вырывались короткие, тяжелые, болезненные выдохи. — Все равно я только так могу заставить свои фишки что-нибудь мне сказать, а иногда и этого недостаточно. Это было необходимо. О чем мы говорили?
— Ох, Мэгги, — сказала Вик.
— Ладно, не раздувай. Давай уж приступим, а то мне придется делать это снова. А чем ч-ч-чаще я это делаю, тем хуже оно работает.
— Ты сказала, Мэнкс обескровлен?
— Точно. «Призрак» делает его молодым и сильным. Он его с-с-сохраняет. Но это стоит ему способности испытывать сожаление или сочувствие. Вот что вырезает из него его нож: его человечность.
— Да. Только он собирается вырезать то же самое и из моего сына. Эта машина изменяет детей, которых Мэнкс берет с собой в свои поездки в Страну Рождества. Она превращает их в долбаных вампиров или во что-то вроде того. Разве не так?
— Достаточно близко, — сказала Мэгги. Она покачивалась взад-вперед, закрыв глаза от боли в ноге. — Страна Рождества является инскейпом, верно? Местностью, которую Мэнкс создал из мыслей.
— Мнимой местностью.
— Нет, она вполне реальна. Идеи так же реальны, как скалы. Твой мост, знаешь ли, тоже реален. На самом деле это, конечно, не крытый мост. Стропила, крыша, доски под твоими колесами — все это декорации для чего-то более глубинного. Когда ты покинула дом Человека в Противогазе и приехала сюда, ты не пересекала мост. Ты перес-с-секла мысль,  которая выглядит как  мост. И когда м-мх-Мэнкс попадает в Страну Рождества, он прибывает в представление о счастье, которое выглядит как, я не знаю… мастерская Санта-Клауса?
— По-моему, это городок аттракционов.
— Г-городок аттракционов. П-похоже на правду. Для Мэнкса больше нет счастья. Только развлечения. Это идея бесконечного веселья, бесконечной молодости, облаченная в форму, которую может постичь его тупой умишко. Его машина — это инструмент, который открывает путь. Сс-страдания и несчастья предоставляют энергию для движения машины и открывают ему п-проход в эту м-мх-местность. По этой же причине ему приходится брать с собой детей. Машина нуждается в том, чего у него больше нет. Он высасывает из детей несчастья, как в-в-вампир из второсортного фильма сосет кровь.
— А когда он их полностью использует, они становятся монстрами.
— По-моему, они остаются детьми. Просто это дети, которые не могут понять ничего, кроме  удовольствия. Они переделаны в соответствии с представлением Мэнкса о детском совершенстве. Он хочет, чтобы дети в-в-ввввсегда  были невинны. Невинность — это, знаешь ли, совсем не то, чем ее превозносят. Невинные дети отрывают крылья мухе, потому ничего не понимают. Вот что такое невинность. Машина забирает то, что нужно Мэнксу, и изменяет их для жизни в его мире мыслей. Она обостряет их зубы и лишает их потребности в тепле. В мире чистой мысли очень даже холодно, я уверена. Теперь прими таблетку, Вик. Тебе нужно отдохнуть и набраться сил, прежде чем поехать и с-с-снова встретиться с ним лицом к лицу. — Она протянула ей на ладони таблетку.
— Но ты сначала ответь на мои вопросы. С помощью своих фишек.
— Пока что ты не спросила ничего такого, для чего они бы мне понадобились.
— Мне нужно знать, как его убить . Он умер в тюрьме, но та смерть к нему не прижилась .
— По-моему, ты уже знаешь ответ на этот вопрос.
Вик взяла оксиконтин из руки Мэгги и приняла картонку лимонада, когда та ее предложила. Жидкость была теплой и липкой, сладкой и вкусной. Она проглотила окси с первой попытки. От таблетки остался горьковатый привкус.
— Машина, — сказала Вик. — «Призрак».
— Да. Как только машина развалится на части, развалится и он сам.  Вероятно, в какой-то из дней кто-то вытащил из нее двигатель, и тогда он упал наконец замертво. Но потом двигатель поставили обратно, машину отремонтировали — и вот тебе, пожалуйста. Пока автомобиль исправен, и он не хворает.
— Значит, если я уничтожу машину — я уничтожу его.
Мэгги надолго присосалась к своей сигарете. Кончик ее был самой яркой точкой в темноте.
— Еще как.
— Хорошо, — сказала Вик. Прошла всего минута или две, но таблетка уже начинала действовать. Когда она закрыла глаза, ей показалось, что она беззвучно скользит на своем старом «Роли», продвигаясь через сумрачный, полный теней лес…
— Вик, — осторожно сказала Мэгги, и Вик подняла голову с подлокотника и быстро заморгала, поняв, что едва не задремала.
— Это таблетка, — сказала она.
— О чем тебе надо спросить у моих фишек? — спросила Мэгги. — Лучше изложи, пока еще можешь.
— Мой ребенок. Мне придется поехать в Страну Рождества, чтобы забрать его. Они, думаю, будут там сегодня вечером или завтра рано утром, и я тоже там буду. Но к тому времени Уэйн будет другим. Я слышала это по его голосу, когда с ним говорила. Он борется, но машина превращает его в одну из этих чертовых штуковин. Смогу ли я его исправить? Мне нужно это знать. Если я его заберу, есть ли какой-то способ вылечить его?
— Я не знаю. Из Страны Рождества не вв-возвращался еще ни один ребенок.
— Вот и спроси. Твои буквы могут рассказать об этом, верно?
Мэгги соскользнула с края дивана на пол. Она осторожно потрясла траченным молью мешочком. В нем щелкали и гремели фишки.
— Давай посмотрим, что нам покаж-жут, — сказала она, запуская руку в мешочек. Порылась внутри, вынула горсть фишек и рассыпала их по полу.
ХОХООХОХХО
Мэгги уставилась на них с выражением усталости и тревоги.
— Вот и все, что я в последнее время по большей части получаю. Объятия и поцелуи одинокой з-з-заикающейся девушке. — Мэгги провела рукой по полу, смела буквы и сунула их обратно в мешок.
— Ладно. Все в порядке. Попробовать стоило. Все знать невозможно. Невозможно выяснить все на свете.
— Нет, — сказала Мэгги. — Когда приходишь в библиотеку, чтобы что-то в-в-выяснить, то следует получить, что хочешь.
Она опять покопалась в своем вельветовом мешочке, вынула новую горсть фишек и бросила их на пол.
ППППППППП
— Нечего п-п-показывать мне язык, — сказала она своим буквам.
Она схватила фишки, бросила их в мешок, затем снова сунула в него руку. На этот раз ее рука исчезла почти до локтя, и Вик услышала такой звук, словно там терлись друг о друга и гремели многие сотни фишек. Мэгги вынула очередную горсть, просыпала ее на пол.
ФУФУФУФУ
— Что? — вскричала Мэгги. — Швырнуть мне в лицо мои же сережки? Тьффф-ф-фф-фх-фу  на вас!
Она выхватила изо рта сигарету, но не успела прижать ее к собственной руке, прежде чем Вик села и схватила ее за запястье.
— Не надо, — сказала Вик. Комната то надвигалась, то отдалялась, словно Вик сидела на качелях. Тем не менее она держала руку Мэгги. Мэгги уставилась на нее, ее глаза, ввалившиеся в глазницы, блестели… яркие, испуганные, донельзя утомленные. — Узнаем это в другой раз, Мэгги. Может, не только мне надо немного отдохнуть. Ты была в Массачусетсе полторы недели назад. Обратно всю дорогу на автобусе ехала?
— Кое-где голосовала, — сказала Мэгги.
— Когда ты в последний раз ела?
— Вчера съела ссс-сх-сэммич с-с-с-с-с… — И на этом она онемела. Лицо у нее потемнело от красного до глубокого, гротескно-фиолетового оттенка, как будто ее душили. В уголках губ пенилась слюна.
— Ш-ш-ш, — сказала Вик. — Ш-ш-ш. Ладно. Значит, раздобудем тебе что-нибудь поесть.
Мэгги выдохнула дым, огляделась, где бы загасить сигарету, а затем потушила ее о дальний подлокотник. Она зашипела, и черный завиток дыма поплыл к потолку.
— Когда ты поспишь, в-в-Вик.
Вик кивнула, оседая обратно. У нее не было сил пререкаться с Мэгги.
— Я посплю, и ты поспишь, — сказала Вик. — А потом раздобудем еду. Раздобудем тебе одежду. Спасем Уэйна. Восстановим библиотеку. Все наладим. Со всем справимся. Включим силы Чудо-близнецов. Ложись.
— Хорошо. Ты спи на диване. У меня есть хорошее старое одеяло. Я могу просто растянуться на п-п-п-пл…
— Со мной,  Мэгги. На диване хватит места для нас обеих. — Вик не спала, но, казалось, была не в состоянии открыть глаза.
— Ты не против?
— Нет, солнышко, — сказала Вик, словно обращаясь к своему сыну.
Мэгги скользнула на диван рядом с ней и прижалась к ее боку, уперлась костлявым бедром в бедро, а костлявым локтем в живот Вик.
— Ты не обнимешь меня, Вик? — дрожащим голосом спросила Мэгги. — М-м-меня так давно никто не обним-м-м-м-мал. Никто хороший. То есть я знаю, что девчонки не в твоем вкусе — у тебя есть м-м-м-малыш и все такое, но…
Вик обняла Мэгги за талию и прижала к себе худую, дрожащую женщину.
— Теперь, знаешь ли, можешь и помолчать, — сказала Вик.
— Да, — сказала Мэри. — Да, хорошо. Это облегчение.

Лакония, штат Нью-ГЭмпшир 

Лу не позволили идти самому, не хотели рисковать, чтобы у него, толстяка, закружилась голова и он повалился ничком, так что после осмотра его усадили в кресло-каталку и медбрат покатил его в палату.
Медбрат был одного с ним возраста, у него были сонные глаза с темными кругами под ними и выступающий лоб кроманьонца. На его бейджике значилось, как ни поразительно, Бильбо. На одном из волосатых предплечий у него был вытатуирован космический корабль: «Спокойствие» из «Светлячка».
— Я как листок на ветру, — сказал Лу, на что медбрат ответил:
— Чувак, не надо так говорить. Я не хочу расплакаться на работе.
Детектив следовал за ними, неся одежду Лу в бумажном пакете. Лу не нравилось, как от этого типа несло никотином и ментолом, но в основном никотином. Не одобрял он и того, что этот парень казался слишком маленьким для своей одежды, что все на нем висело: рубашка, брюки устричного цвета, потертая куртка.
— О чем это вы? — спросил Долтри.
— «Светлячок», — не оборачиваясь, сказал медбрат. — Мы — коричневые шинели.
— Что это значит? Вы, что ли, собираетесь вступать в однополый брак? — спросил Долтри и рассмеялся собственной шутке.
— Господи. Возвращайся к себе в пятидесятые, чувак, — сказал медбрат Бильбо, но не так громко, чтобы Долтри это услышал.
Восстановительная палата была одной большой комнатой с двумя рядами коек, каждая из которых стояла в своем собственном маленьком отсеке, отгороженном бледно-зелеными шторами. Бильбо прикатил Лу почти в самый конец комнаты, прежде чем повернуть к пустой кровати справа.
— Ваш люкс, сударь, — сказал Бильбо.
Лу взгромоздился на матрас, меж тем как Бильбо привесил яркий пакет с жидкостью на стоявший рядом штатив из нержавейки. К правой руке Лу оставалась приклеена внутривенная канюля, и Бильбо присоединил ее к капельнице. Лу сразу почувствовал эту жидкость — сильный ледяной поток, заметно понижавший температуру всего его тела.
— Мне стоит бояться? — спросил Лу.
— Ангиопластики? Нет. На шкале медицинской сложности это лишь немного сложнее, чем удаление зуба мудрости. Просто нужна операция. Бояться нечего.
— Э-э, — сказал Лу. — Я не об ангиопластике. Я имею в виду эту хрень, которой вы меня накачиваете. Что это такое? Что-нибудь серьезное?
— А. Так, ничего особенного. Вам сегодня под нож не ложиться, так что ничего стоящего вам не дадут. Это просто средство для разжижения крови. Оно заодно и расслабляет. Нужна постоянная расслабленность.
— Оно меня усыпит?
— Быстрее, чем эпизод из «Новой Земли».
Долтри бросил бумажный пакет на кресло рядом с кроватью. В пакете была одежда Лу, сложенная в стопку, которую увенчивали его трусы-боксеры, большие, как наволочка.
— Как долго он должен здесь пробыть? — спросил Долтри.
— Мы будем наблюдать за ним в течение ночи.
— Черт, не очень точное обозначение времени.
— Стеноз артерии известен своим своенравием, — сказал Бильбо. — Никогда заранее не позвонит. Просто заглядывает на вечеринку, когда ему заблагорассудится.
Долтри достал из кармана мобильник.
— Здесь нельзя им пользоваться.
— А где можно? — спросил Долтри.
— Надо пройти обратно через приемный покой и выйти на улицу.
Долтри кивнул и посмотрел на Лу медленным, неодобрительным взглядом.
— Никуда не уходите, мистер Кармоди.
Он повернулся и пустился в обратный путь по длинному помещению.
— И он угреб в своей огромной клизме, — сказал Бильбо.
— А если мне  надо позвонить? — спросил Лу. — Могу я позвонить, прежде чем отправиться баиньки? Мой сын, Господи. Слыхали о моем сыне? Мне нужно позвонить родителям. Они сегодня нипочем не уснут, пока я не дам им знать, что происходит.
Ложь. Если бы он дозвонился матери и начал рассказывать ей о Уэйне, она не имела бы ни малейшего представления, о ком он говорит. Она была подключена к системе жизнеобеспечения и даже Лу способна была узнавать только в один день из трех. Еще удивительнее было бы, если бы последними новостями заинтересовался его отец. Он уже четыре года как умер.
— Могу найти вам аппарат, — сказал Бильбо. — Который можно подключить рядом с кроватью. Только постарайтесь расслабиться. Вернусь через пять минут.
Он отошел от кровати, задернул шторку и ушел.
Лу не стал ждать, он об этом и не думал. Он снова был парнишкой на мотоцикле, затаскивал тощую Вик МакКуин на сиденье позади себя, чувствовал ее дрожащие руки у себя на талии.
Он сбросил ноги с койки и выдернул из руки канюлю. Крупная капля крови набухла у отверстия от иглы.
Едва услышав в наушнике голос Вик, он почувствовал прилив крови к голове, почувствовал пульс, колотящийся в висках. Голова у него стала тяжелеть, словно череп наполнялся не мозговыми тканями, а жидким металлом. Хуже, однако, было то, что в боковом его зрении комната начала двигаться.  От ощущения, что мир завращался вокруг него, его укачивало, и ему пришлось уставиться прямо в стол, чтобы избавиться от этого. Но потом голова отяжелела настолько, что он повалился, выбив из-под себя кресло.
«Это был не сердечный приступ, верно? — спросил он у врача, пока она слушала его горло стетоскопом. — Потому что если это был сердечный приступ, то было не так больно, как я ожидал».
«Нет, не сердечный приступ. Но, возможно, у вас была транзиторная ишемическая атака», — сказала эта миловидная негритянка с гладким, темным лицом, скрывающим возраст.
«Ага, — сказал ей Лу. — Я так и полагал: это или сердечный приступ, или транзисторная ишемическая атака. О транзисторной ишемической атаке я подумал во вторую очередь».
«Транзиторная. Это вроде мини-инсульта. Слышу у вас глухой свист в сонной артерии».
«А! Так вот что вы слушаете. Я как раз собирался сказать, что сердце у меня вроде бы ниже».
Она улыбнулась. Вид у нее был такой, словно ей хотелось ущипнуть его за щеку и дать ему печенья.
«То, что я слышу, вызывается серьезными бляшками».
«Серьезно? Я чищу зубы дважды в день».
«Это другие бляшки. В крови. Слишком много бекона. — Она похлопала его по животу. — Слишком много масла на попкорне. Вам понадобится ангиопластика. Возможно, стентирование. В противном случае у вас может случиться более сильный, даже фатальный инсульт».
«Я заказываю салаты, когда хожу в «Макдоналдс», — сказал он и удивился, почувствовав наворачивающиеся на глаза слезы. Он испытывал бессмысленное облегчение из-за того, что милой малышки из ФБР нет рядом и она не видит, что он снова плачет.
Сейчас Лу схватил коричневый бумажный пакет, лежавший в кресле, и извивался, натягивая на себя под больничным халатом нижнее белье и джинсы.
Он отключился после разговора с Вик: мир стал жирным и лоснящимся, и он не мог его удержать. Тот так и выскользнул у него из пальцев. Но до самого мига обморока он ее слушал. Он понял по одной только высоте ее голоса, что она хочет, чтобы он что-то сделал, что она пытается ему что-то сказать. Мне надо сделать одну остановку, а потом я поеду к человеку, который сможет предоставить мне АНФО. С помощью нужной АНФО я смогу стереть мир Мэнкса с лица земли. 
Табита Хаттер и все остальные копы, прослушивавшие звонок, услышали то, что хотела Вик: инфа  вместо АНФО . Это походило на одну из картинок Вик для «ПоискоВика», только было картинкой из звуков, а не красок. Можно не заметить того, что прямо перед тобой, если не знать, как смотреть… или, в данном случае, слушать. Но Лу всегда знал, как ее слушать.
Лу сдернул с себя халат, натянул рубашку.
АНФО. Ее отец выкорчевывал с помощью АНФО выступающие скалы, пни и старые сваи — и без оглядки выкорчевал Вик из своей жизни. Он никогда даже не обнял Уэйна, а Вик говорила с ним, пожалуй, всего дюжину раз за дюжину лет. Лу и то говорил с ним чаще, посылал ему электронной почтой фотографии и видео Уэйна. Из того, что рассказывала ему Вик, он знал, что этот человек бил свою жену и был обманщиком. А из того, что Вик ему не  рассказывала, он знал, что она по нему скучает и любит с такой силой, что это, пожалуй, может сравниться только с тем, что она испытывает к своему сыну.
Лу никогда с ним не встречался, но знал, где он живет, знал его номер… и знал, что Вик собирается увидеться с ним. Лу будет ждать, когда она там появится. Она хотела, чтобы он там был, иначе не сказала бы ему.
Он просунул голову в занавески, посмотрел в проход, образуемый рядами других висящих полотнищ.
Лу увидел врача и медсестру — те стояли спиной к нему, вместе просматривая доску объявлений. Он взял в руки кроссовки, скользнул в проход, повернул направо и через пару вращающихся дверей протолкнулся в широкий белый коридор.
Он стал пробираться через здание, двигаясь в направлении, которое, как он чувствовал, уведет его от входа в приемный покой. На ходу он натянул кроссовки.
В вестибюле с пятидесятифутового потолка свисали большие плиты розового хрусталя, придававшие ему атмосферу Крепости Одиночества. В фонтане, вымощенном черными плитами, плескалась вода. Голоса отдавались эхом. От запаха кофе и кексов, доносившегося из Данкин Донатс, живот у него свело от голода. Подумать, что ешь пончик с джемом, посыпанный сахарной пудрой, было все равно что вообразить, будто суешь себе в рот ствол заряженного пистолета.
«Мне не нужно жить вечно,  — подумал он. — Я прошу лишь столько, сколько понадобится, чтобы вернуть моего сына». 
Прямо перед вращающейся дверью на улицу из такси выходила пара монахинь. С точки зрения Лу, это было чертовски близко к божественному вмешательству. Он придержал для них дверь, потом забрался на заднее сиденье. Задняя часть машины просела на рессорах.
— Куда поедем? — спросил таксист.
«В тюрьму», —  подумал Лу, но вслух сказал:
— На железнодорожную станцию.

* * *

Бильбо Принс пронаблюдал, как они в грязно-голубом облачке выхлопных газов отъезжают от тротуара, запомнил номер такси и самой машины, затем повернулся и ушел. Он прошел по коридорам, поднялся по лестнице, спустился и вышел наконец через вход в приемный покой на противоположной стороне больницы. Старый коп, Долтри, ждал его там, покуривая.
— Умотал, — сказал Бильбо. — Как вы и говорили. Поймал такси у вестибюля.
— Номер такси запомнили?
— Да, и самой машины, — сказал Бильбо и продиктовал ему и то, и другое.
Долтри кивнул и открыл свой мобильник. Нажав одну кнопку, он приложил его к уху, наполовину отвернувшись от Бильбо.
— Да. Он движется, — сказал он кому-то на другом конце линии. — Хаттер говорит просто наблюдать за ним, вот мы за ним и наблюдаем. Проследите, куда он поедет, и будьте готовы вмешаться, если у этого жирного ублюдка опять что-то закупорится.
Долтри дал отбой, загасил сигарету и двинулся в сторону стоянки. Бильбо побежал за ним и похлопал его по плечу. Старикан оглянулся. Он нахмурил брови, и выражение лица у него было такое, словно он узнает Бильбо, но уже не помнит, кто он такой и откуда они друг друга знают.
— Как же так? — сказал Бильбо. — А где любовь?
— А! Ах да. — Долтри порылся в кармане, достал десятидолларовую банкноту и сунул ее в руку Бильбо. — Ступайте. Живите долго и процветайте. Ведь так это у вас говорится, у фанатов «Звездного пути»?
Бильбо перевел взгляд с грязной десятидолларовой бумажки — он ожидал, по крайней мере, двадцатку — на татуировку «Спокойствия» на своей волосатой руке.
— Думаю, так. Но я не фанат «Звездного пути». Видите татуировку? Это «Спокойствие», а не «Энтерпрайз». Я — коричневая шинель, дядя.
— Скорее, шинель-перевертыш: и нашим, и вашим, — сказал Долтри и рассмеялся. Капелька слюны попала Бильбо в лицо.
Бильбо хотел бросить десять долларов к его ногам и уйти, показать уродливому и крикливому недоумку, что ему наплевать на его деньги, но потом передумал и спрятал их в карман. Он копил на татуировку «Баффи» на плече другой руки. Чернила были недешевы.

Тут, штат Айова 

Когда Мэгги проснулась, рука ее была перекинута через талию Вик, а голова Вик упиралась ей в грудину. Она была самой красивой женщиной, с которой Мэгги когда-либо оказывалась в постели, и Мэгги хотела ее поцеловать, но не стала этого делать. Куда больше Мэгги хотела расчесать Вик спутанные ветром волосы, распрямить их, заставить их сиять. Она хотела вымыть Вик ноги и натереть их маслом. Хотела, чтобы у них было больше времени вместе и возможность поговорить о чем-то еще, кроме Чарли Мэнкса. Не то чтобы Мэгги действительно хотела говорить. Она хотела слушать. Мэгги боялась любого поворота в разговоре, когда наступал ее черед открыть свой большой нем-м-мой рот.
Мэгги чувствовала, что спала она долго, и ясно осознавала, что теперь не сможет заснуть несколько часов. Она отлепилась от Вик, убрала упавшие ей на лицо волосы и соскользнула с дивана. Пора было раскладывать слова, и теперь, когда Вик спала, Мэгги могла проделать все, что требовалось, чтобы фишки вели себя хорошо.
Она закурила сигарету. Зажгла свечу. Наклонила шляпу именно так, как надо было. Положила перед собой мешочек «Эрудита» и развязала золотой шнурок. Какое-то время всматривалась во тьму внутри, глубоко затягиваясь сигаретой. Было поздно, ей хотелось принять таблетку-другую окси и задрыхнуть, но сначала она должна была управиться с этим делом для Вик. Она подняла руку, нашла ворот белой футболки и оттянула его вниз, обнажив левую грудь. Вытащила изо рта сигарету, закрыла глаза и приложила ее. Она долго прижимала ее к верхней части груди, вдавливая ее кончик в нежную плоть и производя тонкие ноющие вздохи через стиснутые зубы. Она чувствовала запах собственной горящей кожи.
Она щелчком послала погасшую сигарету прочь и наклонилась над столом, прижимаясь к его краю запястьями и моргая от слез. Боль в груди была резкой, сильной и чудесной. Священной.
«Сейчас,  — думала она, — сейчас, сейчас».  У нее было краткое окно, в течение которого можно воспользоваться фишками, чтобы выдавить смысл из тарабарщины: минута-другая, самое большее. Иногда ей казалось, что это единственная борьба, которая имеет значение, — взять мировой хаос и заставить его что-то значить, облечь его в слова.
Она начала перемешивать фишки. Двигала их туда-сюда. В эту игру она играла всю свою сознательную жизнь, и довольно скоро у нее получилось то, чего она хотела. Через несколько минут сообщение было составлено, на этот раз без каких-либо затруднений.
Увидев, что получила требуемое, она издала долгий удовлетворенный вздох, словно только что сняла с себя огромную тяжесть. Она понятия не имела, что означает это сообщение. В нем было что-то от эпиграммы, оно казалось не столько фактом, сколько завершающей строкой колыбельной. Но Мэгги была уверена, что все разложила правильно. Она всегда знала, когда слова раскладывались правильно. Это было так же просто и достоверно, как ключ, вставляемый в замок и поворачивающий его задвижку. Может быть, Вик сможет извлечь из этого какой-то смысл. Она спросит у нее, когда та проснется.
Она переписывала сообщение от Великого Мешочка Судьбы на бланк Тутской Публичной библиотеки с пятнами от воды. Перечитала его. Все было хорошо. Она чувствовала незнакомое тепло удовлетворения — радоваться самой себе было для нее непривычно.
Она по одной собрала буквы и вернула их в бархатный мешочек. Грудь у нее пульсировала, и ничего трансцендентного в этой боли теперь не было. Она потянулась за сигаретами — не чтобы снова себя жечь, но чтобы просто покурить.
Через детскую библиотеку прошел какой-то мальчик с бенгальским огнем в руке.
Она увидела его через мутное стекло старого аквариума — черный силуэт на фоне более бледной темноты комнаты по ту сторону. На ходу он размахивал правой рукой, и бенгальский огонь выплевывал горячие медные брызги, прочерчивая во мраке красные линии. Он появился там лишь на мгновение, а затем исчез из виду, унеся с собой свой брызгающийся факел.
Мэгги подалась было к аквариуму, чтобы забарабанить по стеклу, испугать его до смерти и заставить броситься наутек, но потом вспомнила о Вик и остановилась. Дети вламывались туда, чтобы запускать петарды, курить и пачкать стены граффити, и она это ненавидела. Однажды она столкнулась в хранилище с ватагой подростков, передававших друг другу косяк вокруг костра из старых книг в твердом переплете, и превратилась в сумасшедшую — бросилась на них с ножкой от стула, помня, что, если загорятся отставшие обои, она потеряет свой последний хороший дом. «Поджигатели! — кричала она на них, на этот раз совершенно не заикаясь. — Поджигатели книг! Я отрежу вам яйца и изнасилую ваших женщин!» Их было пятеро против одной, но они бежали от нее, словно увидели привидение. Иногда ей казалось, что она и есть привидение, что на самом деле она умерла во время наводнения, умерла вместе с библиотекой и просто еще не поняла этого.
Она бросила последний взгляд на Вик, прикорнувшую на диване, подложив себе под подбородок сжатые кулаки. На этот раз Мэгги ничего не могла с собой поделать. Дверь была рядом с диваном, и Мэгги, направившись к ней, остановилась, наклонилась и легонько поцеловала ее в висок. Уголок рта у спящей Вик приподнялся в кривой улыбке.
Мэгги отправилась искать среди теней мальчика. Вышла в бывшую детскую библиотеку, тихо прикрыла за собой дверь. Ковровое покрытие, заплесневелыми полосами оторванное от пола, было скатано к стене, образуя ряд вонючих рулонов. Под ногами был влажный бетон. Один угол комнаты занимала половина огромного глобуса — перевернутое вверх тормашками Северное полушарие было полно воды и голубиных перьев, а его бока покрывали полоски птичьего помета. Перевернутая с ног на голову и обгаженная Америка. Она рассеянно заметила, что до сих пор держит в руках мешочек с фишками «Эрудита», забыла убрать его в стол. Тупица.
Где-то справа от себя она услышала звук, не очень отличавшийся от скворчания сливочного масла в сковороде. Мэгги начала огибать П-образный ореховый стол, где она когда-то выдавала «Коралину», «Дом с часами на стене» и «Гарри Поттера». Приблизившись к каменной галерее, которая вела в центральное здание, она увидела прыгающие желтые блики.
Мальчик со своим бенгальским огнем стоял в дальнем конце галереи. Маленькая, приземистая, черная фигурка в капюшоне, скрывавшем лицо. Он стоял и смотрел, а бенгальский огонь, извергавший искры и дым, был направлен к полу. В другой руке он держал длинную серебристую банку. Она уловила запах влажной краски.
— остановиться могу не никак Я, — грубым, странным голосом сказал он и рассмеялся.
— Что? — сказала она. — Мелкота, выметайся отсюда вместе с этим.
Он покачал головой, повернулся и побрел прочь, это дитя теней, двигавшееся как фигура во сне, освещая дорогу в какую-то пещеру бессознательного. Он пьяно покачнулся, едва не врезавшись в одну из стен. Он был пьян. Мэгги чувствовала запах пива даже на таком удалении.
— Эй! — сказала она.
Он исчез. Где-то впереди она услышала смех, отдававшийся эхом. В отдаленном мраке зала периодики она увидела новый свет — струящееся, угрюмое сияние огня.
Она бросилась бежать. Ударяясь ногами о шприцы и бутылки, гремевшие по бетонному полу, она бежала мимо заколоченных окон. На стене справа от нее кто-то, возможно, этот ребенок, набрызгал надпись красной аэрозольной краской: БОГ СГОРЕЛ ЗАЖИВО ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ДЬЯВОЛЫ. Краска еще стекала, ярко-красная, словно стены кровоточили.
Она вбежала в зал периодики, обширный, как часовня скромных размеров, и с таким же высоким потолком. Во время наводнения здесь образовалось мелкое Саргассово море: куча журналов покрывала воду, распухшая масса экземпляров «Национальной географии» и «Нью-Йоркера». Теперь это была большая голая цементная камера, где к полу и стенам прилипли высохшие, затвердевшие газеты, в углах плавали кипы гнилых журналов, валялось несколько спальных мешков, где ночевали бомжи… и стояла проволочная урна, из которой валил жирный дым. Пьяный маленький ублюдок бросил свой бенгальский огонь поверх кучи книг в мягких обложках и журналов. Зеленые и оранжевые искры выплевывались откуда-то из глубины горящего гнезда. Мэгги увидела экземпляр книги «451 градус по Фаренгейту», сморщенный и почерневший.
Мальчик смотрел на нее из дальнего конца зала, изнутри темной высокой каменной арки.
— Эй! — снова крикнула она. — Эй ты, кусок дерьма!
— поздно слишком но, сил всех изо этим с борюсь Я, — сказал он, покачиваясь из стороны в сторону. — .мной за идите не случае коем в ни, пожалуйста ,Пожалуйста 
— Эй! — сказала она, не слушая, не в состоянии  слушать, тем более что ничего из этого не имело никакого смысла.
Она поискала вокруг, чем бы сбить пламя, схватила один из спальных мешков, синий, скользкий, слабо пахнущий рвотой. Сунув мешочек «Эрудита» под мышку, она навалила спальный мешок поверх языков пламени и сильно его придавила, удушая огонь. Она морщилась от жары и вони, смеси запахов горелого фосфора, обожженного металла и обугленного нейлона.
Когда она снова подняла глаза, мальчик исчез.
— Убирайся из моей библиотеки, маленькая погань! Пошел на хер, пока я тебя не поймала!
Он где-то засмеялся. Трудно было сказать, где он. Его смех был безжизненным, отдающимся эхом, не отслеживаемым звуком, как хлопанье птичьих крыльев высоко в стропилах какой-то заброшенной церкви. Она ни с того ни с сего подумала: «Бог сгорел заживо, теперь только дьяволы». 
С дрожью в ногах она пошла дальше, в сторону вестибюля. Если она поймает этого сумасшедшего, пьяного ублюдка, то он уже не будет думать, что бог сгорел заживо. Он подумает, что бог — это непреклонная библиотекарша, а он познает страх ее.
Мэгги шла посреди зала периодики, как вдруг с громким свистящим ревом запустилась ракета. Этот звук толкнулся прямо в нервные окончания — ей самой захотелось закричать и нырнуть в укрытие. Вместо этого она побежала, сбиваясь с дыхания и низко пригибаясь, как солдат под огнем.
Она успела подбежать к огромному центральному залу с шестидесятифутовым потолком как раз вовремя, чтобы увидеть, как бутылочная ракета ударила в крышу, завертелась, отскочила от арки и срикошетила вниз, к тусклому мраморному полу: снаряд изумрудного пламени и трещащих искр. Химически пахнущий дым развеивался по всему залу. Угольки ядовито-зеленого света валились сверху, падая, как хлопья какого-то адского, радиоактивного снега. Сжечь все здание дотла, этот чертов сумасшедший недоносок явился сюда, чтобы сжечь все здание дотла . Ракета пролетела еще немного, врезалась в стену справа от нее и взорвалась яркой шипящей вспышкой, издав треск, похожий на пистолетный выстрел, и она закричала, пригнулась и прикрыла сбоку лицо. Уголек коснулся голой кожи ее правого предплечья, и она сморщилась, пронзенная острой болью.
В дальнем помещении, читальном зале, мальчик рассмеялся безжизненным смехом и побежал дальше.
Ракета погасла, но дым в вестибюле еще мерцал, светясь неземным нефритовым оттенком.
Мэгги гналась за ним, теперь уже ни о чем не думая, потрясенная, рассерженная и испуганная. Мальчик не мог убежать через переднюю дверь — та была заперта снаружи цепью, — но в читальном зале была пожарная дверь, которую бомжи просто подпирали, оставляя открытой. За ней простиралась восточная парковка. Она могла поймать его там. Она не знала, что с ним сделает, когда он попадется ей в руки, и какая-то часть ее боялась это узнать. Достигнув читального зала, она увидела, что дверь наружу уже закрывается.
— Ах ты, дерьмо, — прошептала она. — Дерьмо .
Она пронеслась через дверь и вылетела на стоянку. На мощеной площадке горел всего один уличный фонарь, отбрасывая нимб света. В центре парковка была ярко освещена, но ее края оставались в темноте. Мальчик ждал возле фонарного столба. Маленький ублюдок зажег еще один бенгальский огонь и стоял неподалеку от мусорного контейнера, набитого книгами.
— Черт бы тебя побрал, ты что, свихнулся? — сказала Мэгги.
— Я вижу тебя через волшебное окно! — крикнул мальчик. Он изобразил в воздухе горящий обруч на уровне своего лица. — Теперь у тебя горит голова!
— Ты здесь уст-ст-строишь пожар, и кто-нибудь может погибнуть, ты, задница! — сказала Мэгги. — Кто-нибудь вроде тебя!
Она запыхалась, дрожала и чувствовала странное покалывание в конечностях. Стиснув в руке мешочек «Эрудита», она начала красться по парковке. Позади нее защелкнулась пожарная дверь. Черт побери. Малыш отбросил ногой камень, который не давал ей запираться. Теперь, чтобы вернуться внутрь, ей потребуется обойти все здание.
— Смотри! — крикнул ребенок. — Смотри! Я могу писать огнем!
Он полоснул в воздухе кончиком бенгальского огня, белой спицей света настолько яркого, что он оставлял светящееся остаточное изображение на зрительном нерве Мэгги, создавая иллюзию пульсирующих в воздухе букв.

Б
Е
Г
И
— Кто ты? — спросила она, сама немного покачиваясь, застыв на полпути через парковку… не уверенная, что только что она видела то, что, как ей показалось, она видела. Что он написал то, что, как ей показалось, он написал.
— Смотри! Я могу сделать снежинку! Я могу сделать Рождество в июле! — И он нарисовал в воздухе снежинку.
Ее руки покрылись гусиной кожей.
— Уэйн?
— Да?
— Ой, Уэйн, — сказала она. — Боже мой.
Справа от нее, в тени за мусорным контейнером, щелкнули, включаясь, фары. У обочины на холостом ходу стояла машина, старинная машина с близко посаженными фарами, такая черная, что до этого она не замечала ее в еще большей тьме вокруг.
— Эгей! — донесся голос откуда-то позади этих фар. Тот, кому он принадлежал, сидел на пассажирском месте — нет, подождите, на водительском месте; в британском автомобиле все было наоборот. — Какая ночь, чтобы покататься! Идите сюда, мисс Маргарет Ли! Вы же Маргарет Ли, не так ли? Вы очень похожи на вашу фотографию в газете!
Мэгги прищурилась на фары. Она говорила себе двигаться, убираться с середины стоянки, но ноги у нее словно вросли в землю. Пожарная дверь была на невозможном расстоянии — в двенадцати шагах, которые с тем же успехом могли быть двенадцатью сотнями, к тому же она слышала, как дверь за ней защелкнулась.
Ей пришло в голову, что жить ей осталось в лучшем случае минуту или около того. Она спрашивала себя, готова ли к этому. Мысли метались, как воробьи, порхающие в сумерках, как раз когда ей отчаянно хотелось, чтобы ее сознание было спокойно.
«Он не знает, что Вик здесь»,  — подумала она.
И: «Забери мальчика. Забери мальчика и уведи его». 
И еще: «Почему Уэйн просто не убежит?» 
Потому что он больше не может. Потому что не знает, что должен убежать. Или знает,  но не может действовать соответствующим образом.
Но он попытался сказать ей, чтобы она  бежала, написал это пламенем в темноте. Возможно, даже пытался каким-то своим заковыристым способом предостеречь ее в библиотеке.
— Мистер Мэнкс? — сказала Мэгги, по-прежнему не в силах шевельнуть ногами.
— Вы искали меня всю свою жизнь, мисс Ли! — крикнул он. — Что ж! Вот и я наконец! Кто сказал, что мечты не сбываются? Ну же, я уверен, что у вас ко мне много вопросов. И у меня к вам много вопросов! Идите, садитесь к нам. Идите, угоститесь початком кукурузы!
— Отп-п-п-п-п-п… — начала Мэгги, но потом задохнулась, не смогла протолкнуть это наружу, язык у нее оказался таким же беспомощным, как и ноги. Она хотела сказать отпустите мальчика,  но заикание не давало ей с этим справиться.
— К-к-кошка за язык ц-ц-цапнула? — крикнул Мэнкс.
— Пошел ты на хер, — сказала она. Вот. Это вышло чисто и отчетливо. А «п» и «х» всегда были для нее трудными звуками.
— Иди сюда, тощая сука! — сказал Чарли Мэнкс. — Залезай в машину. Либо ты поедешь с нами, либо мы тебя пере едем. Последний шанс.
Она глубоко вздохнула и почувствовала запах заболоченных книг: аромат гниющих картона и бумаги, высушенных под жаровней июльского солнца. Если одним-единственным вздохом можно подытожить всю жизнь, она решила, что этого хватит. Время почти настало.
Затем она поняла, что сказать Мэнксу ей больше нечего. Она все ему сказала. Она повернула голову и уставилась на Уэйна.
— Тебе надо бежать, Уэйн! Беги и прячься!
Его бенгальский огонь погас. От него струился грязный дым.
— Зачем мне это? — сказал он. — .жаль очень Мне — Он закашлялся. Его хрупкие плечи подпрыгивали. — Сегодня мы поедем в Страну Рождества! Это будет весело!.жаль так Мне — Он снова закашлялся, а потом закричал: —Почему бы тебе не бежать вместо меня! Это будет забавная игра!!собой самим оставаться могу не Я
Шины пронзительно взвизгнули на асфальте. Ее паралич прошел. Или, может, она никогда и не была парализована. Может, ее мышцы и нервы — мясо и провода — всегда понимали то, чего не желало знать сознание, — что уходить с дороги было уже слишком поздно. Она бросилась через стоянку к Уэйну, держа в голове какую-то недодуманную, нелепую мысль, что сможет добраться до него, утащить его в лес, в безопасность. Она перебежала дорогу перед «Призраком». Вокруг нее воздвигся ледяной свет.
Двигатель ревел. Она никогда не слышала такого громкого двигателя, такого победоносного рева. Она посмотрела искоса, думая: «Пожалуйста, пусть я буду готова» , а машина надвигалась, ее решетка была так близко, что сердце у Мэгги, казалось, готово было выпрыгнуть изо рта. Он не направлял «Роллс-Ройс» на нее, но вместо этого накатывал рядом, мимо. Придерживая одной рукой руль, он высовывался верхней частью тела в открытое окно. Встречный ветер зализывал назад черные волосы с высокого голого лба. Глаза у него были широко раскрыты и полыхали весельем, на всем его лице отпечатывалась триумфальная радость. В правой руке он держал серебряный молоток, большой, как бог.
Она не почувствовала, как молоток соприкоснулся с ее затылком. Раздался звук, словно она наступила на лампочку, хлопок и треск. Она увидела вспышку, промельк белого сверкающего света. Ее шляпа закружилась и унеслась, как брошенная тарелка фрисби. Ноги продолжали бежать по асфальту, но, посмотрев вниз, она увидела, что перебирает ими в воздухе. Ее буквально оторвало от земли.
Падая, Мэгги ударилась о бок машины. Она развернулась, ударилась об асфальт и покатилась, мельтеша руками. Она переворачивалась снова и снова и остановилась у дальнего бордюра, лежа на спине. Щека у нее прижималась к грубому асфальтобетону. «Бедная Мэгги», — подумала Мэгги, с искренним, хотя и несколько приглушенным сочувствием.
Она обнаружила, что не может поднять голову, ни даже повернуть ее. На периферии зрения она видела, что левая нога у нее в колене вогнута,  то есть коленный сустав сложен в направлении, на движение в котором совершенно не рассчитан.
Ее вельветовый мешочек с буквами упал возле ее головы, разбросав фишки по парковке. Она увидела буквы У, Т, Ф и еще некоторые. Из них можно было составить ФУТ. «Знаете, вы умираете, мисс Ли? Нет, но напойте мне несколько ФУТов, и я воспроизведу» , —  подумала она и закашлялась так, что это могло бы быть смехом. Она выдула из губ розовый пузырь. Когда это рот у нее успел наполниться кровью?
Уэйн ступил на парковку, размахивая руками вперед и назад. Лицо у него было белое, с болезненным блеском, но он улыбался, показывая полный рот блестящих новых зубов. По лицу стекали слезы.
— Ты смешная, — сказал он. — Это было забавно! — Он заморгал, смахивая слезы. Бездумно провел по лицу тыльной стороной ладони, оставляя блестящую полосу на своей пушистой щеке.
Машина остановилась в десяти футах от нее. Открылась дверца со стороны водителя. По асфальту зашаркали башмаки.
— Я не вижу ничего забавного в том, что она свалилась на бок «Призрака»! — сказал Мэнкс. — Теперь в боку моего «Призрака» появились чертова вмятина! Справедливости ради надо сказать, что в этой тощей суке вмятина еще больше. Вернись в машину, Уэйн. Нам надо одолеть сколько-то миль, если мы хотим достичь Страны Рождества до восхода солнца.
Уэйн опустился на одно колено рядом с ней. Слезы оставили красные полоски на его бледных щеках.
«Твоя мать любит тебя», —  хотела сказать ему Мэгги, но наружу вырвались только хрипы и кровь. Тогда она попыталась сказать ему то же самое глазами. «Она хочет тебя вернуть».  Мэгги потянулась рукой к его руке, и Уэйн взял ее и сжал.
— жаль очень Мне, — сказал он. — .поделать мог не Ничего
— Все в порядке, — шепнула она, не говоря этого на самом деле, а просто шевеля губами.
Уэйн отпустил ее руку.
— Отдыхай, — сказал он ей. — Просто отдыхай здесь. Пусть тебе приснится что-то хорошее. Пусть тебе приснится Страна Рождества!
Он вскочил на ноги, побежал и пропал из виду. Дверца открылась. Дверца закрылась.
Взгляд Мэгги передвинулся на башмаки Мэнкса. Он едва не стоял на ее разбросанных фишках «Эрудита». Теперь она видела другие буквы: Р, М, И, Т. Из этого можно было составить РИТМ. Думаю, он сломал мне шею — что за РИТМ!  — подумала она и снова улыбнулась.
— Чему ты улыбаешься? — дрожащим от ненависти голосом спросил Мэнкс. — Тебе нечему улыбаться! Ты умрешь, а я буду жив. Ты тоже, знаешь ли, могла бы пожить. Во всяком случае, день-другой. Я кое-что хотел бы знать… например, кому еще ты обо мне рассказала. Я хотел бы — не отворачивайся, когда я с тобой говорю!
Она закрыла глаза. Она не хотела смотреть на его перевернутую физиономию отсюда, с земли. Дело было не в его уродстве. Дело было в его тупости. Дело было в том, как отвисал у него рот, показывая его неправильный прикус и кривые коричневые зубы. Дело было в том, как выкатывались из черепа его глаза.
Он ударил ее башмаком в живот. Если бы была какая-то справедливость, то она бы ничего не почувствовала, но никакой справедливости не было, никогда не существовало, и она завопила. Кто знал, что можно испытывать такую боль и не терять из-за нее сознания.
— Теперь слушай. Ты не должна была вот так умирать! Я не такой уж плохой человек! Я друг детей и не испытываю никакой неприязни ни к кому, кроме тех, кто пытается помешать мне в работе! Тебе не надо было выступать против меня. Но ты выступила, и посмотри, к чему это тебя привело. Я буду жить вечно, и этот мальчик тоже. Мы будем жить хорошей жизнью, меж тем как ты будешь превращаться в грязь в своем ящике. И…
Тогда она все поняла. Сложила все буквы вместе, увидела, что они составляют. Она поняла это и издала фыркающий звук, выдувая брызги крови на ботинки Мэнкса. Этот звук ни с чем нельзя было спутать: звук смеха.
Мэнкс отпрянул на полфута, словно она попыталась его укусить.
— Что смешного? Что смешного  в том, что ты умираешь, а я живу? Я уеду, и никто меня не остановит, а ты будешь истекать кровью здесь, на камнях, и где же в этом большой смех? 
Она попыталась сказать ему. Шевельнула губами, обозначая это слово. Но смогла только прохрипеть и разбрызгать еще больше крови. Она полностью утратила дар речи, и при этой мысли ощутила сладкую дрожь облегчения. Заикания больше не будет. Не будет отчаянных попыток добиться понимания от других, когда язык отказывается повиноваться.
Мэнкс распрямился во весь рост, при этом ударяя ногами по буквам, разбрасывая их, разбрасывая то, что они написали, если вдуматься, как их надо разложить: ТРИУМФ. 
Он быстро пошел прочь, остановившись только затем, чтобы поднять с мостовой ее шляпу, отряхнуть пыль с краев и водрузить ее себе на голову. Дверца захлопнулась. Включилось радио. Она услышала перезвон рождественских колоколов и теплый, мужественный голос, певший: пробираясь через снег… 
Машину тряхнуло при переходе на передачу, и она начала двигаться. Мэгги закрыла глаза.
«ТРИУМФ: 45 очков, если вы смогли выстроить это с тройным словом и двойной буквой. «ТРИУМФ», — подумала Мэгги. Вик побеждает.

Хэмптон-Бич, штат Нью-Гэмпшир 

Вик толкнула дверь и вошла в «Террис», где воздух был теплым, влажным и тяжелым от запаха луковых колец, поджариваемых во фритюре.
За прилавком работал Пит — добрый старый Пит с сильно загорелым лицом, с полоской белил на носу.
— Я знаю, зачем ты пришла, — сказал Пит, шаря под прилавком. — У меня для тебя кое-что есть.
— Нет, — сказала Вик. — На браслет матери мне наплевать. Я ищу Уэйна. Вы видели Уэйна?
Ее сбивало с толку то, что она опять оказалась в закусочной «Террис» и стоит там, пригибаясь под лентами липучки. Пит не мог помочь ей в поисках Уэйна. Она злилась на себя, что теряет время, когда ей надо разыскивать своего мальчика.
На проспекте завыла полицейская сирена. Может быть, кто-то видел «Призрак». Может быть, ее сына нашли.
— Нет, — сказал Пит. — Это не браслет. Это кое-что другое. — Он нырнул за кассовый аппарат, потом поднялся и положил на прилавок серебряный молоток. Его рабочий конец был в крови и прилипших волосах.
Вик почувствовала, что сон плотно сжимается вокруг нее, словно мир был огромным целлофановым пакетом, неожиданно сморщившимся и притянувшимся со всех сторон.
— Нет, — сказала Вик. — Мне он не нужен. Я пришла не за ним. Он никуда не годен.
Полицейскую сирену снаружи отрезало с придушенным звуком: сквонк! 
— А я  думаю, он хорош, — сказал Чарли Мэнкс, поглаживая ручку с насечкой. Чарли Мэнкс все время стоял по ту сторону прилавка, Чарли Мэнкс, одетый как повар, в окровавленном фартуке, в белом колпаке, с полоской белил на костлявом носу. — Что хорошо, то всегда остается хорошим, сколько бы голов ты им ни расколол.
Он поднял молоток, и Вик закричала и бросилась от него и из сновидения, прямиком в

Явь 

Вик проснулась, понимая, что час поздний и что что-то не так.
Она услышала голоса, приглушенные камнем и расстоянием, и смогла определить их как мужские, пусть даже нельзя было разобрать, что именно они говорят. Уловила слабый запах горелого фосфора. У нее появилось неотчетливое подозрение, что она, запечатанная в звуконепроницаемый саркофаг, сооруженный фармацевтикой Мэгги, проспала какой-то переполох.
Она перекатилась в сидячее положение, чувствуя, что ей надо одеться и идти.
Через пару мгновений она поняла, что и так одета. Она даже не сняла кроссовок, прежде чем уснуть. Левое колено у нее окрасилось ядовитым фиолетовым оттенком и было таким же толстым, как колено Лу.
В темноте горела красная свеча, отражаясь в стекле аквариума. На столе лежала записка; это Мэгги оставила ей записку перед уходом. Заботливо с ее стороны. Записку, видела Вик, прижимало пресс-папье калибра.38, пистолет Чехова. Вик надеялась на инструкции, набор простых шагов, которые вернут ей Уэйна, вылечат ей ногу, прояснят голову, улучшат жизнь. Если это исключено, то сошла бы и простая записка о том, куда пошла Мэгги: «ПОБЕЖАЛА В НОЧНУЮ СОВУ ЗА РАМЭНОМ И ЛЕКАРСТВАМИ СКОРО ВЕРНУСЬ ХОХО».
Вик снова услышала голоса. Кто-то пнул пивную банку, невдалеке. Они двигались в ее сторону, были близко, и если она не задует свечу, они забредут в старое детское крыло и увидят свет сквозь аквариум. Даже когда эта мысль явилась к ней, она понимала, что уже почти слишком поздно. Она слышала хруст стекла под ногами, приближающийся стук каблуков.
Она вскочила. Колено тут же подкосилось. Она упала на него, закусив рот, чтобы не закричать.
Когда Вик попыталась встать, эта нога отказалась слушаться. Она с превеликой осторожностью вытянула ее позади себя — закрывая глаза и проталкиваясь  через боль, — а потом потащилась по полу с помощью правой ноги и костяшек пальцев. Убавление страдания восполнялось унижением.
Правой рукой она ухватилась за спинку кресла на колесиках, а левой — за край стола. С помощью того и другого поднялась и качнулась вперед над столешницей. Мужчины были в другой комнате, сразу за стеной. Их фонари еще не повернулись в сторону аквариума, и она думала, что они, может, еще не заметили тусклого медного отблеска свечи, и наклонилась вперед, чтобы задуть ее, а потом удержалась, уставившись на записку, написанную на бланке Тутской библиотеки.
КОГДА АНГЕЛЫ ПАДУТ, ДЕТИ ПО ДОМАМ ПОЙДУТ.
Бумага была покрыта водяными пятнами, словно давным-давно кто-то прочитал это сообщение и заплакал.
Вик услышала один из голосов в соседней комнате: «Хэнк, мы обнаружили свет» . Мигом позже последовал треск голосов в рации, диспетчер передавал сообщение в числовом коде. В публичной библиотеке имело место десять пятьдесят семь, занимаются шесть сотрудников, жертва умерла на месте. Она хотелась погасить свечу, но ее остановили слова жертва умерла . Она наклонилась вперед, выпятив губы, но забыла, что собиралась сделать.
Дверь у нее за спиной начала двигаться — дерево царапнуло по камню, ударив по осколкам стекла, которые со звоном отлетели.
— Простите, — раздался голос позади нее. — Мэм, могли бы вы подойти сюда? Пожалуйста, держите руки на виду.
Вик взяла пистолет Чехова и повернулась, направив его в грудь вошедшего.
— Нет.
Их было двое. Ни один из них не вынул оружия, и это ее не удивило. Она сомневалась, чтобы полицейские в большинстве своем расстегивали кобуру при исполнении служебных обязанностей хотя бы раз в год в среднем. Оба были круглолицыми белыми парнями. Тот, что шел впереди, направил на нее мощный луч света. Другой застрял за ним в дверном проеме, наполовину еще оставаясь в детской библиотеке.
— Ай! — пискнул парень с фонарем. — Пистолет! Пистолет!
— Заткнитесь. Стойте, где стоите, — сказала она. — Держите руки подальше от поясов. И бросьте этот фонарь. Он бьет мне прямо в глаза.
Коп повиновался. Фонарь погас сразу же, как выпал из его руки, задребезжав по полу.
Они застыли на месте, веснушчатые, унылые и напуганные, и свет свечи то освещал их лица, то оставлял их в тени. Одному из них завтра, вероятно, предстоит тренировать команду маленькой лиги, где будет играть его сын. Другому, вероятно, нравилось быть полицейским, потому что это означало бесплатные молочные коктейли в «Макдоналдсе». Они напоминали ей детей, играющих в игру с переодеванием.
— Кто умер? — сказала она.
— Мэм, вам надо положить пистолет. Никому неохота пораниться, — сказал передний коп. Голос у него дрожал и ломался, как у подростка.
— Кто?  — сказала она, чувствуя, как распирает ее собственный голос, колеблющийся на грани крика. — По вашей рации сказали, что кто-то умер. Кто? Немедленно говорите.
— Какая-то женщина, — сказал парень сзади, застрявший в дверях. Парень впереди поднял руки ладонями кверху. Она не видела, чем заняты руки у другого парня — возможно, он вытаскивал пистолет, — но пока это не имело значения. Он был зажат за своим напарником — чтобы попасть в нее, ему пришлось бы стрелять через него. — Без документов.
— Какого цвета у нее волосы? — крикнула Вик.
— Вы ее знаете? — спросил второй.
— Черт возьми, какого цвета у нее волосы?
— Обрызганы оранжевым. Типа, цвета оранжада. Вы ее знаете? — спросил второй коп, который, вероятно, достал свой пистолет.
Трудно было вбить себе в голову факт смерти Мэгги. Ей словно предложили перемножить дроби, когда она мучилась насморком; слишком много требовалось усилий, слишком все было замысловато. Всего минуту назад они вместе растянулись на диване, рука Мэгги обхватывала ее талию, а ноги упирались в бедра Вик сзади. Он исходившего от нее жара Вик сразу же уснула. Вик поражало, что Мэгги соскользнула с дивана, чтобы где-то умереть, меж тем как сама она продолжала спать. Плохо было уже и то, что всего несколько дней назад Вик кричала на Мэгги, ругала ее и угрожала ей. Теперь это казалось гораздо хуже, опрометчивее и постыднее, потому что Вик спокойно спала, пока Мэгги умирала где-то на улице.
— Как? — спросила Вик.
— Возможно, машина. Похоже, ее сбила машина. Господи. Просто опустите пистолет. Опустите пистолет, и давайте поговорим.
— Давайте не будем, — сказала Вик, повернула голову и задула свечу, после чего всех троих окружила

Темнота. 

Вик не пыталась бежать — с тем же успехом она могла бы попытаться улететь.
Вместо этого она быстро шагнула назад, вокруг стола и к стене, держа копов перед собой. Чернота была абсолютной, настоящей географией слепоты. Один из копов вскрикнул, споткнувшись в темноте. Слышно было шарканье каблуков. Вик решила, что тот, кто стоял сзади, наткнулся на другого.
Она бросила пресс-папье. Оно глухо стукнулось об пол и с грохотом понеслось прочь. Пусть призадумаются, что это такое, пусть погадают, где находится она сама. Вик начала двигаться, не сгибая левую ногу и стараясь не особо ее нагружать. Слева от себя она скорее почувствовала, чем увидела железную книжную полку и скользнула за нее. Где-то в слепом ночном мире полицейский сбил метлу, прислоненную к стене. За ударом от ее падания последовал испуганный вскрик.
Она нащупала ногой край ступеньки. «Если тебе когда-нибудь понадобится быстро выбраться, держись правой стороны и все время спускайся по ступенькам», —  говорила ей Мэгги, хотя Вик не помнила когда. Выход изо всей этой темноты был где-то у подножия неугадываемого числа ступеней. Вик спускалась.
Она двигалась прыжками и один раз угодила пяткой на влажную, губчатую книгу, из-за чего чуть было не опустилась на задницу. Вик припала к стене, восстановила равновесие и запрыгала дальше. Где-то у себя за спиной она слышала крики теперь уже более двух человек: «Сбежала, куда-то сбежала, с пистолетом, у нее пистолет, держись рядом, не отставай».  Дыхание обдирало горло, и ей снова пришло в голову, что Мэгги умерла. Вик хотелось заплакать по ней, но глаза у нее оставались настолько сухи, что им было больно. Она хотела, чтобы со смертью Мэгги воцарились тишина и спокойствие — как и подобает в библиотеке, — но вместо этого все обратилось в орущих копов, свистящее дыхание и стук ее собственного пульса.
Она проскакала по последнему короткому лестничному пролету и увидела прорезь ночной темноты, выделявшуюся на фоне более полной, завершенной темноты книгохранилища. Задняя дверь была приоткрыта, удерживаемая в таком положении куском скальной породы.
Приблизившись к ней, Вик замедлилась, ожидая, что выглянет и увидит целый фестиваль копов на грязном поле позади библиотеки, но там никого не было. Все они находились с другой стороны здания. Ее мотоцикл стоял в одиночестве рядом со скамейкой, там, где она его оставила. Сидар-ривер пузырилась и бурлила. «Короткого пути» там не было, но она и не ждала, что он будет.
Она распахнула дверь и вышла, поскакала, не сгибая левой ноги, скрючившись и пыхтя. Звуки полицейских раций далеко разносились во влажной теплоте ночи. Полицейских машин она не видела, но на одной из них были включены ее праздничные огни, и мигалка вспыхивала на фоне мрачных низких облаков над библиотекой.
Вик взобралась на «Триумф», подняла подставку, ударила по педали стартера.
«Триумф» взревел.
Открылась задняя дверь библиотеки. Вышедший из нее коп держал пистолет обеими руками, наставив его в землю. Лицо у него, широкое и жирное, было бледным и испуганным; чувствовалось, что он мягкотел.
Вик медленно развернула «Триумф» по узкому кругу, желая, чтобы через Сидар-ривер пролегал мост. Моста не было. Она ехала вдоль реки со скоростью меньше пяти миль в час, что просто не было достаточно быстро. Она никогда не найдет «Короткого пути», двигаясь так медленно. Это было вопросом скорости и пустоты — требовалось мчаться очертя голову.
— Эй ты! Слезть с байка! — крикнул коп. Он затрусил к ней, наставив пистолет куда-то в сторону.
Она вывела «Триумф» на узкую дорожку, проходившую позади библиотеки, включила вторую передачу и с ревом погнала его в гору. Ветер начал хватать ее окровавленные, спутанные волосы.
Вик проследовала по задней дороге и, обогнув здание, выехала к его фасаду. Тот выходил на широкий проспект, переполненный полицейскими машинами, от мигалок которых подергивалась ночная тьма. Услышав звук ее двигателя, мужчины в синей форме повернули головы, чтобы посмотреть. Поблизости собралась еще и небольшая толпа, сдерживаемая желтыми козлами, темные фигуры вытягивали головы, надеясь увидеть хоть немного крови. Одна из патрульных машин стояла прямо посреди узкой дорожки, огибавшей библиотеку.
«Тебя загнали в угол, тупица»,  — подумала она.
Она развернула «Триумф» обратно на ту дорогу, которой приехала. «Триумф» понесся по уклону дороги, словно падая с обрыва. Она включила третью передачу, продолжая ускоряться. Пронеслась мимо библиотеки, теперь бывшей слева от нее. Нырнула вниз, к грязному полю в пол-акра, где раньше ее ждала Мэгги. Сейчас там ждал коп, стоя возле скамейки Мэгги.
Теперь Вик разогнала «Триумф» почти до сорока миль в час. Она направила его к реке.
— Давай работай, ублюдок, — сказала она. — У меня нет времени на твой выпендреж.
Она включила четвертую передачу. Ее одинокая фара неслась над асфальтом, над грязью, вырывалась на грязно-коричневое мельтешение реки. Она помчалась к воде. Может, если ей очень повезет, она утонет. Это лучше, чем быть пойманной и запертой, зная, что Уэйн едет в Страну Рождества, а она ничего не может с этим поделать.
Вик закрыла глаза и думала «На хер, на хер, на хер, на хер» .  Это, пожалуй, была единственная истинная молитва, которую она когда-либо смогла произнести всем сердцем. В ушах у нее стоял рев ее собственного пульса.
Байк шлепнулся на грязную землю, заколошматил по ней в сторону реки, а потом она услышала под колесами удары дерева, а байк начал вилять и скользить. Открыв глаза, она обнаружила, что трясется в темноте, проносясь по гнилым старым доскам моста «Короткого пути». На другом конце была только темнота. Рев в ушах порождался вовсе не кровью, но статическими помехами. Сквозь трещины в стенах видна была вихрящаяся буря белого света. Казалось, весь скособоченный мост содрогается вокруг нее от тяжести байка.
Она пронеслась мимо своего старого, покрытого паутиной «Роли» и вылетела во влажную, кишащую насекомыми и пахнущую хвоей темноту, когтя задней шиной мягкую землю. Вик уперлась ногой в тормоз, который не работал, и машинально схватилась за тормоз, который работал. Байк повернулся боком и заскользил. Земля была покрыта упругим мхом, и «Триумф» собрал его в складки под своими шинами, как незакрепленный ковер.
Вик находилась на невысокой насыпи, где-то в сосновом лесу. С ветвей капала вода, хотя дождя на самом деле не было. Она придерживала байк, пока он, дрожа, перемещался по земле вбок, затем выключила двигатель и опустила подставку.
Вик оглянулась, посмотрела внутрь моста. В дальнем конце она увидела библиотеку и того веснушчатого, бледного копа, стоявшего у входа в «Короткий путь». Он медленно вертел головой, глядя на въезд в мост. Через миг он шагнет внутрь.
Вик сильно зажмурила глаза и опустила голову. Левый глаз болел так, словно в глазницу ей вкручивали металлический болт.
— Прочь! — крикнула она, стиснув зубы.
Раскатился очень громкий звук, словно кто-то хлопнул огромной дверью, и на Вик обрушилась ударная волна горячего воздуха — воздуха, пахшего озоном, как сгоревшая металлическая кастрюля, — едва не сдувшая байк и ее вместе с ним.
Она подняла взгляд. Сначала она мало что видела левым глазом. Картинку, даваемую им, скрывали размытые пятна, подобные брызгам грязной воды на окне. Но другим глазом она увидела, что мост выпал из бытия, оставив после себя высокие сосны, красноватые стволы, блестевшие от недавнего дождя.
А что случилось с копом на другом конце? Вик гадала, перенес ли он через порог ногу, просунул ли в мост голову. Что произошло, если какая-то часть его была за краем, на мосту?
Она представила себе ребенка, сующего пальцы под резак для бумаги, а потом обрушивающееся длинное лезвие.
— С этим теперь ничего не поделать, — сказала она, содрогнувшись.
Вик повернулась, впервые вглядываясь в то, что ее окружало. Она была позади одноэтажного бревенчатого дома, в кухонном окне которого горел свет. С другой стороны хижины шла длинная гравийная полоса, ведущая к дороге. Она никогда не видела этого места раньше, но думала, что знает, где находится, а через мгновение уверилась в этом. Пока она стояла, оседлав байк, открылась задняя дверь и за сеткой появился маленький, худой человек, глядевший вверх, на нее. В руке у него была чашка кофе. Она не различала его лица, но узнала его по одним только очертаниям, по наклону головы, хотя не видела его больше десяти лет.
Она наконец была у дома своего отца. Ускользнув от копов, она добралась к Крису МакКуину.

Довер, штат Нью-Гэмпшир 

Громкий удар, словно захлопнулась самая большая дверь на свете; электронный визг; оглушительный рев статических помех.
Табита Хаттер вскрикнула и сорвала с себя наушники.
Долтри, сидевший справа от нее, вздрогнул, но продержал свои наушники на мгновение дольше, гримасничая от боли.
— Что это было? — спросила Хаттер у Канди.
Она впятером теснились в задней части фургона, на борту которого значилось: ГАСТРОНОМ КОРОЛЕВСКИЙ ВЕПРЬ; весьма уместно, если учесть что они были втиснуты в него как сосиски. Фургон стоял рядом с заправочной станцией «Ситго», через дорогу и в ста футах к югу от подъездной дороги, ведущей к дому Кристофера МакКуина.
В лесу, ближе к хижине МакКуина, разместились команды, вооруженные видеокамерами и параболическими микрофонами. Кадры и звук транслировались в фургон. Мгновение назад на паре мониторов Хаттер видела подъездную дорогу, представленную в сверхъестественной изумрудности ночного видения. Теперь, однако, они показывали только мельтешение зеленого снега.
Картинка пропала одновременно со звуком. Только что Хаттер слушала, как Крис МакКуин и Луи Кармоди вполголоса разговаривали на кухне. МакКуин спрашивал Лу, не хочет ли он кофе. Через мгновение они исчезли, уступив место яростному шипению радиопомех.
— Не знаю, — сказал Канди. — Просто все пропало. — Он потыкал по клавиатуре своего маленького ноутбука, но экран оставался лишь гладкой поверхностью черного стекла. — Нас словно долбаным ЭМИ поразило. — Было смешно, когда Канди ругался: изящный маленький черный человек с тонким голосом и призвуком британского акцента, делавший вид, что он с улицы, а не из МТИ.
Долтри стянул с себя наушники. Он посмотрел на свои наручные часы и рассмеялся: это был сухой, испуганный звук, не имевший ничего общего с весельем.
— Что такое? — спросила Хаттер.
Долтри повернул запястье, чтобы она видела циферблат его часов. Они выглядели почти такими же старыми, как он сам, эти часы со стрелками и потускневшим серебряным ободком, когда-то, вероятно, бывшим золотым. Секундная стрелка крутилась как бешеная, двигаясь в обратном направлении . Обе другие, часовая и минутная, застыли совершенно неподвижно.
— Это убило мои часы, — сказал он. Он снова засмеялся, на этот раз глядя в сторону Канди. — Это ваше дерьмо наделало? Вся ваша электроника? Что, вся эта дрянь просто взорвалась и уничтожила мои часы?
— Я не знаю, что это вызвало, — сказал Канди. — Может, нас затронула молния.
— Какая еще молния? Ты слышал гром?
— Я и впрямь слышала громкий хлопок, — сказала Хаттер. — Как раз когда все вырубилось.
Долтри сунул руку в карман куртки, вытаскивая сигареты, потом вроде вспомнил, что рядом с ним сидит Хаттер, и глянул на нее искоса, кривясь от разочарования. Он разжал пальцы, и пачка скользнула обратно в карман.
— Как быстро можно будет восстановить изображение и звук? — спросила Хаттер.
— Это, возможно, вспышка на солнце, — сказал Канди, как будто она ничего не говорила. — Я слышал, ожидается солнечная буря.
— Вспышка на солнце, — сказал Долтри. Он молитвенно сложил ладони. — Значит, думаешь, вспышка на солнце, да? Знаешь, сразу видно, что ты шесть лет обучался в колледже и специализировался в области неврологии или чего-то еще, потому что только по-настоящему одаренные умы могут договориться до этакой чуши. Снаружи темно, придурок аутичный!
— Канди,  — сказала Хаттер, прежде чем Канди успел повернуться и вступить в мужское состязание по измерению членов. — Как скоро у нас восстановится связь?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Пять минут? Десять? Перезагрузить систему? Если только не началась ядерная война. Тогда, вероятно, времени понадобится больше.
— Пойду, поищу грибовидное облако, — сказала Табита Хаттер, вставая со скамейки и бочком пробираясь к задней двери.
— Да, — сказал Долтри. — Я тоже. Если подлетают ракеты, хочу покурить, пока нас не уничтожили.
Хаттер повернула защелку и открыла тяжелую металлическую дверь в сырую ночь. Она была небольшого роста — будь она на дюйм короче, ее не взяли бы в ФБР из-за несоответствия физическим стандартам, — и ей пришлось прыгать, чтобы оказаться на земле.
Под уличными фонарями висел прохладный парообразный туман. Ночь пульсировала жужжанием насекомых. На другой стороне улицы светлячки высвечивали папоротники и сорняки газовыми зелеными вспышками.
Долтри спустился рядом с ней. У него хрустнули колени.
— Господи, — сказал он. — Я был уверен, что к этому возрасту от чего-нибудь непременно умру.
Его общество не радовало ее, но лишь заставляло сильнее осознавать собственное одиночество. Хаттер ожидала, что к этому времени у нее будет больше друзей. Последний мужчина, с которым она встречалась, сказал ей незадолго до расставания: «Не знаю, может, тебе со мной скучно, но я никогда по-настоящему не ощущаю твоего присутствия рядом, когда мы выбираемся пообедать. Ты живешь у себя в голове. Я так не могу. Для меня там нет места. Не знаю, может, ты отнеслась бы ко мне с большим интересом, если бы я был книгой».
В ту пору она его возненавидела и немного возненавидела саму себя, но позже, оглядываясь назад, Хаттер решила, что даже если бы этот конкретный ее друг был книгой, то стоял бы на полке в секторе БИЗНЕС И ФИНАНСЫ, мимо которого она бы прошла, чтобы поискать что-нибудь на полках НФ &amp; ФЭНТЕЗИ.
Хаттер и Долтри вместе стояли на почти пустой парковке. Через большие цельные окна она видела, что происходит внутри заправки. Пакистанец за кассовым аппаратом все время бросал на них нервные взгляды. Хаттер сказала ему, что он не под наблюдением, что федеральное правительство благодарно ему за сотрудничество, но он почти наверняка считал, что его телефон прослушивается и что они смотрят на него как на потенциального террориста.
— Думаете, вам придется поехать в Пенсильванию? — спросил Долтри.
— Зависит от того, как повернется, завтра, может, поеду.
— Долбаный ужастик, — сказал Долтри.
Хаттер всю ночь получала голосовые сообщения и электронные письма о доме на Блох-стрит в Шугаркрике. Дом этот накрыли тентом и пускали в него людей лишь после того, как те напяливали белые марлевые повязки и бахилы, относясь к помещению так, словно оно было заражено вирусом Эбола. Дюжина экспертов-криминалистов, государственных и федеральных, растаскивала дом на части. Весь день они извлекали кости из одной стенки погреба. Тип, который там жил, Бинг Партридж, растворил большую часть останков с помощью щелочи, а то, что не смог уничтожить, хранил подобно тому, как пчелы хранят мед, — в маленьких ячейках, сверху слегка замазанных штукатуркой.
Он не успел растворить свою последнюю жертву, парня по имени Натан Деметр из Кентукки… о трупе которого Вик МакКуин упомянула по телефону. Тот исчез три недели назад, вместе со своим старинным «Роллс-Ройсом», «Призраком». Деметр купил эту машину на федеральном аукционе, более десяти лет назад.
Ее предыдущим владельцем был некий Чарльз Талант Мэнкс, бывший заключенный федерального исправительного учреждения «Энглвуд» в штате Колорадо.
Деметр упомянул Мэнкса в записке, которую написал незадолго до своей смерти от удушения; он сделал ошибку в имени, но было совершенно ясно, о ком идет речь. Хаттер видела копию этой записки, читала ее сама, десяток раз.
Табита Хаттер изучила десятичную классификацию Дьюи, после чего расставила в соответствии с ней книги в своей квартире в Бостоне. У нее был пластиковый ящик, наполненный старательно записанными от руки рецептами, упорядоченными по региону и типу питания (основные блюда, закуски, десерты, а одна категория обозначалась ПКП — посткоитальные перекусы). Она получала тайное, почти греховное удовольствие от дефрагментации своего жесткого диска.
Свой собственный ум она иногда представляла себе футуристической квартирой с прозрачным стеклянным полом, прозрачными стеклянными лестницами, мебелью из прозрачного пластика, где все словно бы плавает: чистое, лишенное пыли, упорядоченное.
Но теперь все было не так, и, пытаясь думать о том, что произошло за последние семьдесят два часа, она чувствовала себя перегруженной и запутанной. Она хотела верить, что информация вносит ясность. Однако уже не впервые в жизни ее приводила в замешательство мысль, что информация зачастую ведет себя противоположным образом. Информация — это фляга с мухами, и, когда ты отвинчиваешь крышку, они разлетаются повсюду, и попробуй-ка собрать их всех вместе снова.
Хаттер вдохнула пахнущий мхом ночной воздух, закрыла глаза и каталогизировала мух.
Виктория МакКуин в возрасте семнадцати лет была похищена Чарльзом Мэнксом, человеком, почти наверняка похищавшим других. В то время он водил «Роллс-Ройс Призрак», модель 1938 года. Вик убежала от него, а Мэнкс был заключен в тюрьму за транспортировку ее через границы штатов и убийство солдата действительной службы. В ином смысле, Вик от него никоим образом не ускользнула. Как и многие другие, кто пережил травму и вероятное сексуальное насилие, она оказывалась в плену снова и снова — своих пристрастий, безумия. Она крала вещи, принимала наркотики, родила ребенка вне брака и совершила поджог, постоянно портя отношения с близкими. Чего не смог сделать Чарли Мэнкс, она до сих пор пытается сделать за него.
Мэнкс более десяти лет был закрыт в федеральном исправительном учреждении «Энглвуд». Почти пять лет впадая в кому и выходя из нее, он умер весной этого года. Коронер оценил его возраст в девяносто — точного числа никто не знал, а Мэнкс, оставаясь еще дееспособным, утверждал, что ему сто шестнадцать лет. Тело было похищено из морга вандалами, что вызвало небольшой скандал, но вопроса о его смерти не вставало. Его сердце весило 10,2 унций, будучи несколько легким для человека его размеров. Хаттер видела фотографию этого сердца.
МакКуин утверждала, что на нее снова напали Чарли Мэнкс и кто-то в противогазе, всего три дня назад, и что эти люди увезли ее двенадцатилетнего сына на заднем сиденье старинного «Роллс-Ройса».
Были все основания усомниться в ее рассказе. Она была жестоко избита… но ее травмы могли быть причинены двенадцатилетним ребенком, боровшимся за свою жизнь. На лужайке имелись следы от шин, но их с тем же успехом мог оставить не автомобиль, а ее мотоцикл — мягкая влажная земля не сохранила достоверных отпечатков. Она утверждала, что в нее стреляли, но криминалисты не смогли обнаружить ни одной пули.
Кроме того, еще более убийственно: МакКуин тайно связалась с женщиной, Маргарет Ли, захолустной шлюхой и героиновой наркоманкой, которая, казалось, располагала информацией о пропавшем ребенке. Когда у МакКуин потребовали рассказать о Ли, она убежала на мотоцикле, ничего с собой не взяв. И исчезла так, словно рухнула в шахту.
Найти мисс Ли было невозможно. Она сменила ряд приютов и поселений в Айове и Иллинойсе, не платила налогов и не устраивалась на работу с 2008 года. Ее жизнь, несомненно, являлась трагической дугой: некогда она была библиотекаршей и пользовалась любовью местной публики в качестве эксцентричной участницы игры «Эрудит». Кроме того, Ли когда-то имела репутацию экстрасенса-любителя и как таковая время от времени помогала правоохранительным органам. Что это значило?
Потом шел молоток. Этот молоток Хаттер держала в уме уже несколько дней. Чем больше она узнавала, тем тяжелее этот молоток весил в ее мыслях. Если Вик хотела придумать, что на нее напали, почему бы ей не сказать, что Мэнкс пошел на нее с бейсбольной битой, лопатой, ломом? Вместо этого МакКуин описала оружие, которое по всему было костным молотком, точь-в-точь таким, что пропал вместе с телом Мэнкса… деталь, о которой ни разу не упоминалось ни в одном репортаже.
Наконец, был Луи Кармоди, возлюбленный Вик МакКуин, с которым она то сходилась, то расставалась, отец их ребенка, человек, который сколько-то лет назад увез ее от Чарли Мэнкса. Стеноз Кармоди не был симуляцией; Хаттер говорила с его лечащим врачом, и та подтвердила, что он перенес один, а то и два «предынсультных» приступа на протяжении одной недели.
«Он не должен был покидать больницу, — выговаривала врач Хаттер, словно Хаттер была виновата, что он оттуда ушел. В некотором смысле так оно и было. — Без ангиопластики любая нагрузка на сердце может инициировать ишемический каскад. Вы понимаете? Лавина в мозгу. Инфаркт миокарда».
«Значит, говорите, у него может случиться удар», — сказала Хаттер.
«В любую минуту. Каждую минуту, пока его здесь нет, он словно лежит посреди дороги. Рано или поздно появится автомобиль».
И все же Кармоди ушел из больницы и поймал такси до железнодорожной станции в полумиле от нее. Там он купил билет в Бостон, предположительно в какой-то вялой попытке сбить правоохранительные органы со следа, но затем направился вниз по улице к аптеке, откуда позвонил в Довер, штат Нью-Гэмпшир. Сорок пять минут спустя на пикапе прибыл Кристофер МакКуин, и Кармоди сел на пассажирское сиденье. И вот теперь они здесь.
— Итак. Чем, по-вашему, занималась Вик МакКуин? — спросил Долтри.
Кончик сигареты пылал в темноте, отбрасывая инфернальный свет на его морщинистое уродливое лицо.
— Чем же?
— Она направилась прямиком к этому типу, Бингу Партриджу. Охотилась за ним, чтобы получить информацию о своем сыне. Что и сделала. Она так сказала, верно? Она, очевидно, связана с какими-то совсем уж порочными ублюдками. Вот почему схватили ребенка, вам не кажется? Она сейчас получает урок от своих деловых партнеров.
— Я не знаю, — сказала Хаттер. — Спрошу у нее, когда ее увижу.
Долтри поднял голову, выпустил дым в бледный туман.
— Бьюсь об заклад, это торговля людьми. Или детская порнографии. Эй, это имеет смысл, верно?
— Нет, — сказала Хаттер и пошла.
Сначала она просто разминала ноги, соскучившиеся без движения. Ходьба помогала ей думать. Она сунула руки в карманы своей фэбээровской ветровки и стала обходить фургон, направляясь к краю шоссе. Глядя через дорогу, она видела через сосны несколько огней, горевших в доме Кристофера МакКуина.
Врач сказала, что Кармоди лежит на дороге в ожидании наезда, но было не совсем так. Было хуже. Он прогуливался прямо посреди улицы, бодро шел прямо по полосе встречного движения. Потому что в этом доме было что-то, в чем он нуждался. Нет. Поправка: в чем нуждался Уэйн . Это было настолько важно, что все остальные соображения, включая собственное дальнейшее выживание, можно было исключить. Это было здесь, в этом доме. В двухстах футах отсюда.
Долтри догнал ее, когда она переходила дорогу.
— Так что же нам теперь делать?
— Я хочу посидеть с одной из команд наблюдения, — сказала Хаттер. — Если идете, вам придется потушить сигарету.
Долтри бросил сигарету на дорогу и наступил на нее.
Перейдя через шоссе, они стали пробираться по гравийной обочине. Они были в сорока футах от подъездной дороги к хижине Кристофера МакКуина, когда раздался чей-то голос.
— Мэм? — тихо сказал кто-то.
Из-под ветвей ели вышла маленькая, полная женщина в темно-синей куртке-дождевике. Это была индианка, Читра. В одной руке она держала длинный фонарь с корпусом из нержавейки, но не включала его.
— Это я. Хаттер. Кто здесь?
— Я, Поль Гувер и Джебран Пельтье. — Это была одна из двух команд, размещенных среди деревьев, чтобы наблюдать за домом. — Что-то не так с оборудованием. Бионическая антенна перестала работать. Камера не включается.
— Мы знаем, — сказал Долтри.
— Что случилось? — спросила Читра.
— Вспышка на солнце, — сказал Долтри.

* * *

Вик оставила «Триумф» среди деревьев на невысоком бугре у дома своего отца. Когда она сошла с байка, мир покачнулся. У нее было такое чувство, что она стала фигуркой в стеклянном снежном шарике, которую бесчувственный малыш наклоняет то туда, то сюда.
Она стала спускаться по склону и с удивлением обнаружила, что не может идти по прямой линии. Если бы ее остановил коп, то она сомневалась, что смогла бы пройти основной тест на трезвость, пусть даже ни капли не выпила. Потом ей пришло в голову, что если бы ее остановил коп, то он, вероятно, нацепил бы на нее наручники и при этом пару раз огрел бы дубинкой.
К силуэту ее отца у задней двери присоединился большой, широкогрудый человек с огромным животом и с шеей толще его бритой головы. Лу. Она различила бы его в толпе и с пятисот футов. Двое из троих парней в ее жизни, которые любили ее, смотрели, как она нетвердо идет вниз по склону; не хватало одного только Уэйна.
Мужчины, подумала она, — это одно из немногих надежных удобств в этом мире: как огонь в холодную октябрьскую ночь, как какао, как растоптанные тапочки. Их неуклюжие знаки внимания, их щетинистые лица и их готовность сделать, что нужно — приготовить омлет, заменить перегоревшую лампочку, обниматься, — иногда превращали пребывание женщиной чуть ли не во благо.
Она хотела бы не так отчетливо осознавать огромную пропасть между тем, как ценили  ее мужчины в ее жизни, и своей подлинной ценностью. Она, ей казалось, всегда просила и ожидала слишком многого, а давала слишком мало. У нее словно бы имелось извращенное побуждение заставить всякого, кто заботится о ней, пожалеть об этом, побуждение найти что-то такое, что будет больше всего приводить их в ужас, а потом проделывать это, пока им не придется бежать от нее ради самосохранения.
В левом глазу было такое чувство, словно там медленно поворачивался большой винт, все крепче и крепче закручиваясь в свою гайку.
На протяжении десятка шагов ее левое колено отказывалось сгибаться. Потом, на полпути через задний двор, оно вдруг сложилось, и она упала на него. Казалось, это Мэнкс сокрушил его своим молотом.
Ее отец и Лу выскочили из двери и поспешили к ней. Она махнула им рукой — мол, не волнуйтесь, я в порядке. Но обнаружила, что не может подняться. Теперь, когда она стояла на одном колене, нога не желала разгибаться.
Отец обхватил ее рукой за талию. Другую руку он прижал к ее щеке.
— Ты горишь, — сказал отец. — Господи, женщина. Давай-ка затащим тебя в дом.
Он взял ее под одну руку, Лу — под другую, и они подняли ее на ноги. Она на мгновение прислонилась головой к Лу и глубоко вздохнула. Его круглое, покрытое седой щетиной лицо было бледным, лоснящимся от влаги, бусинки дождевой воды покрывали весь его лысый череп. Не в первый раз в жизни она подумала, что он упустил свой век и свою страну: он был бы чудесным маленьким Джоном и совершенно непринужденно рыбачил бы в Шервудском лесу.
«Я была бы так рада за тебя, —  подумала она, — если бы ты встретил женщину, достойную твоей любви, Лу Кармоди». 
Отец шел с другой стороны, обнимая ее за талию. В темноте, вдали от своего маленького бревенчатого дома, он был таким же, каким был, когда она была ребенком… тем, кто шутил с ней, когда бинтовал ее царапины, и кто катал ее на заднем сиденье своего «Харлея». Но как только он вступил в свет, лившийся из открытой задней двери, она увидела человека с белыми волосами и с лицом, ставшим изможденным от возраста. У него были достойные сожаления усы и грубоватая кожа — кожа неисправимого курильщика — с глубокими морщинами на щеках. Джинсы у него были свободные, мешковатые для его несуществующей задницы и тощих, как у трубочиста, ног.
— Что это за мочалка у тебя под носом, папа? — спросила она.
Он искоса бросил на нее удивленный взгляд, затем покачал головой. Открыл и закрыл рот. Снова покачал головой.
Ни Лу, ни отец не хотели отпускать ее, так что им пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться в дверь. Крис вошел первым и помог ей переступить порог.
Они остановились в задней прихожей, по одну сторону которой стояли стиральная машина и сушилка, а по другую — висели полки с кое-какими припасами. Отец снова посмотрел на нее.
— Ох, Вик, — сказал он. — Что же, во имя Господа, с тобой сталось?
И он шокировал ее, залившись слезами.
Это был шумный, задыхающийся, некрасивый плач, от которого сотрясались его худые плечи. Он плакал с открытым ртом, и она видела металлические пломбы в его задних зубах. Она сама чуть не плакала, не могла поверить, что выглядит еще хуже, чем он. Ей казалось, что в последний раз она видела его совсем недавно — вроде как на прошлой неделе, — и он был бодрым, гибким, ко всему готовым, со спокойными светлыми глазами, по которым было видно, что он ни от чего не побежит. Хотя он бежал . И что с того? Она сама поступала ничуть не лучше. Во многих отношениях она, вероятно, поступала хуже.
— Тебе надо бы увидеть еще одного парня, — сказала она.
Отец издал сдавленный звук, находившийся на полпути между рыданием и смехом.
Лу выглянул наружу через сетчатую дверь. В ночи пахло комарами — их запах немного походил на оголенный провод, немного на дождь.
— Мы услышали шум, — сказал Лу. — Вроде взрыва.
— Я подумал, это обратная вспышка. Или выстрел из пистолета, — сказал отец. Слезы текли по его кожистым щекам, висели драгоценными камнями в его густых, окрашенных табаком усах. Ему не хватало золотой звезды на груди и пары кольтов.
— Это был твой мост? — спросил Лу. Голос у него был мягким и осторожным от удивления. — Ты только что по нему проехала?
— Да, — сказала она. — Только что.
Они провели ее в маленькую кухню. Там горела всего одна лампа, плошка дымчатого стекла, висевшая над столом. Помещение было аккуратно прибранным, словно кухня в дизайнерской рекламе. Единственными признаками того, что здесь кто-то обитал, были окурки, раздавленные в янтарной пепельнице, и сигаретный дым, висевший в воздухе. И АНФО.
Взрывчатка АНФО лежала на столе в расстегнутом школьном рюкзаке — множество двадцатикилограммовых пакетов. Скользкий белый пластик покрывали предупреждающие надписи. Упаковки были плотными и гладкими. Каждая из них была размером с буханку хлеба. Вик знала, что они будут тяжелыми, как мешки с несмешанным бетоном.
Они усадили ее на стул вишневого дерева. Она вытянула левую ногу. Она ощущала жирный пот у себя на лбу и на щеках, который невозможно было стереть. Свет над столом был слишком ярким. Находясь рядом с ним, она чувствовала, словно кто-то осторожно проталкивает заточенный карандаш ей в левый глаз и дальше, в мозг.
— Нельзя ли выключить свет? — спросила она.
Лу нашел выключатель, щелкнул им, и в кухне стало темно. Где-то дальше по коридору горела другая лампа, излучая коричневатый свет. Против нее она так сильно не возражала.
В ночи снаружи пульсировали квакши, и этот звук навевал Вик мысль о прерывисто гудящем электрическом генераторе.
— Я заставила его исчезнуть, — сказала она. — Мост. Чтобы никто не мог по нему за мной последовать. Вот… вот почему я так разогрелась. За последние два дня я проезжала по нему несколько раз. Из-за этого у меня небольшой жар. Но все в порядке. Это ничего.
Лу опустился на стул напротив нее. Дерево скрипнуло. Сидя за маленьким деревянным столом, он выглядел смешно, словно медведь в юбке.
Ее отец прислонился к кухонному столу, скрестив руки на худой и впалой груди. Темнота, подумала она, принесла облегчение им обоим. В ней они оба стали тенями, и он снова мог быть самим собой, человеком, который сидел в ее спальне, когда она болела, и рассказывал ей о местах, куда ездил на своем мотоцикле, о передрягах, в которых оказывался. Она же могла быть той девочкой, которой была, когда они жили в одном доме, которую он очень любил, по которой очень сильно скучал — и с которой у нее было так мало общего.
— У тебя бывало такое, когда ты была маленькой, — сказал отец, чьи мысли, возможно, шли в том же направлении. — Ты возвращалась домой после поездки на байке, обычно что-нибудь с собой привозя. Потерянную куклу. Потерянный браслет. И у тебя бывал небольшой жар, и ты рассказывала всякие небылицы. Мы с твоей мамой все время об этом говорили. О том, куда ты ездишь. Мы думали, что у тебя, может, руки чешутся, что ты — э-э — одалживаешь вещи, а потом возвращаешь их, когда другие замечают их пропажу.
— Ты  так не думал, — сказала она. — Ты не думал, что я ворую.
— Верно. Это, в основном, было теорией твоей матери.
— А у тебя  какая была теория?
— Что байк для тебя вроде как волшебная лоза. Знаешь, что это такое? Старожилы в здешних краях берут ветку тиса или орешника и носят ее там и сям в поисках подпочвенной воды. Звучит глупо, но там, где я вырос, не выкопали ни колодца, не посоветовавшись перед тем с лозоискателем.
— Ты не далек от истины. Помнишь «Короткий путь»?
Он опустил голову, задумавшись. В профиль он выглядел почти так же, как в тридцать лет.
— Крытый мост, — сказал он. — Ты и другие дети подбивали друг друга переходить через него. Это меня бесило. У него был такой вид, словно он вот-вот упадет в реку. Его снесли. Кажется, в 1985-м?
— Да. Только вот для меня он так и не рухнул. Когда мне надо было что-то найти, я могла поехать в лес, и он появлялся снова, я могла проехать по нему к любой потерявшейся вещи. В детстве я ездила по нему на «Роли». Помнишь велосипед, который ты подарил мне на день рождения?
— Он для тебя был слишком велик, — сказал он.
— А я подросла. Как ты и говорил. — Она сделала паузу, потом кивнула в сторону сетчатой двери. — Теперь у меня «Триумф», стоит там. В следующий раз я поеду по мосту «Короткого пути», чтобы встретиться с Чарли Мэнксом. Это он забрал Уэйна.
Отец не ответил. Голова у него оставалась склоненной.
— Что бы там ни было, мистер МакКуин, — сказал Лу, — я верю каждому слову этой безумной истории.
— Ты только что по нему проехала? Прямо сейчас? — спросил отец. — По этому твоему мосту?
— Три минуты назад я была в Айове. Виделась с женщиной, которая знает — знала  — о Мэнксе. — Лу нахмурился, услышав, что Вик говорит о Мэгги в прошедшем времени, но она продолжила, прежде чем он смог бы ее перебить, задав вопрос, на который у нее не было сил отвечать: — Ты не должен принимать это на веру. Как только ты расскажешь мне, как пользоваться АНФО, я заставлю мост появиться снова, чтобы поехать дальше. Ты его увидишь. Он больше твоего дома. Помнишь Снаффлупагуса из  «Улицы Сезам»?
— Воображаемого друга Большой Птицы? — спросил отец, и она почувствовала, что он улыбается в темноте.
— Мой мост не такой. Он не какая-то выдуманная штуковина, которую могу видеть только я. Если тебе совершенно необходимо его увидеть, я могу вернуть его прямо сейчас, но… но лучше подожду, пока придет пора ехать. — Она бессознательно потянулась рукой к скуле под левым глазом, чтобы потереть ее. — У меня в голове уже словно бомба взрывается.
— Все равно ты прямо сейчас не поедешь, — сказал он. — Ты только что сюда добралась. Посмотри на себя. Ты не в форме. Тебе нужен отдых. И, вероятно, врач.
— Сколько мне надо, я уже отдохнула, а если я обращусь в больницу, любой врач пропишет мне пару наручников и поездку в карцер. Федералы думают — не знаю, что они там думают. Что я убила Уэйна, возможно. Или что я вляпалась во что-то незаконное и Уэйна захватили, чтобы меня проучить. Они не верят мне насчет Чарли Мэнкса. Я не могу их винить. Мэнкс умер. Его даже частично вскрыли. Я кажусь чертовой психопаткой. — Она оборвала себя, посмотрела на него в темноте. — Почему же ты  мне веришь?
— Потому что ты — моя девочка, — сказал он.
Он сказал это так просто и нежно, что она не могла не испытать к нему ненависти, почувствовав внезапную, нежданную слабость, поднимающуюся в груди. Ей пришлось отвести взгляд. Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы голос не дрожал от волнения.
— Ты оставил меня, папа. Ты оставил не только маму. Ты оставил нас . Я попала в беду, а ты ушел.
— Когда я понял, что это ошибка, возвращаться было уже слишком поздно. Так оно обычно и бывает. Я просил твою маму принять меня обратно, а она отказалась и была права, — сказал он.
— Ты все равно мог бы оставаться ближе. Я могла бы приезжать к тебе на выходные. Мы могли бы общаться. Мне тебя не хватало.
— Мне было стыдно. Я не хотел, чтобы ты смотрела на девушку, с которой я жил. Когда я впервые увидел тебя рядом с ней, то сразу понял, что я ей не пара. — Он немного помолчал, потом сказал: — Не могу сказать, что был счастлив с твоей матерью. Не могу сказать, что наслаждался те пятнадцать лет, на протяжении которых она меня судила, всегда находя, что я оставляю желать лучшего.
— А разве ты пару раз не давал ей об этом знать зуботычинами, а, папа? — сказала она кислым от отвращения голосом.
— Было дело, — сказал он. — Когда я пил. Я попросил ее простить меня перед смертью, и она простила. Но сам себе я этого никогда не прощу. Сказал бы тебе, что все бы отдал, лишь бы этого не было, но, по-моему, такие заверения немногого стоят.
— Когда  она тебя простила?
— Прощала каждый раз, когда мы говорили. Последние полгода я каждый день с ней разговаривал. Она звонила, когда ты уезжала на собрания АА. Пошутить. Рассказать мне, как ты поживаешь. Что рисуешь. Чем занимается Уэйн. Как дела у вас с Лу. Она прислала мне фотографии Уэйна. — Он на миг уставился на нее в темноте, потом сказал: — Я не ожидаю, что ты меня простишь. Я несколько раз выбирал не то, что надо, и это непростительно. Все самое худшее, что ты обо мне думаешь, — правда. Но я люблю тебя и всегда любил, и если сейчас могу хоть чем-то тебе помочь, то помогу.
Она опустила голову, чуть ли не сунула ее между колен. Она чувствовала нехватку воздуха и головокружение. Темнота вокруг нее, казалось, то набухала, то отступала, как какая-то жидкость, как поверхность черного озера.
— Я не пытаюсь оправдать перед тобой мою жизнь. Ее нельзя оправдать, — сказал он. — Я сделал несколько хороших вещей, но никогда не забывал о самом себе.
Она рассмеялась — ничего не могла с собой поделать. От смеха было больно в боках, он немного походил на рвотные потуги, но, подняв голову, она обнаружила, что может смотреть на него.
— Да уж. И я тоже, — сказала она. — Сделала несколько хороших вещей, но никогда по-настоящему не увлекалась. Лучше всего у меня получалось бросать дерьмо на вентилятор. В точности как у тебя.
— Кстати, о дерьме, — сказал Лу. — Что мы делаем с этим? — Он указал на рюкзак с АНФО.
У него на запястье видна была бумажная бирка. Вик уставилась на нее. Он перехватил ее взгляд, покраснел и сунул бирку в рукав своей фланелевой куртки.
Лу продолжал:
— Это ведь взрывчатка, верно? Курить рядом с ней безопасно?
Ее отец глубоко затянулся сигаретой, потом наклонился между ними и нарочито положил окурок в пепельницу рядом с рюкзаком.
— Вполне безопасно, пока не бросишь ее в костер или куда-нибудь еще. Детонаторы — в пакете, что висит на стуле Вик. — Вик оглянулась и увидела пакет, надетый на выступ спинки стула. — Любой из этих мешков АНФО превосходно взорвал бы федеральное здание по твоему выбору. Чего, надеюсь, ты не планируешь.
— Нет, — сказала Вик. — Чарли Мэнкс направляется в местность, именуемую Страной Рождества. Он создал для себя этакое маленькое королевство, где, как он думает, никто не сможет к нему прикоснуться. Я собираюсь встретиться с ним там и забрать Уэйна, а напоследок взорву там все в клочья. Сумасшедший козел хочет, чтобы каждый день был как Рождество, но я устрою ему чертово Четвертое июля.

Снаружи 

Каждый раз, когда Табита Хаттер устраивалась и замирала, комары возвращались, ноя то у одного уха, то у другого. Отряхивая щеку, она смахнула с себя парочку из них. Если Хаттер надо было вести скрытое наблюдение, она предпочитала машину, желательно с кондиционером и своим любимым айпадом.
Не жаловаться было делом принципа. Скорее она умрет от потери крови, высосанная досуха крохотными гидравлическими вампирами. Особенно не хотела она ворчать об этом перед Долтри, который опустился на корточки вместе с другими, а потом сидел, как статуя, ухмыляясь с полузакрытыми веками. Когда комар опустился ему на висок, она шлепнула по нему, оставив кровавое пятно на его коже. Он дернулся, но потом кивнул в знак признательности.
— Они вас любят, — сказал он ей. — Комары. Любят всю эту аппетитную дамскую плоть, нежно промаринованную в аспирантуре. У вас, наверное, вкус телятины.
В команде слежения были трое других, в том числе Читра, все в легких черных дождевиках поверх тактических бронежилетов. Один агент держал акустическую антенну — черное ружье с раструбом, как у мегафона, и гибким черным шнуром, тянущимся к наушнику в ухе.
Хаттер наклонилась вперед, похлопала его по плечу, прошептала:
— По этой штуке что-нибудь поступает?
Агент с подслушивающим устройством помотал головой:
— Надеюсь, в другом месте что-то поступает. Я не слышу ничего, кроме белого шума. После того раската грома ничего, кроме статических помех, не было.
— Это был не гром, — сказал Долтри. — По звуку ничуть на гром не похоже.
Парень пожал плечами.
Дом представлял собой одноэтажную бревенчатую хижину, у фасада которой был припаркован пикап. В передней гостиной горела одна тусклая лампочка. Одна из штор была наполовину поднята, и Хаттер видела телевизор (выключенный), диван, принт на охотничью тему на стене. В другом переднем окне висели какие-то девичьи белые кружевные занавески, обозначая спальню. В доме не могло быть намного больше помещений: кухня сзади, ванная комната, может быть, вторая спальня, хотя она бы с трудом там поместилась. Стало быть, Кармоди и Кристофер МакКуин находились в задней части дома.
— Может, они говорят шепотом? — спросила Хаттер. — А ваша аппаратура недостаточно чувствительна, чтобы их расслышать?
— Когда она работает, то настолько чувствительна, что слышит даже громкие мысли, — сказал парень с наушником. — Проблема в том, что она слишком  чувствительна. Зарегистрировала какой-то взрыв, с которым не смогла справиться, и у нее, возможно, полетел конденсатор.
Читра полезла в спортивную сумку и достала баллончик репеллента «Дремучий лес».
— Спасибо, — сказала Хаттер, беря его у нее. Она взглянула на Долтри. — Вы хотите?
Они вместе поднялись, чтобы она могла его опрыскать сверху донизу.
Встав, она увидела участок склона за домом, поднимающийся к опушке. На траве лежали два квадрата теплого света янтарного оттенка — свет из окон в задней части дома.
Она нажала на кнопку, распыляя белый туман над Долтри. Тот закрыл глаза.
— Знаете, что, по-моему, вызвало тот громкий хлопок? — сказал он. — Этот жирный ублюдок скопытился. Спасибо, хватит. — Она перестала прыскать. Он открыл глаза. — Вы нормально будете себя чувствовать, если он упадет замертво?
— Он не должен был бежать, — сказала она.
— Вы не должны были ему позволять. — Долтри усмехался, говоря это. — Это вы поощрили беднягу.
Хаттер ощутила ясное и простое побуждение брызнуть репеллентом Долтри в глаза.
Так вот он где, источник ее дискомфорта, ее беспокойства. Луи Кармоди казался слишком доверчивым, слишком добродушным, слишком обеспокоенным судьбой своего мальчика, слишком добрым к своей бывшей возлюбленной, чтобы иметь какое-то отношение к исчезновению Уэйна. Он, по мнению Хаттер, был невиновен, но она все равно подставила его, чтобы увидеть, куда он ее приведет, не принимая во внимание, что он в любую минуту может свалиться от инсульта. Если толстяка хватит удар, будет ли в этом ее вина? Она полагала, что да, будет.
— Нам надо было посмотреть, что он станет делать. Помните, речь идет не о его  благополучии. Речь идет о мальчике.
Долтри сказал:
— Знаете, почему вы мне нравитесь, Хаттер? По-настоящему нравитесь? Вы еще в большей степени сукин сын, чем я.
Хаттер не впервые подумала, что ненавидит многих копов. Уродливых, низких пьяниц, во всех видящих самое худшее.
Она закрыла глаза и обрызгала себе репеллентом голову, лицо и шею. Когда она открыла глаза и выдохнула, чтобы сдуть яд, то увидела, что лампы в задней части дома погашены, прямоугольники света исчезли с лужайки. Она не заметила бы этого, если бы продолжала сидеть на корточках.
Хаттер перевела взгляд на фасад. Она видела коридор, ведущий в заднюю часть дома, но по нему никто не шел. Она взглянула на переднюю спальню, подождала, чтобы кто-нибудь включил там свет. Никто этого не сделал.
Долтри присел с остальными, но она осталась стоять. Через минуту он вытянул голову, чтобы посмотреть на нее.
— Вы притворяетесь деревом?
— Кто у нас следит за задней частью дома? — спросила она.
На нее посмотрел второй агент, парень, который до сих пор не говорил. Лицо у него было бледным и веснушчатым, и со своими рыжими волосами он чем-то напоминал Конана О’Брайана.
— Никто. Но там ничего нет. Лес на многие мили, никаких тропинок. Даже если бы они нас заметили, то не бежали бы этим…
Хаттер уже крадучись шла прочь, вытянув перед собой руки, чтобы защитить лицо от ветвей.
Читра поравнялась с ней через четыре шага. Ей приходилось торопиться, чтобы не отставать, и на поясе у нее звякали наручники.
— Вы чем-то обеспокоены? — спросила она.
За спиной у себя она слышала треск веток, шорох шагов по палой листве. Это, наверное, был Долтри, шедший следом без особой спешки. Он был ничуть не лучше комаров: требовался репеллент, чтобы его отогнать.
— Нет, — сказала Хаттер. — У вас есть позиция. Оставлять ее нет никаких причин. Если они соберутся куда-то, то выйдут из входной двери. Это совершенно разумно.
— Так что?..
— Я озадачена.
— Чем?..
— Почему они сидят в темноте. Они выключили там свет, но не перешли в переднюю часть дома. Значит, сидят в задней части дома с выключенным светом. Разве это не кажется странным?
На следующем шагу нога у нее погрузилась в холодную мерзковатую воду в три дюйма глубиной. Она ухватилась за стройный ствол березки, чтобы не упасть. Еще через ярд вода дошла Хаттер до колен. С виду она ничем не отличалась от земли — черная поверхность, устланная листьями и ветками.
Когда Долтри оказался рядом с ними, он погрузился в воду по бедра, пошатнулся и чуть не упал.
— Можно включить фонарик, — сказала Читра.
— Или надеть акваланги, — сказал Долтри.
— Никакого света, — сказала Хаттер. — А вы можете вернуться, если не хотите промокнуть.
— Что? И пропустить все самое интересное? Уж лучше я утону.
— Не внушайте нам слишком больших надежд, — сказала ему Хаттер.

Внутри 

МакКуин сидел с ними за столом в темноте. Пакет с детонаторами лежал у него на коленях, один он вытащил и держал его в руке. Лу не приободрился, увидев, что детонатор этот никоим образом не напоминает высокотехнологичные устройства для воспламенения взрывчатых веществ из сериала «24 часа» или фильма «Миссия невыполнима». Вместо этого перед ним был маленький черный таймер из «Домашнего депо», и из него торчали удивительно знакомые на вид провода с латунными кончиками.
— Э-э, мистер МакКуин? — заговорил Лу. — Это похоже на таймер, с помощью которого я включаю рождественскую гирлянду, когда стемнеет.
— Это он и есть, — сказал он. — Лучшее, что можно было раздобыть в короткие сроки. Пакеты подготовлены, то есть компоненты внутри пропитаны дизельным топливом и соединены с маленьким зарядом. Теперь надо просто включить таймер в цепь, так же как присоединяешь его к рождественской гирлянде. Черная стрелка показывает, сколько времени. Красная — когда включится гирлянда. Или, в данном случае, произойдет взрыв мощностью около двадцати тысяч фут-фунтов. Достаточно, чтобы разорвать фасад трехэтажного здания, если правильно разместить заряд. — Он сделал паузу и посмотрел на Вик. — Не подключай их, пока не доберешься до места. Нельзя трястись на байке, когда эти штуки подключены.
Лу не мог сказать, что пугало его больше: рюкзак, полный АНФО, или то, как этот мужик смотрит на свою дочь, — его водянистые светлые глаза были настолько прозрачны и холодны, словно у них вообще отсутствовала какая-либо окраска.
— У меня все просто и реально, как в Аль-Каиде, — сказал МакКуин, опуская таймер обратно в пакет. — Это не соответствует государственным стандартам, но в Багдаде прокатывает. Иными словами, десятилетние дети постоянно подпоясываются этой хреновиной и взрывают себя безо всяких проблем. Ничто не доставляет к Аллаху быстрее. Гарантия.
— Понимаю, — сказала Вик. Она потянулась к рюкзаку, опираясь на стол, чтобы встать. — Папа, мне надо ехать. Оставаться здесь для меня небезопасно.
— Я уверен, что ты не приехала бы, если бы имелся другой выход, — сказал он.
Она наклонилась к нему и поцеловала его в щеку.
— Я знала, что ты меня поддержишь.
— Всегда, — сказал он.
Он прижал ее к себе, обняв за талию. Его взгляд напоминал Лу те горные озера, что представляются кристально-чистыми, потому что кислотные дожди убили в них все живое.
— Минимальное безопасное расстояние от взрыва на открытом воздухе — то есть когда бомба расположена на поверхности земли — сто футов. У всех, кто окажется ближе ста футов, внутренности обратятся ударной волной в желе. Ты осматривала эту местность? Эту Страну Рождества? Знаешь, где размещать заряды? Потребуется, наверное, час или два, чтобы надежно подключить провода и установить эти штуковины.
— Время у меня будет, — сказала она, но по тому, как она выдерживала взгляд отца, и по совершенному спокойствию у нее на лице Лу понял, что она врет.
— Я не дам ей убить себя, мистер МакКуин, — сказал Лу, поднимаясь из-за стола и протягивая руку к пакету с таймерами. Он взял его с колен Кристофера МакКуина, прежде чем тот успел пошевелиться. — Можете мне поверить.
Вик побледнела.
— О чем ты говоришь?
— Я поеду с тобой, — сказал Лу. — Уэйн и мой ребенок тоже. И вообще. У нас был уговор, помнишь? Я починяю байк, а ты берешь меня с собой. Ты не можешь поехать и сделать это без меня — я должен убедиться, что ты не взорвешь вас обоих. Не волнуйся. Я поеду на заднем сиденье.
— А как насчет меня? — сказал Крис МакКуин. — Как вы думаете, я мог бы последовать за вами по этому волшебному радужному мосту на своем грузовике?
Вик тихонько вздохнула.
— Нет. Я имею в виду — просто нет. Никто  из вас не может ехать. Знаю, вы хотите помочь, но никто из вас не может поехать со мной. Слушайте. Этот мост… Он реален, вы оба сможете его увидеть. Он будет здесь, с нами, в нашем мире. Но в то же время не понимаю, каким образом он существует в основном в моей голове. И это строение теперь не очень безопасно. Перестало быть безопасным с тех пор, как я была подростком. Он может рухнуть под тяжестью другого сознания. И еще. Мне, возможно, придется вернуться по нему с Уэйном за спиной. Наверняка придется возвращаться этим путем. Если он поедет на байке, то где, Лу, будешь сидеть ты?
— Может, обратно я мог бы просто пойти вслед за вами пешком. Об этом ты не думала? — спросил Лу.
— Это плохая идея, — сказала она. — Если бы ты его видел, то понял бы.
— Ладно, — сказал Лу. — Пойдем, посмотрим.
Она бросила на него взгляд, полный боли и мольбы. Видно было, что она борется с желанием заплакать.
— Мне надо  его увидеть, — сказал Лу. — Мне надо убедиться, что он реален, — не потому, что я боюсь, что ты сумасшедшая, а потому, что я должен верить, что Уэйн сможет вернуться по нему домой.
Вик яростно потрясла головой, но потом повернулась на каблуках и заковыляла к задней двери.
Она сделала два шага, прежде чем начала опрокидываться. Лу схватил ее за руку.
— Посмотри на себя, — сказал он. — Чуня.  Ты еле на ногах стоишь.
От исходившего от нее жара ему было дурно. Много лет назад такое однажды было с Уэйном, когда тот слег с гриппом, спал по восемнадцать часов кряду, а его тело излучало столько тепла, что оно чувствовалось сразу же при входе в его спальню.
— Я в порядке, — сказала она. — Это скоро пройдет.
Но в глазах у нее был тусклый блеск чего-то худшего, чем страх, — отчаяния, быть может. Ее отец сказал, что любой десятилетний недоумок мог опоясаться АНФО и взорвать себя, отправившись к Аллаху, и до Лу теперь дошло, что, по сути, в грубом приближении, это и было ее планом.
Они протолкнулись через сетчатую дверь, в прохладу ночи. Лу заметил, что Вик время от времени проводит рукой под своим левым глазом. Она не плакала, но из глаза бесконтрольно лилась вода — слабой, но непрерывной струйкой. Он видел это раньше, в плохие дни в Колорадо, когда она отвечала по телефонам, которые не звонили, и разговаривала с людьми, которых не было.
Только вот они там были . Странно, как быстро он приспособился к этой идее, как мало борьбы потребовалось, чтобы в конце концов принять сущность ее безумия как факт. Возможно, это было не так уж невероятно. Он давно принял мысль, что у всех есть свои внутренние миры, каждый из которых настолько же реален, как общий для всех, коммунальный мир, но недоступен для других. Она сказала, что может доставить свой мост в этот мир, но что каким-то образом он также существует только в ее голове. Это звучало как бред, пока он не вспомнил, что люди все время делают воображаемое реальным: воспроизводя музыку, которую слышат у себя в голове, и записывая ее на диск, видя в своем воображении дом и строя его. Фантазия — это всегда реальность, лишь ожидающая, чтобы ее включили.
Они миновали поленницу и из-под навеса крыши вышли в мягко подрагивающий туман. Он оглянулся, когда сетчатая дверь снова захлопнулась, — за ними шел Кристофер МакКуин. Отец Вик щелкнул зажигалкой и опустил голову, прикуривая очередную сигарету, затем поднял глаза и прищурился сквозь дым на ее байк.
— Ивел Нивел ездил на «Триумфах», — сказал он им, и это было последнее, что кто-либо из них сказал перед тем, как из леса вышли полицейские.
— ФЭ БЭ ЭР! — крикнул знакомый голос с опушки. — НЕ ДВИГАТЬСЯ. РУКИ ВВЕРХ. РУКИ ВВЕРХ. ВСЕ ТРОЕ.
Тупая пульсирующая боль вонзилась Лу в левую сторону затылка, он ощутил ее в челюсти, в зубах . У него промелькнула мысль, что не только у Вик имелась взрывчатка, — у него в мозгу готова была взорваться граната.
Из них троих только Лу, казалось, подумал, что слова РУКИ ВВЕРХ были не просто фразой. Руки Лу поплыли вверх, ладонями наружу, хотя он по-прежнему держал пакет с детонаторами, пластиковый ремешок которого был нацеплен на его большой палец. Боковым зрением он видел Криса МакКуина возле поленницы. Тот застыл совершенно неподвижно, все еще сгорбленный после прикуривания, — кончик его сигареты светился, а зажигалка оставалась в другой руке.
Но вот Вик. Вик бросилась вперед при первом же крике, ускользнула от Лу и заковыляла по двору, не сгибая левую ногу. Лу опустил руки и потянулся к ней, но она была уже в десяти футах. К тому времени когда женщина, выходящая из леса, крикнула: «ВСЕ ТРОЕ», Вик перебросила ногу через седло «Триумфа». Другая нога опускалась на педаль стартера. Мотоцикл ожил с сокрушительным взрывом шума. Трудно было представить себе, что мешок АНФО может взорваться сколько-нибудь громче.
— НЕТ, ВИК, НЕТ, ВИК, НЕТ  . МНЕ ПРИДЕТСЯ  СТРЕЛЯТЬ В ТЕБЯ, — крикнула Табита Хаттер.
Маленькая женщина продвигалась через мокрую траву — трусила бочком, держа пистолет обеими руками, как копы в телесериалах. Она была уже близко, в пятнадцати, двадцати футах, достаточно близко для Лу, чтобы он видел, что очки у нее покрыты каплями дождя. С ней были еще двое: детектив Долтри и патрульная, которую Лу узнал, индианка. Брюки у Долтри промокли до промежности, к штанинам прилипли мертвые листья, и видно было, что это его бесит. У него был пистолет, но он держал его подальше от туловища, нацеленным в сторону и на землю. Рассмотрев их, Лу решил — полусознательно, — что непосредственную угрозу представляет только одна из них. Пистолет Долтри был направлен в сторону, а Хаттер не могла видеть через свои очки. Индианка, однако, наводила пистолет на Вик, в ее центр тяжести, и глаза у нее выглядели трагически — эти глаза, казалось, говорили, пожалуйста, пожалуйста,  не заставляйте меня делать то, чего я не хочу. 
— Я еду забрать Уэйна, Табита, — крикнула Вик. — Выстрелите в меня — убьете и его. Только я могу вернуть его домой.
— Подождите! — возопил Лу. — Подождите! Никто ни в кого не стреляет!
— НЕ ДВИГАТЬСЯ! — крикнула Хаттер.
Лу не понял, к кому, черт возьми, она обращалась, — Вик сидела на байке, а Крис стоял у поленницы, так и не сделав ни шагу. И только когда она дернула стволом пистолета, направляя его на него,  до него дошло, что именно он  и движется. Не думая об этом, с поднятыми к голове руками, он начал пересекать двор, становясь между Вик и полицейскими.
Хаттер была теперь всего в трех больших шагах от него. Она щурилась сквозь очки, опустив ствол пистолета, чтобы целиться в обширную площадь живота Лу. Она, возможно, не очень хорошо его видела, но он подумал, что это было бы подобно стрельбе в амбар: сложность состояла бы в том, чтобы не попасть в него.
Долтри повернулся к Кристоферу МакКуину, но в знак глубокого равнодушия не потрудился даже навести на него пистолет.
Лу сказал:
— Постойте. Здесь нет плохих парней. Плохой парень — это Чарли Мэнкс.
— Чарли Мэнкс мертв, — сказала Табита Хаттер.
— Скажите это Мэгги Ли, — сказала Вик. — Чарли только что убил ее в Айове, в Тутской публичной библиотеке. Час назад. Проверьте это. Я там была.
— Вы были… — начала Хаттер, потом затрясла головой, словно смахивая с лица комара. — Слезайте с байка и ложитесь лицом на землю, Вик.
В отдалении Лу услышал крики других голосов, треск ветвей, шум, с которым люди продирались через кусты. Эти звуки доносились с другой стороны дома, и, значит, у них оставалось, может быть, секунд двадцать, прежде чем их окружат.
— Я должна ехать, — сказала Вик и перевела мотоцикл на первую передачу.
— Я с тобой, — сказал Лу.
Хаттер продолжала приближаться. Ствол ее пистолета был почти так близко, чтобы его можно было выхватить, но все же не вполне.
— Сотрудник Суринам, не наденете ли наручники на этого человека? — сказала Хаттер.
Читра Суринам начала обходить Хаттер. Опустив ствол пистолета, она потянулась правой рукой к наручникам, свисавшим у нее с пояса. Лу всегда хотел иметь пояс, как у Бэтмена, чтобы на нем был выстреливающийся крючок и несколько светошумовых гранат. Если бы сейчас на нем был пояс со светошумовыми гранатами, он мог бы бросить одну и ослепить копов, и они с Вик смогли бы уехать. Вместо этого он держал пакет с таймерами для рождественских гирлянд из «Домашнего депо».
Лу сделал шаг назад, так что оказался рядом с байком, достаточно близко, чтобы чувствовать жар, пышущий от содрогающихся труб.
— Дай мне пакет, Лу, — сказала Вик.
Лу сказал:
— Мисс Хаттер. Мисс Хаттер, пожалуйста, пожалуйста,  радируйте вашим парням и спросите о Мэгги Ли. Спросите у них, что только что произошло в Айове. Вы собираетесь арестовать единственного человека, который может вернуть моего ребенка. Если вы хотите помочь нашему сыну, вам надо отпустить нас.
— Хватит разговоров, Лу, — сказала Вик. — Я должна ехать.
Хаттер щурилась, как будто плохо видела через свои очки. Так оно, без сомнения, и было.
Читра Суринам подошла к нему вплотную. Лу протянул руку, чтобы отстранить ее, услышал стальной щелкающий звук и обнаружил, что она набросила на него один браслет наручников. Это произошло так быстро, что было похоже на фокус: шелковый шарф превратился в белого голубя.
— Эй! — сказал он. — Эй, чуня!
Хаттер вынула из кармана мобильный телефон — серебряный прямоугольник размером с брикет мыла в отеле. Она не набирала номер, но нажала одну кнопку. Телефон пискнул, и через помехи донесся мужской голос.
— Канди слушает. Что, напали там на плохих парней?
— Канди, — сказала Хаттер. — Есть что-нибудь об охоте за Маргарет Ли?
Телефон зашипел.
Читра сказала Лу:
— Другую руку, пожалуйста, мистер Кармоди. Другую вашу руку.
Он не послушался. Вместо этого он поднял левую руку за пределы досягаемости, держа на большом пальце пластиковый пакет, словно тот был пакетом с конфетами, а сам он — школьным задирой, который вырвал его и не собирается отдавать.
Сквозь шипение донесся голос Канди, говорившего безрадостным тоном:
— Э-э, у вас сегодня повышенная экстрасенсорика? Мы получили сообщение. Пять минут назад. Я собирался рассказать вам, когда вы вернетесь.
Возгласы с другой стороны дома становились ближе.
— Расскажите сейчас, — сказала Хаттер.
— Что это за хрень? — спросил Долтри.
Канди сказал:
— Она мертва. Маргарет Ли забита насмерть. Тамошние копы подозревают МакКуин. Ее заметили, когда она уезжала с места преступления на своем мотоцикле.
— Нет, — сказала Хаттер. — Нет, это… это невозможно. Где это произошло?
— Тут, штат Айова. Чуть больше часа назад. Почему это так уж невоз…
Но Хаттер, снова нажав на кнопку, отрубила его. Она смотрела мимо Лу на Вик. Вик обернулась в седле содрогающегося под ней мотоцикла, отвечая на ее взгляд.
— Это не я, — сказала Вик. — Это Мэнкс. Обнаружится, что ее забили до смерти молотком.
В какой-то миг Хаттер совсем опустила свой пистолет. Она положила телефон в карман куртки, утерла воду с лица.
— Костным молотком, — сказала Хаттер. — Тем, который Мэнкс взял с собой, когда ушел из морга в Колорадо. Я не понимаю этого — не могу  понять. Я пытаюсь, Вик, но просто не могу этого понять. Как  он встал и пошел? Как вы оказались здесь, когда только что были в Айове?
— У меня нет времени объяснять все остальное. Но если хотите знать, как я попала сюда из Айовы, побудьте рядом. Я покажу вам.
Хаттер сказала Читре:
— Сотрудник Суринам, пожалуйста… снимите наручники с мистера Кармоди. В них нет необходимости. Может, нам стоит просто поговорить. Может быть, всем нам надо просто поговорить.
— У меня нет времени… — начала Вик, но остального никто не расслышал.
— Это что еще за хрень? — сказал Долтри, отворачиваясь от Криса МакКуина и наводя пистолет на Вик. — Слезь с мотоцикла!
— Сотрудник, уберите оружие в кобуру! — крикнула Хаттер.
— Черта с два, — сказал Долтри. — Вы не в своем уме, Хаттер. Выключить байк, МакКуин. Немедленно. 
— Сотрудник Долтри! — заорала Хаттер. — Я здесь главная, и я сказала…
— На землю!  — крикнул первый фэбээровец, появившийся из-за восточной стороны дома. У него была штурмовая винтовка. Лу подумал, что это, может быть, «М-16». — На землю, мать вашу! 
Все, казалось, кричали, и Лу почувствовал еще один тупой удар боли в виске и с левой стороны шеи. Читра не смотрела на него, она обернулась на Хаттер со смесью тревоги и удивления.
Крис МакКуин щелчком отправил свою сигарету Долтри в лицо. Она угодила тому ниже правого глаза, рассыпая красные искры, и Долтри вздрогнул, а ствол его пистолета покачнулся, теряя прицел. Свободной рукой Крис нашарил полено в верхней части поленницы, замахнулся им и огрел Долтри по плечу так сильно, что тот пошатнулся.
— Езжай, Пацанка! — крикнул он.
Долтри сделал три спотыкающихся шага по грязной земле, выпрямился, поднял пистолет и всадил одну пулю МакКуину в живот, а другую — в горло.
Вик закричала. Лу повернулся к ней, при этом врезавшись плечом в Читру Суринам. К сожалению, для нее это немного походило на столкновение с лошадью. Суринам сделала шаг назад, поставила ногу на сырую землю, неправильно согнула лодыжку и повалилась, усевшись на мокрую траву.
— Всем опустить оружие!  — крикнула Хаттер. — Черт побери, прекратить огонь! 
Лу потянулся к Вик. Лучший способ обнять ее состоял в том, чтобы усесться на заднее сиденье байка.
— С мотоцикла, с мотоцикла!  — кричал один из агентов в бронежилетах. Еще трое из них шли по траве с пулеметами.
Вик оглядывалась на отца, рот у нее был растянут в последнем крике, глаза слепы от изумления. Лу поцеловал ее в пышущую жаром щеку.
— Нам надо ехать, — сказал он ей. — Сейчас же.
Он сомкнул руки вокруг ее талии, и в следующее мгновение «Триумф» рванулся в путь, а ночь огласилась громовым грохотом пулеметного огня.

* * *

Звук стрельбы сотрясал самый мрак. Вик, чувствуя, как весь этот шум прорывается через нее, приняла это за удары пуль и машинально включила передачу. Задняя шина, дымясь, заскользила по мокрой земле, сдирая длинную сырую полоску травы. Потом «Триумф» рванулся вперед, в темноту.
Часть ее все еще оглядывалась, видя, как отец перегибается пополам, протягивая руку к горлу, а волосы падают ему на глаза. Рот у него открыт — он будто делает усилие, чтобы его вырвало.
Часть ее подхватывала его, прежде чем он опустится на колени, держала его в руках.
Часть ее целовала его в лицо. «Я здесь, папа,  — говорила она ему. — Я здесь, с тобой» . Она была так близко к нему, что чувствовала запах его крови, похожий на запах только что отлитой меди.
Мягкая, щетинистая щека Лу прижималась сбоку к ее шее. Он приник к ней, и полный взрывчатки рюкзак сплющился между их телами.
— Ты просто веди, — сказал он. — Доставь нас, куда надо. Не смотри, просто веди.
Пока она разворачивала байк, направляя его вверх по склону, к деревьям, справа от нее полетела вверх грязь. Ее уши отмечали чмоканье пуль, ударявших в почву у них за спиной. Через грохот стрельбы она различила голос Табиты Хаттер, дрожавший от напряжения:
— ПРЕКРАТИТЬ СТРЕЛЬБУ, ПРЕКРАТИТЬ СТРЕЛЬБУ!
Думать Вик не могла, да ей это и не требовалось. Ее руки и ноги знали, что делать, ее правая нога включила вторую передачу, затем третью. Байк вскарабкивался на влажный холм. Перед ними темной стеной выросли сосны. Она опустила голову, когда они поехали между стволами деревьев. Ветка ударила ее по рту, ожгла губы. Они прорвались через кусты, и шины отыскали доски моста «Короткого пути» и застучали по ним.
— Какого хрена? — крикнул Лу.
Въехав не прямо, с по-прежнему опущенной головой, она врезалась плечом в стену. Рука онемела, а ее саму отбросило на Лу.
В ее воображении отец снова падал ей в руки.
Вик вцепилась в руль, поворачивая влево, прочь от стены.
Она воображала, что говорит, я здесь,  пока они оба опускаются на землю.
Одна из половиц треснула под передним колесом, и руль вырвался у нее из рук.
Она поцеловала отца в висок. «Я здесь, папа». 
«Триумф» накренился к левой стене. Лу ударился об нее левой рукой и зарычал от боли. От силы его удара об стену содрогнулся весь мост.
Вик чувствовала запах отцовских волос возле самых корней. Она хотела спросить у него, как долго он жил один, почему в доме не было женщины. Хотела узнать, как он хозяйничал, как проводил вечера. Хотела попросить прощения и сказать ему, что по-прежнему любит его; что бы ни было плохого, она его по-прежнему любит.
Потом Крис МакКуин ушел. Ей пришлось его отпустить, дать ему выскользнуть из ее рук. Дальше ей надо было ехать без него.
В темноте пронзительно кричали летучие мыши. Звук был такой, словно кто-то тасует колоду карт, только значительно усиленный. Лу задрал голову, ища их между стропилами. Большой, нежный, непоколебимый, Лу не закричал, вообще едва ли издал какой-либо звук, только резко и глубоко вздохнул и пригнулся, когда десятки, а может, и сотни летучих мышей, потревоженных в своей безмятежности, сорвались с потолка и хлынули на них, вихрясь в промозглом пространстве. Они были повсюду, задевали их руки и ноги. Одна из них пронеслась у головы Вик, и та почувствовала, как крыло оцарапало ей щеку, и мельком увидела ее лицо, когда она промелькнула мимо: маленькое, розовое, искаженное, но странно человеческое. Она, конечно, смотрела на свое лицо. Единственное, что могла сделать Вик, — это не завизжать, изо всех сил стараясь держать «Триумф» по курсу.
Байк теперь был почти у дальнего конца моста. Несколько летучих мышей лениво устремились в ночь, и Вик подумала: Часть моего разума улетучивается .
Перед ней появился ее старый «Роли» «Тафф Барнер». В несущемся на него свете фары казалось, будто это он сам к ней мчится. Опоздав на полмгновения, она поняла, что вот-вот ударит его и что последствия будут жестокими. Переднее колесо угодило прямо в «Роли».
«Триумф», казалось, споткнулся о ржавый, покрытый паутиной велосипед, он уже поворачивался боком и опрокидывался, как вдруг вылетел из крытого моста. Они выскочили из «Короткого пути», как пробка из бутылки шампанского. Дюжина летучих мышей выплеснулась вместе с ними.
Шины грубо разрывали почву, потом траву. Вик видела, что земля идет под уклон, видела, что они вот-вот опрокинутся с насыпи. Мельком она заметила сосны, украшенные ангелами и снежинками.
Потом они стали резко падать. Байк повернулся, сбросив их в сторону. Он последовал за ними вниз, обрушившись на них обоих лавиной горячего железа. Мир треснул, и они погрузились во тьму.

Санный Дом — Ганбаррел, штат Колорадо 

Лу прободрствовал почти час, прежде чем услышал сухой тихий треск и увидел маленькие белые хлопья, падавшие на мертвые листья вокруг него. Он запрокинул голову и прищурился в ночь. Начался снегопад.
— Лу? — спросила Вик.
Шея у него задеревенела, и было больно опускать подбородок. Он посмотрел на Вик, лежавшую на земле справа от него. Минуту назад она спала, но теперь глаза у нее были широко открыты, и она была с ним.
— Да, — сказал он.
— Моя мать еще здесь?
— Твоя мать с ангелами, малыш, — сказал он.
— Ангелы, — сказала Вик. — Вон ангелы на деревьях. — Потом: — Снег идет.
— Знаю. В июле. Я всю жизнь прожил в горах. Знаю места, где круглый год лежит снег, но никогда не видел, чтобы снег шел  в это время года. Даже здесь.
— Где? — спросила она.
— Чуть выше Ганбаррела. Где все началось.
— Это началось в закусочной «Террис Примо Субс», когда моя мать оставила свой браслет в туалете. Куда она делась?
— Ее здесь не было. Она умерла, Вик. Помнишь?
— Она сидела с нами какое-то время. Вон там. — Вик подняла правую руку и указал на насыпь над ними. Шины мотоцикла прорвали в склоне глубокие колеи, длинные грязные траншеи. — Она что-то говорила о Уэйне. Сказала, что у Уэйна еще останется немного времени, когда он доберется до Страны Рождества, потому что он заставлял себя действовать задом наперед. Делать два шага назад после каждых двух миль вперед. Он не станет одной из этих штуковин. Пока что.
Она растянулась на спине, держа руки по бокам, а лодыжки вместе. Лу укрыл ее своей курткой с фланелевой подкладкой, она была настолько большой, что доставала ей до колен, словно детское одеяло. Она повернулась посмотреть на него. В ее лице была пустота, испугавшая его.
— Ой, Лу, — чуть слышно сказала она. — Бедное твое лицо.
Он коснулся своей правой щеки, саднящей и распухшей от угла рта и до края глазницы. Он не помнил, как это случилось. Тыльная сторона его левой руки была сильно обожжена, там устойчиво пульсировала боль — когда они наконец остановились, эта рука угодила под байк и была прижата горячей трубой. Он не мог на нее смотреть. Кожа была черной, потрескавшейся и блестящей. Он опустил руку вдоль тела, чтобы Вик ее тоже не видела.
Что с рукой, не имело для него значения. Он полагал, что времени ему остается немного. Это ощущение боли и давления в горле и левом виске стало теперь постоянным. Кровь казалась тяжелой, как жидкий чугун. Он ходил с пистолетом у виска и думал, что в какой-то миг, еще до исхода ночи, этот пистолет выстрелит. Он хотел еще раз увидать Уэйна, прежде чем это случится.
Он уберег ее от байка, когда они падали с насыпи, сумел повернуться так, чтобы она была под ним. Байк отскочил от его спины. Если бы «Триумф» ударил Вик — которая, вероятно, весила сто пять фунтов с кирпичом в каждом кармане, — он, наверное, переломил бы ей позвоночник, как сухую ветку.
— Ты веришь в этот снег? — спросил Лу.
Она поморгала, пошевелила челюстью и уставилась в ночь. Хлопья снега падали ей на лицо.
— Это означает, что он уже почти здесь.
Лу кивнул. Он тоже так думал.
— Несколько летучих мышей выбрались наружу, — сказала она. — Вылетели из моста вместе с нами.
Он подавил дрожь, но не смог подавить ощущения, что у него по коже бегут мурашки. Лучше бы она не упоминала об этих летучих мышах. Он мельком увидел одну, проносившуюся мимо него, раскрыв рот в почти ультразвуковом крике. Как только он посмотрел на нее, он пожалел, что видит ее, пожалел, что не может ее не-видеть . Ее сморщенное розовое личико ужасно походило на лицо Вик.
— Да, — сказал он. — По-моему, вылетели.
— Эти твари — я. Что-то такое, что у меня в голове. Когда я пользуюсь мостом, всегда есть шанс, что некоторые из них вырвутся наружу. — Она перекатила голову, чтобы еще раз на него посмотреть. — Это как дань. Всегда приходится расплачиваться. Мэгги заикалась, и это становилось тем сильнее, чем больше она пользовалась своими фишками «Эрудита». У Мэнкса, вероятно, когда-то была душа, но его машина ее израсходовала. Понимаешь?
Он кивнул.
— Кажется, да.
— Если я буду говорить что-то бессмысленное, — сказала она, — давай мне знать. Если начну вроде как путаться, приводи меня в чувство. Ты слышишь меня, Лу Кармоди? Скоро здесь будет Чарли Мэнкс. Я должна знать, что ты меня прикрываешь.
— Всегда, — сказал он.
Она облизнула губы, сглотнула.
— Хорошо. Это хорошо. Хорошо, как золото. Золото всегда остается золотом, знаешь? Вот почему с Уэйном все будет в порядке.
На ресницы одного из ее глаз опустилась снежинка. Это зрелище показалось ему почти душераздирающим по своей красоте. Он сомневался, что когда-нибудь в жизни увидит что-нибудь столь же прекрасное. Правда, он и не ожидал, что переживет этот вечер.
— Байк, — сказала она и снова моргнула. Черты ее лица выразили тревогу. Она села, упершись локтями в землю сзади. — Байк должен быть в полном порядке.
Лу уже выдернул его из грязи и прислонил к стволу красной сосны. Фара свисала из своего крепления. Оторвалось правое зеркало. Теперь байку не доставало обоих зеркал.
— А, — сказала она. — Сойдет.
— Ну, не знаю. Заводить его я не пробовал. Неизвестно, что там могло разболтаться. Хочешь, я…
— Нет. Он в порядке, — сказала она. — Заведется.
Легкий ветер заставлял снежную пыль сыпаться под наклоном. Ночь наполнялась тихими звенящими звуками.
Вик задрала подбородок, всмотрелась в ветви над ними, увешанные ангелами, Санта-Клаусами, снежинками, серебряными и золотыми шарами.
— Странно, что они не разбиваются, — сказал Лу.
— Это хоркруксы, — сказала Вик.
Лу бросил на нее взгляд — тяжелый, обеспокоенный.
— Ты имеешь в виду, как в «Гарри Поттере»?
Она ответила пугающим, безрадостным смехом.
— Посмотри на них. На этих деревьях больше золота и рубинов, чем было во всем Офире. И закончится здесь все так же, как там.
— В эфире? — спросил он. — Ты говоришь что-то непонятное, Вик. Вернись ко мне.
Она опустила голову, потрясла ею, словно чтобы прояснить мысли, затем прижала руку к шее, морщась от боли.
Вик посмотрела на него из-под волос. Его потрясло, как неожиданно она показалась похожей на саму себя. На лице у нее играла улыбка Вик, а в глазах прыгало озорство, которое всегда его заводило.
— Хороший ты человек, Лу Кармоди, — сказала она. — Я, может, сумасшедшая сука, но я тебя люблю. Мне жаль, что я втянула тебя в кучу разных неприятностей, и я чертовски хочу, чтобы ты встретил кого-нибудь лучше меня. Но я не жалею, что у нас родился ребенок. У него моя внешность и твое сердце. Я знаю, что из этого стоит дороже.
Он уперся кулаками в землю и, перенеся зад, уселся с ней рядом. Обнял ее и прижал к груди. Зарылся лицом в ее волосы.
— Разве есть кто-то лучше тебя? — сказал он. — Ты говоришь о себе такое, чего я никому в мире не спустил бы с рук. — Он поцеловал ее в голову. — У нас получился славный мальчик. Пора его забрать.
Она отодвинулась от него, чтобы заглянуть ему в лицо.
— Что там с таймерами? И со взрывчаткой?
Он потянулся к рюкзаку, лежавшему в нескольких футах от них. Тот был раскрыт.
— Я начал с ними работать, — сказал он. — Сколько-то минут назад. Просто чтобы занять руки, пока ждал, чтобы ты проснулась. — Он развел руками, словно желая показать, как они бесполезны, когда ничем не заняты. Потом опустил левую руку, надеясь, что она не заметила, как сильно та обожжена.
На запястье другой руки болтались наручники. Вик снова улыбнулась, потянув за них.
— Позже устроим с ними кое-что экзотическое, — сказала она. Но произнесла это тоном невыразимой усталости, таким тоном, который навевал не эротические предвкушения, но смутные воспоминания о красном вине и ленивых поцелуях.
Он покраснел, он всегда легко покрывался румянцем. Она засмеялась и чмокнула его в щеку.
— Покажи, что ты успел сделать, — сказала она.
— Ну, — сказал он. — Не так много. Некоторые таймеры не годятся — разбились, когда мы совершали свой великий побег. Четыре из них я подключил. — Он сунул руку в рюкзак и вытащил один из скользких белых пакетов с АНФО. Черный таймер висел у самого верха, подключенный к паре проводов — красному и зеленому, — которые уходили в плотный пластиковый пакет с подготовленной взрывчатой смесью. — Эти таймеры на самом деле просто маленькие будильники. Одна стрелка показывает время, а другая — когда он включится. Видишь? А вот здесь надо нажать, чтобы начался отсчет.
Лишь от одного того, что он держит в руках один из этих скользких пакетов со взрывчаткой, подмышки у него покалывало от пота. Только этот чертов таймер для рождественской гирлянды отделял их обоих от взрыва, который не оставил бы от них даже фрагментов.
— Я одного не понимаю, — сказал он. — Когда ты собираешься их устанавливать? И где?
Он поднялся на ноги и вытянул голову, глядя то в одну сторону, то в другую, как ребенок, собирающийся перейти дорогу с сильным движением.
Они находились среди деревьев в лесной лощине. Прямо у него за спиной пролегала подъездная дорога к Дому Саней, гравийный проселок, шедший вдоль насыпи, ширины которого едва хватало для проезда одной машины.
Слева от него было шоссе, на которое почти пятнадцать лет назад, вырвавшись из подлеска, вышла жилистая девочка-подросток с жеребячьими ногами и почерневшим от копоти лицом, которую заметил толстый двадцатилетний парень на «Харлее». Лу тогда ехал куда подальше после неприятного разговора с отцом. Лу просил немного денег — хотел получить аттестат, а потом поступить в колледж штата и изучать издательское дело. Когда отец спросил, зачем, Лу сказал, что мог бы открыть свою собственную компанию по изданию комиксов. Его отец напустил на себя важный вид и сказал, почему бы не использовать деньги в качестве туалетной бумаги, ведь в итоге получится то же самое. Он добавил, что, если Лу нужно образование, он может последовать его примеру и пойти в морскую пехоту. При этом, может, порастрясти жирок и начать наконец нормально стричься.
Лу уехал на своем байке, чтобы мать не увидела его плачущим. На уме у него было добраться до Денвера, завербоваться и исчезнуть из жизни отца, проведя пару лет на службе за границей. Он не вернется, пока не станет другим человеком, худым и твердым, холодным и равнодушным, таким, который позволит отцу обнять его, но не обнимет того в ответ. Он будет называть отца сэром, сидеть в кресле навытяжку и подавлять всякий намек на улыбку. «Как вам нравится моя стрижка, сэр?  — сможет он спросить. — Отвечает ли она вашим высоким стандартам?»  Он хотел уехать прочь и вернуться измененным, человеком, которого его родители не знали. Собственно говоря, в большой степени так оно и случилось, хотя до Денвера он так никогда и не добрался.
Справа от него стоял дом, где Вик чуть не сгорела заживо. Не то чтобы это оставалось домом — нет, исходя из любого принятого определения. Остался только закопченный цементный фундамент и путаница обгорелых досок. Среди руин различался покрытый волдырями и почерневший старомодный холодильник, лежавший на боку, закопченная и деформированная рама кровати, часть лестницы. Почти нетронутой казалась только стена того, что некогда было гаражом. Дверь в этой стене была открыта, как бы приглашая войти, разгрести горелые доски, присесть и остаться на какое-то время. Обломки были усыпаны битым стеклом.
— Я имею в виду — это же вроде не Страна Рождества, верно?
— Нет, — сказала она. — Это дверной проем. Ему, наверное, не обязательно  приезжать сюда, чтобы перебраться в Страну Рождества, но попасть в нее ему проще всего отсюда.
Ангелы с трубами у губ колыхались и покачивались среди снежинок.
— Твой  дверной проем… — сказал он. — Мост. Он исчез. Пропал, когда мы скатились к подножию склона.
— Я могу вернуть его, когда он мне понадобится, — сказала она.
— Жаль, что мы не могли захватить с собой тех копов. Привести их прямо сюда. Может, они направили бы все свои пушки на нужного парня.
— Думаю, чем меньше веса приходится на мост, тем лучше, — сказала она. — Это крайнее средство. Я даже тебя  не хотела по нему перевозить.
— Ну что ж. Теперь я здесь. — Он все еще держал в руке лоснящийся пакет с АНФО. Осторожно сунул его обратно к другим и поднял рюкзак. — Какой у нас план?
Она сказала:
— Первая часть плана состоит в том, что ты даешь мне эти штуковины. — Она взяла одну лямку рюкзака. Он на мгновение уставился не нее, придерживая рюкзак и не испытывая уверенности, что должен отдать ей его, потом отпустил. Но он получил, чего хотел, он был здесь, и она никоим образом не могла от него избавиться. Она перекинула лямку через плечо.
— Вторая часть плана… — начала она, затем повернула голову и посмотрела в сторону шоссе.
Сквозь ночь по нему скользила машина, свет фар которой пробивался через стволы сосен, бросая через гравийный проселок нелепо длинные тени. Она замедлила ход, приближаясь к повороту к дому. Лу почувствовал за левым ухом тупую пульсацию боли. Снег падал крупными, как гусиные перья, хлопьями, начиная скопляться на грунтовой дороге.
— Господи, — сказал Лу и с трудом узнал свой напряженный голос. — Это он. А мы не готовы.
— Отойди сюда, — сказала Вик.
Она схватила его за рукав и пошла спиной вперед, ведя его по ковру из сухих опавших листьев и сосновых иголок. Они вместе скользнули в выводок тонких, высоких и гибких берез. Лу впервые заметил, что их дыхание вырывается паром в посеребренной лунным светом ночи.
«Роллс-Ройс Призрак» свернул на длинную гравийную дорогу. На лобовом стекле плавало отражение желтоватой, как кость, луны, пойманной в переплетение черных веток — колыбель для кошки.
Они наблюдали за величественным приближением автомобиля. Лу чувствовал, как дрожат его толстые ноги. «Мне просто немного дольше нужно побыть храбрым»,  — подумал он. Лу всем сердцем верил в Бога, уверовал еще ребенком, когда увидел на видео Джорджа Бернса в фильме «О Боже!». Сейчас он мысленно возносил молитву тощему, морщинистому Джорджу Бернсу: «Пожалуйста. Однажды я был храбрым, позволь мне еще раз побыть храбрым. Позволь мне побыть храбрым ради Уэйна и Вик. Я так и так умру, позволь мне умереть достойно».  Потом ему пришло в голову, что он хотел этого, не раз об этом мечтал: о последнем шансе показать, что он может отбросить страх и сделать, что требуется сделать. Пора великого шанса наконец настала.
«Роллс-Ройс» прокатил мимо них, хрустя шинами по гравию. Он, казалось, замедлил ход, поравнявшись с ними на расстоянии менее пятнадцати футов, как будто водитель заметил их и теперь вглядывался. Но машина не остановилась, просто продолжила свое неторопливое продвижение.
— Вторая часть? — выдохнул Лу, осознавая, как болезненно колотится в горле пульс. Господи, он надеялся, что его не хватит удар, пока все это не завершится.
— Что? — спросила Вик, глядя на машину.
— В чем вторая часть плана? — спросил он.
— А, — сказала она, взяла второй браслет наручников и замкнула его на узком стволе березы. — По второй части плана ты остаешься здесь.

* * *

На милом, круглом, щетинистом лице Лу изобразилось простое потрясение: так ребенок смотрит на свою любимую игрушку, только что раздавленную автомобилем. На глаза навернулись слезы, ярчайшие точки в темноте. Ее огорчало видеть его едва ли не плачущим, видеть его шок и разочарование, но звук защелкнувшегося наручника — это резкое, четкое клацанье, отдавшееся эхом в морозном воздухе, — был звуком окончательного решения, сделанного и необратимого выбора.
— Лу, — прошептала она и положила руку ему на лицо. — Лу, не плачь. Все хорошо.
— Я не хочу, чтобы ты ехала одна, — сказал он. — Я хотел быть там, чтобы тебе помочь. Сказал, что буду там, чтобы тебе помочь.
— Ты был со мной, — сказала она. — И останешься. Ты со мной, куда бы я ни отправилась: ты часть моего инскейпа. — Она поцеловала его в губы, ощутив вкус слез, но не знала, его ли это слезы или ее собственные. Отстранилась от него и сказала: — Так или иначе, Уэйн сегодня оттуда уберется, и, если меня с ним не будет, ему понадобишься ты.
Он быстро моргал и, не стыдясь, плакал. Он не вырывался из наручников. Береза была около восьми дюймов толщиной и тридцати футов высотой. Браслет на нее едва налез. Он смотрел на Вик с выражением горя и недоумения. Открыл рот, но никак не мог найти слов.
«Призрак» подъехал к правой стороне разрушенного дома, к единственной уцелевшей стене. Он остановился там на холостом ходу. Вик посмотрела на него. На расстоянии она слышала Берла Айвза.
— Я не понимаю, — сказал он.
Она протянула руку мимо наручника и коснулась бумажного обруча у него на запястье; того, который надели на него в больнице; того, что она заметила еще в доме ее отца.
— Что это, Лу? — спросила она.
— А, это? — спросил он, а затем издал звук, который был отчасти смехом, отчасти рыданием. — Я снова потерял сознание. Это ничего.
— Я тебе не верю, — сказала она. — Я только что потеряла отца — и не могу потерять тебя. Если ты думаешь, что я подвергну твою жизнь большему риску, чем тот, которому она уже подвергалась, то ты еще безумнее, чем я. Уэйну нужен отец.
— Ему нужна и мать, — сказал он. — И мне тоже.
Вик улыбнулась — своей старой улыбкой, немного лихой, немного опасной.
— Никаких обещаний, — сказала она. — Ты самый лучший, Лу Кармоди. Ты не просто хороший человек. Ты настоящий герой, честный перед Богом. И не потому, что ты посадил меня на свой мотоцикл и отвез меня подальше от этого места. Это была самая простая часть. А потому, что ты каждый день был рядом с Уэйном. Потому что ты готовил ему обеды в школу, водил его к дантисту и читал ему на ночь. Я люблю вас, мистер.
Она опять посмотрела вверх по дороге. Мэнкс выбрался из машины. Он прошел через свет своих фар, и она впервые за четыре дня хорошо его разглядела. На нем был старомодный сюртук с двойной линией латунных пуговиц и фалдами. Его волосы, черные и блестящие, были зачесаны назад с огромной выпуклости лба. Он выглядел лет на тридцать. В одной руке он держал свой огромный серебряный молоток, в другой — зажимал что-то маленькое. Он вышел из света и вошел в деревья, быстро исчезая в тени.
— Мне надо идти, — сказала она. Наклонилась и поцеловала Лу в щеку.
Он потянулся к ней, но она увернулась и подошла к «Триумфу». Осмотрела его сверху донизу. В каплевидном бензобаке имелась вмятина размером с кулак, а одна из труб болталась и, похоже, могла волочиться по земле. Но он заведется. Она чувствовала, что он ее ждет.
Мэнкс вышел из леса и стал между задними фонарями «Призрака». Он, казалось, смотрел прямо на нее, хотя не представлялось возможным, чтобы он видел ее в темноте и снегопаде.
— Эгей! — воззвал он. — Вы с нами, Виктория? Прибыли на своей хитрой машине?
— Отпустите его, Чарли! — крикнула она. — Отпустите его, если хотите жить!
Даже на расстоянии двухсот футов она видела, как сияет Мэнкс.
— Думаю, вы знаете, что меня не так легко убить! Но вперед, Виктория! Следуйте за мной в Страну Рождества! Поедем в Страну Рождества и закончим эту главу! Ваш сын будет рад увидеть вас!
Не дожидаясь ответа, он уселся за руль «Призрака». Задние фонари стали ярче, затем потускнели, и машина снова начала двигаться.
— О господи, Вик, — сказал Лу. — О Господи. Это ошибка. Ты не застанешь его врасплох. Должен быть другой путь. Не делай этого. Не следуй за ним. Останься со мной, и мы найдем другой путь.
— Пора ехать, Лу, — сказала она. — Поджидай Уэйна. Он скоро появится.
Она перекинула ногу через седло и повернула ключ в замке зажигания. Фара на мгновение зажглась тусклым светом, потом угасла. Вик, постоянно дрожавшая в своих шортах и кроссовках, поставила ногу на педаль стартера и обрушила на нее свой вес. Байк кашлянул и что-то пробормотал. Она прыгнула снова, и он издал вялый, пукающий звук: «Брапп». 
— Давай, милый, — тихо сказала она. — Последний рейс. Давай привезем нашего мальчика домой.
Она встала в полный рост. В тонких волосках на ее руках застревал снег. Она опустилась. «Триумф» со взрывом вернулся к жизни.
— Вик! — крикнул Лу, но она сейчас не могла на него смотреть. Если бы она посмотрела на него и увидела, как он плачет, ей захотелось бы обнять его и она могла бы потерять самообладание. Она включила передачу. — Вик! — крикнул он снова.
Она оставляла байк на первой, пока вгоняла его на крутой, короткий склон насыпи. Задняя шина елозила и так и этак в скользкой от снега траве, и ей пришлось поставить ногу на грунт и толкаться,  чтобы перевалить через горб.
Вик потеряла из виду «Призрак». Тот обогнул горелые обломки старого охотничьего дома и исчез в прогалине между деревьями на противоположной стороне. Она перевела байк на вторую передачу, потом на третью, прибавила газу, чтобы нагнать его. Из-под шин летели камни. На снегу, уже покрывшем мелкой пылью гравий, байк казался разболтанным и шатким.
Вокруг руин, в высокую траву, а потом на грунтовую дорогу между елей, ширины которой едва хватало для проезда «Призрака». Там, в сущности, шли только две узкие колеи, между которыми обильно росли папоротники.
Ветви сосен склонились над ней, образуя тесный, темный, узкий коридор. «Призрак» замедлил ход, чтобы она могла его догнать, он был всего футах в пятидесяти впереди. «NOS4A2» катился дальше, и она следовала за его задними фонарями. Ледяной воздух вспарывал ее тонкую футболку, наполнял легкие грубым морозным дыханием.
Деревья начали отступать по обе стороны от нее, открывая въезд на каменистую поляну. Впереди была каменная стена со старым кирпичным туннелем, ширины которого едва хватало для «Призрака». Вик подумала о своем мосте. «Это его  мост»,  — подумала она. К камню у въезда в туннель была прикреплена белая металлическая вывеска: ПАРК ОТКРЫТ ЕЖЕДНЕВНО И КРУГЛЫЙ ГОД! ПРИГОТОВЬТЕСЬ КРИЧАТЬ ГИП-ГИП, СНЕЖНЫЕ   ДЕТИ!
«Призрак» скользнул в туннель. Голос Берла Айвза доносился до нее эхом из выложенного кирпичом отверстия… Вик сомневалась, чтобы этот проезд существовал хотя бы десять минут назад.
Вик въехала следом. Правая труба волоклась по булыжнику, разбрасывая искры. Рев двигателя отдавался эхом от каменных стен.
«Призрак» выехал из туннеля впереди нее. Она шла прямо за ним, с ревом вынеслась из темноты, проскочила через открытые ворота Шоколадных Конфет, мимо девятифутового Щелкунчика, стоявшего на страже, и, наконец, въехала в Страну Рождества.

Триумф

Страна Рождества 

«Призрак» ехал по главному бульвару, авеню Леденцов. Пока машина неторопливо двигалась вперед, Чарли Мэнкс нажимал на клаксон, три раза, а потом еще три раза: да-да-да, да-да-да,  это были безошибочно узнаваемые начальные такты «Бубенцов».
Вик ехала следом, теперь неуемно дрожа от холода, изо всех сил стараясь не стучать зубами. Ветер, усиливаясь, пронизывал ее футболку, словно ее вообще не было, а мелкие зерна снега резали кожу, как крупицы битого стекла.
На скользких от снега булыжниках колеса казались неустойчивыми. Авеню Леденцов выглядела темной и пустынной дорогой, пролегавшей посреди заброшенной деревни девятнадцатого века: старые железные фонарные столбы, узкие здания с остроконечными крышами, темными мансардными окнами и углубленными дверными проемами.
Но как только «Призрак» проезжал мимо, газовые фонари оживали, в их заиндевелых створках вспыхивало синее пламя. В витринах магазинов сами собой загорались масляные лампы, освещая их замысловатое убранство. Вик с громыханием проехала мимо кондитерской под названием «Шоколадница», в витрине которой были выставлены шоколадные сани и шоколадные олени, большая шоколадная муха и шоколадный ребенок с шоколадной козлиной головой. Проехала мимо магазина под названием «Панч и Джуди», в витрине которого висели деревянные куклы. Девушка в синем наряде Бо-Пип прижимала к лицу деревянные руки, удивленно открыв рот, образовавший идеальный круг. Мальчик в коротких штанишках, как на иллюстрациях к стишку о ловком Джеке, перепрыгнувшем через свечку, держал топор, обильно измазанный кровью. У ног его лежало несколько отрубленных деревянных голов и рук.
Позади и за пределами этого маленького рынка маячили аттракционы, такие же темные и безжизненные, какой была главная улица, когда они только въехали. Она различила Санные Горки, возвышавшиеся в ночи, как скелет какого-то огромного доисторического существа. Увидела огромный черный обруч Колеса Обозрения. И за всем этим возвышалась гора, почти вертикальный скальный склон, вмерзший в несколько тысяч тонн снега.
Однако внимание Вик привлекло и удерживало обширное пространство выше. Половину ночного неба полностью занимало множество серебристых облаков, из которых лениво плыли вниз нежные и крупные хлопья снега. Остальная часть неба была открыта, служа пристанищем для тьмы и звезд, и посреди всего этого наклонно висел…
…гигантский серебристый лунный полумесяц, с лицом.
У него был кривой рот, изогнутый нос и большой, как Топика, глаз. Полумесяц дремал, закрыв свой огромный глаз на ночь. Его синие губы дрожали, а храпел он так громко, что наводил на мысли о взлетающем «Боинге-747». Каждый его выдох заставлял облака содрогаться. Полумесяц над Страной Рождества был очень похож на Чарли Мэнкса в профиль.
Вик много лет была сумасшедшей, но за все это время не видела ничего подобного ни во сне, ни наяву. Если бы на дороге оказалось какое-нибудь препятствие, она бы в него врезалась; потребовалось добрых секунд десять, чтобы ее взгляд оторвался от этого полумесяца.
Опустить наконец взгляд ее заставил промельк движения на периферии зрения.
Это был ребенок, стоявший в затененном переулке между «Старинным часовым магазином» и «Ларем горячего сидра мистера Мэнкса». Когда мимо них проехал «Призрак», часы ожили, начав щелкать, тикать и звенеть. Мгновение спустя блестящая медная штуковина, установленная в окне сидрового ларя, начала пыхтеть, бухтеть и испускать пар.
У ребенка, одетого в облезлую шубу, были длинные неопрятные волосы, казалось, указывавшие на женскую принадлежность, хотя Вик не была полностью уверена насчет пола ребенка. У нее — или у него — были костистые пальцы с длинными желтыми ногтями. Под гладкой и белой кожей виднелся тонкий черный узор, так что лицо напоминало сумасшедшую эмалевую маску, лишенную всякого выражения. Ребенок — или существо? — молча смотрел, как она проезжает мимо. Его глаза вспыхнули красным, как у животного, отразив сияние проносящихся фар.
Вик повернула голову, чтобы еще раз глянуть через плечо, и увидела троих детей, появившихся из переулка позади нее. Один, казалось, нес косу; двое из них шли босиком. Босиком по снегу.
«Плохо дело,  — подумала она. — Тебя уже окружили». 
Она снова повернулась вперед и увидела прямо перед собой кольцевую развязку, окружавшую крупнейшую елку, которую она когда-либо видела в жизни. Та, должно быть, имела более ста двадцати футов в высоту; основание ее ствола было с небольшой коттедж.
Под углом от огромной центральной кольцевой развязки отходили еще две дороги, меж тем как оставшаяся часть круга была огорожена каменной стеной по пояс, за которой простиралось Ничто. Мир там словно бы кончался, обрываясь в бесконечную ночь. Вик хорошо это разглядела, следуя за «Призраком» часть пути по кругу. Поверхность стены сверкала, покрытая свежим снегом. За ней маслянисто лоснилась тьма, смешанная со звездами: звездами, крутящимися в замерзших ручьях и импрессионистских водоворотах. Это небо было в тысячу раз ярче, но ровно настолько же ложно, как любое небо, которое Вик когда-либо изображала в своих книжках серии «ПоискоВик». Мир там действительно заканчивался: она смотрела за пределы холодного, непостижимого воображения Чарли Мэнкса.
Без какого бы то ни было предупреждения огромная рождественская елка вдруг зажглась вся разом, и тысячи электрических свечей осветили детей, собравшихся вокруг нее.
Некоторые из них сидели на нижних ветвях, но большинство — их, возможно, было около тридцати — стояли под ветвями, в ночных рубашках, мехах и бальных платьях, пятьдесят лет как вышедших из моды, в шляпах Дэви Крокетта, комбинезонах и полицейских мундирах. На первый взгляд, на каждом из них были тонкие маски из белого стекла — рты у них застыли в улыбках, образующих ямочки на щеках, губы были слишком полными и слишком красными. При ближайшем рассмотрении маски обращались в лица. Мелкие волосяные трещины в этих лицах были венами, видимыми через полупрозрачную кожу; неестественные улыбки показывали рты, заполненные мелкими, заостренными зубами. Они напоминали Вик старинных фарфоровых кукол. Дети Мэнкса были вовсе не детьми, но холодными зубастыми куклами.
Один мальчик сидел на ветке с зазубренным ножом Боуи длиной с его предплечье.
Одна маленькая девочка держала цепь с крюком.
Третий ребенок — мальчик или девочка, Вик сказать не могла — был вооружен тесаком для разделки мяса и украшен ожерельем из окровавленных пальцев.
Вик теперь находилась достаточно близко, чтобы разглядеть украшения, развешанные на елке. От этого зрелища у нее перехватило дыхание. Головы: со сморщенной кожей, почерневшие, но не испорченные, частично сохраненные холодом. В каждом лице были отверстия, где когда-то располагались глаза. Рты оставались открыты в безмолвном крике. На одной отсеченной голове — мужичины с тонкими чертами лица и светлой козлиной бородкой — красовались очки с зелеными стеклами в форме сердца, в оправе, инкрустированной горным хрусталем. В поле зрения были только взрослые лица.
«Призрак» повернулся под углом и остановился, перекрыв дорогу. Вик перевела «Триумф» на первую передачу, нажала на тормоз и остановилась сама в тридцати футах от него.
Дети стали расходиться из-под елки, большинство из них направлялось к «Призраку», но некоторые кружили позади нее, образуя человеческую баррикаду. Или бесчеловечную баррикаду, смотря как обернется.
— Отпустите его, Мэнкс! — крикнула Вик. Потребовалась вся ее воля, чтобы устойчиво держаться на ногах, когда ее буквально трясло от смеси холода и страха. Ночная промозглость жалила ей ноздри, жгла глаза. Некуда было с безопасностью обратить взор. Елка была увешана каждым вторым взрослым из тех, кто имел несчастье оказаться в Стране Рождества. А окружали ее безжизненные куклы Мэнкса с безжизненными глазами и безжизненными улыбками.
Дверца «Призрака» открылась, и из нее вышел Чарли Мэнкс.
Встав во весь рост, он водрузил на голову шляпу — федору Мэгги, как увидела Вик. Он поправил поля, заломил их должным образом. Мэнкс сейчас был моложе, чем сама Вик, и почти красив со своими высокими скулами и острым подбородком. У него по-прежнему недоставало части левого уха, но рубцовая ткань была розовой, блестящей и гладкой. Его верхние зубы выступали, впиваясь в нижнюю губу, что придавало ему характерный придурковатый вид. В одной руке он держал серебряный молоток, которым лениво помахивал взад-вперед, — маятник часов, отмеряющий мгновения в месте, где время ничего не значит.
Лунный полумесяц храпел. Земля содрогалась. Он улыбнулся Вик и приветственно приподнял шляпу Мэгги, но затем повернулся к детям, которые шли к нему из-под ветвей их невозможной елки. Длинные фалды его сюртука так и взметнулись.
— Привет, малышки, — сказал он. — Я скучал по вас, тосковал по вас! Давайте прибавим света, чтобы я вас рассмотрел.
Он поднял свободную руку и потянул воображаемый шнур, висевший в воздухе.
Загорелись Санные Горки — запутанная нить синих огней. Вспыхнуло Колесо Обозрения. Где-то рядом закрутилась карусель, из невидимых динамиков полилась музыка. Эрта Китт пела своим грязно-сладким, порочно-приятным голоском, рассказывая Санта-Клаусу, какая она паинька, тон ее свидетельствовал об обратном.
В ярком карнавальном свете Вик замечала, что одежда детей запятнана грязью и кровью. Увидела одну маленькую девочку, спешившую к Чарли Мэнксу с распростертыми объятиями. Впереди на ее рваной белой ночнушке различались кровавые отпечатки ладоней. Она достигла Чарли Мэнкса и обняла его за ногу. Он обхватил ее затылок, прижал ее к себе.
— О, малышка Лорри, — сказал ей Мэнкс. С другой стороны подбежала обнять Мэнкса еще одна девочка, немного выше, с длинными прямыми волосами, доходившими ей до колен. — Моя милая Милли, — сказал он. На девочке повыше был красный с синим мундир Щелкунчика, с патронташами, скрещенными на тонкой грудной клетке. За золотой пояс у нее был засунут нож, голое отполированное лезвие которого блестело, как горное озеро.
Чарли Мэнкс выпрямился, но продолжал обнимать своих девочек. Когда он повернулся к Вик, натянутое его лицо сияло, возможно, гордостью.
— Все, что я сделал, Виктория, я сделал для своих детей, — сказал Чарли. — Здесь нет места грусти, нет места вине. Здесь каждый день Рождество, и так пребудет вовек. Каждый день какао и подарки. Смотрите, что я дал двум моим дочерям — плоти от моей плоти и крови от моей крови! — и всем остальным счастливым, совершенным детям! Можете ли вы дать своему сыну что-то лучшее? Давали когда-нибудь?
— Она красивая, — сказал мальчик за спиной у Вик, маленький мальчик с негромким голосом. — Такая же красивая, как моя мама.
— Интересно, как она будет выглядеть без носа, — сказал другой мальчик и зашелся в безжизненном смехе.
— Что вы можете дать Уэйну, кроме несчастья, Виктория? — спросил Чарли Мэнкс. — Можете ли вы дать ему его собственную звезду, собственную луну, горки для катания, которые каждый день сами собой перестраиваются в новые кольца и петли, шоколадный магазин, в котором никогда не кончаются шоколадки? Друзей, игры и забавы, свободу от болезней, свободу от смерти?
— Я приехала не торговаться, Чарли, — снова крикнула Вик. Трудно было не сводить с него взгляда. Она все время поглядывала по сторонам и боролась с желанием посмотреть через плечо. Она чувствовала, что дети подкрадываются, собираясь вокруг нее со своими цепями, топорами, ножами и ожерельями из отрубленных пальцев. — Я приехала вас убить. Если вы не вернете мне моего мальчика, все это исчезнет. Вам, вашим детям и всей этой полоумной фантазии. Последний шанс.
— Она самая красивая девушка, какую я только видел, — негромко сказал маленький мальчик. — У нее красивые глаза. У нее глаза, как у моей мамы.
— Ладно, — сказал другой мальчик. — Можешь взять ее глаза, а я возьму ее нос.
Из темноты под елкой донесся безумный, истерический голос, певший:

Снегурочку себе построим средь зимы! 
Пусть вместо клоуна она побудет тут! 
Всласть со Снегурочкой повеселимся мы, 
Пока ее другие детки не сшибут !

Маленький мальчик захихикал.
Остальные дети молчали. Вик никогда не слышала более страшного молчания.
Мэнкс поднес к губам мизинец: чуть приметный жест раздумья. Затем опустил руку.
— Не кажется ли вам, — сказал он, — что следует спросить у Уэйна, чего хочет он?  — Он наклонился и прошептал что-то более высокой из двух своих девочек.
Девочка в костюме Щелкунчика — Милли — пошла босиком к задней части «Призрака».
Вик услышала возню слева, резко повернула голову и увидела ребенка, стоявшего менее чем в двух ярдах от нее. Это была пухлая маленькая девочка в свалявшейся белой шубке, сквозь расходящиеся полы которой было видно, что больше на ней ничего нет, кроме грязных трусиков «Чудо-женщина». Когда Вик посмотрела на нее, та замерла, словно они играли в какую-то сумасшедшую игру «Замри». В руках она стискивала топор. Через открытый рот Вик видела множество зубов. Ей казалось, что она различает три их отдельных ряда, углубляющиеся в глотку.
Вик снова посмотрела на машину, когда Милли потянулась к дверце и открыла ее.
Мгновение ничего не происходило. Открытая дверь зияла роскошной темнотой.
Она увидела, как Уэйн голой рукой хватается за край двери, увидела, как он высовывает ноги. Затем он соскользывет с сиденья на булыжники мостовой.
Он глядел на ночь, на огни, разинув от удивления рот. Он был чистым и красивым, его темные волосы были зачесаны назад с удивительно белого лба, а красный рот открывался в изумленной улыбке…
…и она увидела его зубы — костяные лезвия, идущие острыми, тонкими рядами. Такие же, как у всех остальных.
— Уэйн, — со сдавленным всхлипом произнесла она.
Он повернул голову и посмотрел на нее с изумлением и восторгом.
— Мама! — сказал он. — Привет!  Эй, мам, правда, это невероятно?  Это все по-настоящему! Это в самом деле  по-настоящему!
Он посмотрел поверх каменной стены, в небо, на большую низкую луну со спящим серебряным лицом. Увидев луну, он рассмеялся. Вик не помнила, когда он в последний раз смеялся так свободно и так легко.
— Мам! У луны есть лицо!
— Иди сюда, Уэйн. Сейчас же. Иди ко мне. Нам надо ехать.
Он посмотрел на нее, и между его темных бровей появилась складка недоумения.
— Почему? — сказал он. — Мы ведь только что приехали.
Подкравшись сзади, Милли обняла Уэйна за талию, приникнув к его спине, как любовница. Он дернулся, удивленно оглядываясь, но потом замер, меж тем как Милли что-то шептала ему на ухо. С ее высокими скулами, полными губами и впалыми висками, она была ужасно красивой. Он внимательно слушал, широко раскрыв глаза… а потом рот у него раскрылся еще сильнее, обнаруживая еще больше торчащих зубов.
— А! А, ты шутишь!  — он посмотрел на Вик в изумлении. — Она говорит, что мы не можем  ехать! Мы никуда не можем ехать, потому что я должен развернуть свой рождественский подарок!
Девочка наклонилась и снова горячо зашептала Уэйну на ухо.
— Отойди от нее, Уэйн, — сказала Вик.
Толстая девочка в шубе подобралась на несколько шагов ближе, была уже почти так близко, чтобы всадить свой топор в ногу Вик. За спиной Вик слышала другие шаги — дети подкрадывались.
Уэйн озадаченно посмотрел искоса на девочку, нахмурился и сказал:
— Конечно, ты можешь помочь развернуть мой подарок! Каждый может помочь! Где он? Пойдем за ним, и вы можете разорвать его прямо сейчас!
Девочка вытащила из-за пояса нож и направила его на Вик.

* * *

— Что вы только что сказали, Виктория? — спросил Мэнкс. — Последний шанс? Я думаю, это ваш последний шанс. На вашем месте я бы развернул этот байк кругом, пока это еще возможно.
— Уэйн, — позвала она, не обращая внимания на Мэнкса и глядя прямо в глаза сыну. — Эй, ты продолжаешь думать задом наперед, как тебе говорила бабушка? Скажи мне, что ты еще думаешь задом наперед.
Он молча уставился на нее ничего не выражающим взглядом, словно она задала ему вопрос на иностранном языке. Рот у него был приоткрыт. Потом он медленно проговорил:
— мам, тяжело  так это но, сил всех изо стараюсь Я
Мэнкс улыбался, но верхняя губа у него оттянулась, показывая эти его кривые зубы, и Вик заметила что-то вроде промелька раздражения, пробежавшего по его изможденным чертам.
— Что еще за дурачество? Ты любишь игры, Уэйн? Потому что я всей душой за игры… но только до тех пор, пока меня не оставляют в стороне. Что это ты только что сказал?
— Ничего! — сказал Уэйн таким тоном, из которого ясно было, что именно это он и имеет в виду и так же сбит с толку, как и Мэнкс. — А что? Как прозвучало,  что я сказал?
— Он сказал, что он мой, Мэнкс, — сказала Вик. — Он сказал, что вы его не получите.
— Но он уже у меня, Виктория, — сказал Мэнкс. — Он у меня, и я его не отпущу.
Вик стащила рюкзак с плеча к себе на колени. Она расстегнула «молнию», сунула внутрь руку и вытащила один из плотных пластиковых пакетов с АНФО.
— Клянусь, если не отпустите его, то Рождество для всех вас, сволочей долбаных, закончится. Я все здесь взорву — все полетит с этого уступа к чертовой матери.
Мэнкс сдвинул шляпу на затылок.
— Боже, как вы ругаетесь! Никогда не мог привыкнуть к такому языку у молодых женщин. Всегда думал, что девушка из-за этого кажется самой низкопробной!
Толстая девочка в шубе шаркнула ногой, сделав еще полшага вперед. Ее глаза, утопающие в маленьких свиных складках, сверкали красными отблесками, что заставило Вик подумать о бешенстве. Вик чуть-чуть дала байку газу и прыгнула вперед на несколько футов. Она хотела слегка увеличить расстояние между собой и приближающимися к ней детьми. Она перевернула пакет с АНФО, нашла таймер, на глазок установила его примерно на пять минут и нажала на кнопку, чтобы тот начал отсчет. В этот миг она едва ли не ждала окончательной уничтожающей вспышки белого света, стирающего мир, и ее внутренности плотно сжались, готовясь к какому-то последнему раздирающему взрыву боли. Ничего такого не случилось. Не случилось вообще ничего. Вик даже не была уверена, что таймер работает. Он не производил ни звука.
Она подняла пластиковый пакет с АНФО над головой.
— На этой штуковине стоит маленький таймер, Мэнкс. Думаю, он сработает через три минуты, хотя могу ошибаться на минуту-другую в любом направлении. В рюкзаке еще целая куча. Отправьте Уэйна ко мне. Сейчас же отправьте его ко мне. Как только он будет на байке, я выключу эту штуку.
Он сказал:
— Что там у вас? Похоже на одну из тех маленьких подушек, которые дают в самолете. Я летал один раз, из Сент-Луиса в Батон-Руж. Никогда больше не полечу! Мне посчастливилось остаться живым. Он скакал всю дорогу, как будто был на веревочке и Бог играл с нами в йо-йо.
— Это мешок дерьма, — сказала Вик. — Вроде вас.
— Это… что вы сказали?
— Это АНФО. Обогащенное удобрение. Пропитать дерьмо дизельным топливом, и получится самая мощная взрывчатка, почти что ящик тротила. Тимоти МакВей уничтожил парой таких пакетов двенадцатиэтажное федеральное здание. Я могу сделать то же самое с этим вашим мирком и всем, что в нем есть.
Даже на расстоянии в тридцать футов Вик видела в его глазах расчеты, пока он это обдумывал. Потом его улыбка стала шире.
— Я не верю, что вы это сделаете. Взорвете и себя, и своего сына. Для этого вам надо было бы сойти с ума.
— То-то и оно, — сказала она. — Что, только начинает доходить?
Его улыбка постепенно стерлась. Веки опустились, а глаза стали выражать скуку и разочарование.
Потом он открыл рот и закричал, и лунный полумесяц открыл при этом один свой глаз и закричал вместе с ним.
Глаз у луны был налит кровью и выпучен — мешок гноя с радужкой. Рот был неровным разрывом в ночи. Ее голос был голосом Мэнкса, настолько усиленным, что едва не оглушал:
— СХВАТИТЬ ЕЕ! УБИТЬ  ЕЕ! ОНА ПРИЕХАЛА, ЧТОБЫ ПОКОНЧИТЬ С РОЖДЕСТВОМ! УБИТЬ ЕЕ НЕМЕДЛЯ! 
Уступ дрожал. Ветви огромной елки молотили темноту. Вик ослабила хватку на тормозе, «Триумф» рванулся вперед еще на шесть дюймов, и рюкзак, набитый АНФО, соскользнул с ее колен и упал на булыжники.
Здания содрогались под криком луны. Вик, никогда не видевшая землетрясение, не могла отдышаться, и ее ужас был чем-то бессловесным, пребывавшим ниже уровня сознательного мышления, ниже уровня языка. Луна стала вопить — просто вопить , — и этот никак не артикулированный рев ярости заставлял падавшие снежинки безумно кружиться и нестись.
Толстая девочка сделала шаг и бросила  топор в Вик, как апачи в вестерне. Тяжелый тупой край ударил Вик по поврежденному левому колену. Боль была неописуемой.
Вик снова сняла руку с тормоза, и «Триумф» опять рванулся вперед. Но рюкзак не остался сзади, а потащился за «Триумфом». Лямка зацепилась за заднюю подножку, которую опустил Лу, когда садился на байк позади нее. Лу Кармоди, как всегда, пришел ей на помощь. Взрывчатка оставалась у нее, пусть даже она не могла до нее дотянуться.
АНФО. Она до сих пор держала одну упаковку АНФО, прижимала ее левой рукой к груди, а таймер предположительно отсчитывал время. Не то чтобы он тикал или издавал любой другой звук, позволявший предположить, что он работает.
«Избавься от него,  — подумала она. — Брось его куда-нибудь, чтобы он увидел, какие разрушения могут производить эти штуковины». 
На нее накатывались дети. Они бежали из-под елки, растекались по булыжникам. Она слышала мягкий топот ног и позади себя. Огляделась в поисках Уэйна и увидела, что его все еще держит высокая девочка. Они были рядом с «Призраком», и девочка стояла сзади, нежно обвивая рукой его грудь. В другой руке у нее был нож в виде полумесяца, который, Вик это знала, она пустит в ход — против Уэйна, — прежде чем его отпустить.
В следующее мгновение кто-то из детей прыгнул прямо на нее. Вик резко дала газу. «Триумф» дернулся вперед, и ребенок промахнулся, с хрустом упав ничком на дорогу. Рюкзак с АНФО скользил и подскакивал на заснеженных булыжниках, подвешенный к задней подножке.
Вик направила байк прямо в «Роллс-Ройс», словно хотела в него въехать. Мэнкс схватил маленькую девочку — Лорри? — и отпрянул к открытой дверце в защитном жесте любого отца. По этому жесту Вик все поняла. Какими бы эти дети ни стали, что бы он с ними ни сделал, он старался их обезопасить, не позволить миру их раздавить. Он всем сердцем верил в свою порядочность. «Так оно с каждым истинным монстром и бывает», — подумала Вик.
Она нажала на тормоз, стиснув зубы от пронзительной, свирепой боли в левом колене, и крутанула руль, так что байк развернулся почти на сто восемьдесят градусов. Позади нее была цепочка из десятка детей, бежавших за ней по дороге. Она снова дала газу, «Триумф» с ревом помчался на них, и почти все они разлетелись в разные стороны, как сухие листья при урагане.
Но одна из них, гибкая девочка в розовой ночной рубашке, притаилась и осталась на пути Вик. Вик хотела ее протаранить, свалить ее к чертям собачьим, но в последний миг рванула руль, пытаясь ее объехать. Она не могла заставить себя наехать на ребенка.
Байк опасно закачался на скользких камнях, теряя скорость, и вдруг девочка оказалась на нем. Своими клешнями — у нее и впрямь были клешни, как у старой карги, с длинными и зазубренными ногтями, — она ухватилась за ногу Вик и втащила себя на сиденье позади нее.
Вик снова прибавила газу, и байк рванул вперед, проносясь по кольцевой развязке.
Девочка на байке позади нее издавала придушенные рычащие звуки, как собака. Одна ее рука обвилась вокруг талии Вик, и Вик едва не закричала — настолько сильно ожег ее холод.
В другой руке девочка держала цепь, которую подняла и обрушила на левое колено Вик, словно откуда-то точно знала, что это причинит ей наибольшую боль. Под коленной чашечкой Вик взорвалась шутиха, и Вик, рыдая, двинула назад локтем. Локоть ударил девочку в белое лицо с хрупкой эмалевой кожей.
Девочка сдавленно, надломлено вскрикнула, Вик оглянулась, сердце болезненно сжалось у нее в груди, и она тут же потеряла управление «Триумфом».
Милое личико девочки деформировалось, губы широко растянулись, став похожими на пасть плоского червя, рваной розовой дырой, окаймленной зубами, идущими по всему пищеводу. Язык у нее был черным, а пахло от нее как от гнилого мяса. Она открывала рот, пока он не стал настолько широк, что в горло ей можно было сунуть руку, а потом сжала зубы на плече Вик.
Вик словно задело бензопилой. Рукав ее футболки и кожа под ним обратились в кровавое месиво.
Байк завалился на правый бок, ударился о землю, разбрызгивая золотые искры, и с визгом заскользил по булыжникам. Вик не знала, спрыгнула она сама или была сброшена, знала только, что она уже была не на байке и кувыркается, катясь по камням.
— УПАЛА, ОНА УПАЛА,  РЕЖЬТЕ ЕЕ, УБЕЙТЕ  ЕЕ! — крикнула луна, а земля под ней сотрясалась, словно мимо проезжала колонна большегрузных фур.
Она лежала на спине, раскинув руки, опустив голову на камни. Смотрела на посеребренные галеоны облаков над собой (шевелись ).
Вик пыталась определить, насколько сильно она поранилась. Левую ногу она больше вообще не чувствовала (шевелись ).
Правое бедро было ободрано и саднило. Она слегка приподняла голову, и мир налетел на нее со всех сторон с тошнотворной внезапностью (шевелись, шевелись  ).
Она моргнула, и на мгновение ей показалось, что небо заполняют не облака, но статические помехи, неистовый шквал черных и белых частиц (ШЕВЕЛИСЬ ).
Она приподнялась на локтях и посмотрела влево. «Триумф» пронес ее полпути по кольцу, к той из дорог, что отходила в парк аттракционов. Она посмотрела через кольцевую развязку и увидела детей — их было около пятидесяти, — устремлявшихся к ней через темноту в беззвучном беге. За ними была елка высотой с десятиэтажное здание, а где-то за ней были «Призрак» и Уэйн.
Лунный полумесяц гневно смотрел на нее с неба, выпучив свой ужасный налитый кровью глаз.
— НОЖНИЦЫ ДЛЯ БРОДЯГИ! НОЖНИЦЫ ДЛЯ СУКИ!  — проревел полумесяц. Но на мгновение он исчез из виду, как будто телевизор потерял настройку. Небо стало хаосом белого шума. Вик даже слышала его шипение.
ШЕВЕЛИСЬ ,  подумала она, а потом вдруг обнаружила, что стоит на ногах, ухватив мотоцикл за руль. Она наваливалась на него всем весом и кричала, меж тем как через левое колено и бедро проходил свежий укол увядшей было боли.
Маленькую девочку со ртом ленточного червя отбросило к двери магазина на углу: Костюмированный Карнавал Чарли!  Она — оно? — сидела, опираясь на дверь и тряся головой, словно чтобы ее прояснить. Вик увидела белый пластиковый пакет АНФО, каким-то образом запутавшийся между лодыжек девочки.
«АНФО, —  подумала Вик, — это слово уже стало для нее чем-то вроде заклинания», — и, наклонившись, схватила рюкзак, до сих пор цеплявшийся за заднюю подножку. Отцепив его и повесив на плечо, она перекинула ногу через байк.
Дети, бежавшие на нее, должны были кричать или издавать воинственные кличи, но они наступали в безмолвном устремлении, изливаясь из заснеженного центрального круга и расплескиваясь по булыжникам. Вик прыгнула на педаль стартера.
«Триумф» только кашлянул.
Она прыгнула еще раз. Одна из труб, которая теперь оторвалась и висела над булыжниками, фыркнула каким-то водянистым выхлопом, но двигатель издал лишь усталый, сдавленный звук и замер.
В затылок ей угодил камень, и где-то позади глаз разорвалась черная вспышка. Когда зрение у нее прояснилось, небо — на протяжении мгновения — снова было полно статических помех, потом размылось и преобразовалось в облака и темноту. Она ударила по педали стартера.
Она слышала жужжание звездочек, отказывавшихся заводиться, замиравших.
Ее настиг первый из детей. У него не было никакого оружия — возможно, он был тем, кто бросил камень, — но его челюсти раздвинулись, обнаружив непристойную розовую пещеру, заполненную рядами и рядами зубов. Он сомкнул челюсти на ее голой ноге. Подобные рыболовным крючкам зубы прокололи мясо, застряли в мышцах.
Вик вскричала от боли и взмахнула правой ногой, чтобы стряхнуть мальчика. Пяткой она задела педаль стартера, и двигатель прорвался к жизни. Она дала газу, и байк рванулся вперед. Мальчик сорвался с ее ноги, повалился на камни, остался позади.
Несясь по боковой дороге к Санным Горкам и Оленьей Карусели, она посмотрела через левое плечо.
По дороге за ней бежали, дробно стуча пятками по камням, двадцать, тридцать, возможно, сорок детей, многие из которых были босы.
Девочка, которую отбросило к дверям «Костюмного Карнавала Чарли», теперь сидела прямо. Наклонившись вперед, она тянулась к белому пластиковому пакету АНФО, лежавшему у ее ног.
Последовала белая вспышка.
Взрыв подернул воздух рябью, покоробил его жаром, и Вик мгновение казалось, что он оторвет байк от дороги и швырнет его в пустоту.
Взорвались все окна на улице. Белая вспышка стала гигантским шаром пламени. «Костюмированный Карнавал Чарли» прогнулся и расползся лавиной пылающей кирпичной кладки, разлетелся метелью сверкающей стеклянной пыли. Огонь, рыгнув через улицу, подхватил дюжину детей, как будто это были щепки, и швырнул их в ночь. Извергаясь из дороги, взлетали в воздух булыжники.
Лунный полумесяц открыл рот, чтобы закричать от ужаса, его единственный огромный глаз пучился от ярости, — а затем до ложного неба докатилась ударная волна, и все оно заколебалось, как отражение в кривом зеркале. Луна, звезды и облака обратились в поле белого электрического снега. Взрыв раскатывался по улице. Здания содрогались. Окна дрожали и лопались, как мыльные пузыри. Вик набрала полные легкие горелого воздуха, дизельного дыма и кирпичной пыли. Потом колебательные последствия взрыва утихли, и небо опять проявилось, вернувшись в бытие.
Луна вопила и вопила, почти так же громко и неистово, как самый взрыв.
Дети не кричали, ни один из них. Вик не оглядывалась, не хотела ничего видеть. Они были слишком похожи на настоящих детей. Они когда-то  были детьми, а теперь их не стало.
Она промчалась мимо зала зеркал, мимо восковых фигур — к ярко освещенной и вращающейся карусели, где вместо лошадок гарцевали деревянные олени. Там она нажала на тормоз и остановила трепещущий, словно пойманная рыба, байк. Она хватала ртом обожженный воздух. Волосы у нее скрутились от жара взрыва. Сердце колотилось в груди.
Она оглянулась на груду обломков, бывших рыночной площадью. Потребовалось время, чтобы понять — принять, — что она видит. Сначала один ребенок, потом другой, потом третий выходили из дыма, шли по дороге вслед за ней. Один из них, с обугленными волосами, еще дымился. На той стороне улицы поднимались с земли другие. Вик увидела мальчика, задумчиво вычесывавшего стекла из волос. Он должен был быть мертв, его подняло взрывом и бросило в кирпичную стену, каждая косточка в его теле была разбита на мелкие кусочки, но вот он вставал на ноги, и Вик обнаруживала, что ее усталый ум нисколько не удивлен такому развитию событий. Дети, подвергшиеся воздействию взрыва, были, конечно, мертвы еще до того, как взорвалась бомба. Теперь они не стали более  мертвы… или хоть сколько-нибудь менее склонны ее преследовать.
Она сорвала с плеча рюкзак и проверила его содержимое. Она ничего не потеряла. Лу прикрепил таймеры к четырем пакетам АНФО, одного из которых больше не было. Ближе к днищу рюкзака лежала еще пара пакетов, у которых вообще не было таймеров.
Вик снова перекинула рюкзак через плечо и, миновав Оленью Карусель, проехала еще несколько сот ярдов, направляясь к задней части парка и огромным Санным Горкам.
Этот аттракцион работал пустым: тележки, оформленные как красные сани, ныряли и с ревом проносились по рельсам, обрушиваясь и поднимаясь в ночи. Горки были старомодными, из тех, что пользовались популярностью в тридцатые годы, сделанными целиком из дерева. Входом служило большое светящееся лицо Санта-Клауса — проходить надо было через его рот.
Вик вытащила пакет АНФО, установила таймер на пять минут, бросила его в разинутую пасть Санты. Она собиралась уезжать, когда случайно подняла взгляд на горки и увидела мумифицированные тела: дюжины распятых мужчин и женщин, чья кожа почернела и иссохла, глаза отсутствовали, а одежда обратилась в грязные, заиндевелые лохмотья. Женщина в розовых гетрах с крикливой надписью «1984» была раздета до талии; с ее пронзенных грудей свисали елочные игрушки. У одного сморщенного мужчины в джинсах и плотной куртке, с бородкой, наводившей на мысль о Христе, на голове вместо тернового венца красовался рождественский венок.
Вик все еще смотрела на трупы, когда из темноты вышел какой-то ребенок и вонзил ей в поясницу кухонный нож.
Ему не могло быть больше десяти, и на щеках у него были ямочки от милой, приятной улыбки. Он был бос, в комбинезоне и клетчатой рубашке, и со своей золотой челкой и безмятежными глазами был идеальным маленьким Томом Сойером. Нож вошел по самую рукоятку, погрузившись в мышцы и упругие ткани под ними и, возможно, пробив кишечник. Она чувствовала боль, непохожую ни на одну, которую испытывала когда-либо прежде, острую и блаженную муку у себя во внутренностях, и с искренним удивлением думала: «Он только что меня убил. Я только что умерла». 
Том Сойер вытащил нож и весело засмеялся. Ее собственный сын никогда не смеялся с такой непосредственностью и с таким удовольствием. Она не знала, откуда взялся этот мальчик. Казалось, он просто появился; ночь набухла и произвела ребенка.
— Я хочу с тобой играть, — сказал он. — Давай играть в ножницы-для-бродяги.
Она могла бы ударить его — локтем, ногой, чем угодно. Вместо этого она дала байку газу и просто с ревом унеслась от него подальше. Он отступил в сторону и смотрел ей вслед, все еще держа лезвие, мокрое и блестящее от ее крови. Он продолжал улыбаться, но глаза у него были озадачены, брови нахмурены, словно он недоумевал: «Разве я сделал что-то не так?» 
Таймеры были неточны. Первый пакет АНФО был установлен на взрыв примерно через пять минут, но прошло почти десять. Таймер на пакете АНФО для Санных Горок она установила в точности так же, и у нее должно было оставаться время, чтобы удалиться на безопасное расстояние. Но не успела она отъехать на сотню ярдов, как разразился взрыв. Земля под ней прогнулась и, казалось, покатилась, как волна. Казалось, сам воздух принялся за стряпню. Она вдохнула его, и он был настолько горячим, что опалил ей легкие. Байк, содрогаясь, рванул вперед, а жарящий ветер молотил ее по плечам и по спине. В животе она почувствовала свежий острый приступ боли, как будто ее снова пырнули ножом.
Санные Горки рухнули сами в себя, как рассыпающаяся, ревущая груда щепок. Одна из тележек сорвалась с рельсов и, пылая, понеслась через ночь — горящий снаряд, пронзивший темноту и врезавшийся в Оленью Карусель, разбив вдребезги белых скакунов. Сталь так и визжала. Она оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть вздымающееся грибовидное облако огня и черного дыма, пока опрокидывались Санные Горки.
Она отвела взгляд и снова припустила на байке вперед, огибая дымящуюся голову деревянного оленя, куски разбитых рогов. Она съехала на другую боковую улицу, которая, как она полагала, должна была привести ее обратно к кольцевой развязке. Во рту был неприятный вкус. Она сплюнула кровью.
«Я умираю», —  с удивительным спокойствием подумала она.
Она едва замедлила ход у подножия огромного Колеса Обозрения. Это была красивая штуковина, с тысячами голубых огней св. Эльма, унизавших ее двухсотфутовые спицы. Кабинки с черными тонированными стеклами и горящими внутри газовыми фонарями, в каждой из которых могло разместиться до дюжины человек, дремотно вращались.
Вик извлекла очередной пакет АНФО, установила таймер примерно на пять минут и подбросила пакет. Тот зацепился за одну из спиц, рядом с центральной осью. Вик подумала о своем «Роли», о том, как жужжали его колеса и как она любила осенний свет в Новой Англии. Она туда не вернется. Никогда больше не увидит она этого света. Рот у нее все время заполнялся кровью. И сидела она теперь в крови. Ощущение удара ножом в поясницу повторялось снова и снова. Только это не было болью в любом обычном смысле. Она знала, что чувствует боль, но это, как роды, было также и чем-то большим, чем боль, опытом, ощущением, что нечто невозможное становится возможным, что она завершает какое-то огромное предприятие.
Она поехала дальше и вскоре вернулась к центральной развязке.
«Костюмированный Карнавал Чарли» — цельный куб пламени, едва опознаваемый как здание, — стоял на углу в двух сотнях футов от нее. С другой стороны огромной елки был припаркован «Роллс-Ройс». Она видела под ветвями сияние его высоких фар. Она не замедлила ход, но поехала прямо к елке. Сняла рюкзак с левого плеча. Сунула в него руку, другую руку держа на газе, нашла последний пакет АНФО с таймером, повернула диск и нажала на кнопку, запуская отсчет.
Переднее колесо перепрыгнуло через низкий каменный бордюр, и она въехала на запорошенную снегом траву. Темнота густела, обретая очертания, — перед ней возникали дети. Она не была уверена, что они сдвинутся, думала, что они останутся на месте, заставляя ее прокладывать путь через них.
Вокруг нее вырос свет, огромная вспышка с красноватым отливом, и в течение мига она видела свою тень, в сто футов длиной, отброшенную на землю перед ней. Высветилась рваная, неровная цепочка детей, холодных кукол в окровавленных пижамах, существ, вооруженных выломанными досками, ножами, молотками, ножницами.
Мир наполнился ревом и визгом терзаемого металла. Снег завертелся волчком, а ударная волна сшибла детей на грязную землю. Позади нее Колесо Обозрения извергло две струи пламени, и огромный обруч рухнул прямиком вниз, сброшенный со своих подпорок. Удар сотряс мир и снова вверг небо над Страной Рождества в хаос статических помех. Ветви огромной елки когтили ночь в какой-то истерической битве за жизнь.
Вик медленно проехала под дико молотящими воздух ветвями. Она смахнула рюкзак с колен, подбросив его к стволу — свой особый рождественский подарок Чарльзу Таланту Мэнксу.
Колесо Обозрения у нее за спиной вкатилось в город с громким реверберирующим звуком железа, трущегося о камень. Затем, как монета, катившаяся по столу и утратившая инерцию, оно завалилось набок и упало на пару зданий.
За поверженным Колесом Обозрения и развалинами Санных Горок с вершин высоких темных гор сорвался огромный шельф снега и начал рушиться на дальнюю сторону Страны Рождества. Каким бы оглушительным ни был рев взрывов и разрушаемых зданий, такого звука, как этот, еще не бывало. Это было больше, чем звук, это было вибрацией, пробиравшей до самых костей. Месиво снега врезалось в башни и причудливые магазины на задворках парка. Они были уничтожены. Крашеные каменные стены разлетались перед наступающей лавиной, и вскоре она погребла их под собой. Задняя часть города рухнула сама в себя и исчезла во вспученном прибое снега; ширины и глубины этой приливной волны хватало, чтобы поглотить Страну Рождества целиком. Выступ под ногами сотрясался так сильно, что Вик гадала, не отломится ли он от склона горы, сбросив весь парк — во что? В пустоту, которая ждала за скудными и мелкими плодами воображения Чарли Мэнкса. Узкие каньоны дорог заполнились снежным наводнением, достаточно высоким, чтобы поглощать все на своем пути. Лавина не столько упала на Страну Рождества, сколько ее стерла .
«Триумф» вез ее дальше через круг развязки, и в поле зрения появился «Призрак». Он стоял, покрытый тонкой пленкой кирпичной пыли, с рокочущим двигателем и фарами, высвечивающими мелкие твердые частицы, мириады крупиц золы, снега и скальных пород, крутящихся в горячем, сыплющем искрами ветре. Вик увидела маленькую девочку Чарли Мэнкса, ту, которую звали Лорри, сидевшую на пассажирском сиденье, глядя через боковое окно во внезапную темноту. В последние несколько мгновений все огни Страны Рождества погасли, и единственным освещением оставалась шипящая белая статика вверху.
Уэйн стоял возле открытого багажника автомобиля, так и этак выкручиваясь из рук девочки, которую звали Милли. Милли держала его сзади, обхватив одной рукой его грудь и зажав в горсти его грязную белую футболку. В другой руке у нее был этот странный крючковатый нож. Она пыталась поднять его и приставить ему к горлу, но он поймал ее за запястье, удерживая лезвие внизу и уворачиваясь от его ищущего края.
— Ты должен сделать, как хочет папа! — кричала она на него. — Ты должен залезть в багажник! Хватит уже ломаться!
И Мэнкс. Мэнкс двигался. Он был у водительской дверцы, засовывая в машину свою драгоценную Лорри, но теперь шагал по неровной поверхности, размахивая серебряным молотком и выглядя настоящим воякой в своей легионерской шинели, застегнутой на все пуговицы. На щеках у него перекатывались желваки.
— Оставь его, Милли! Нет времени! — крикнул ей Мэнкс. — Оставь его, поедем!
Милли вонзила свои трематодные зубы Уэйну в ухо. Уэйн закричал, забился, отдернул голову, и мочка уха рассталась с остальным его лицом. Он нырнул, одновременно делая смешное штопорное движение, и полностью вывернулся из своей футболки, оставив в руке у Милли пустую тряпку в струйках крови.
— Ой, мама, ой, мама, ой, — крикнул Уэйн — эта фраза звучала одинаково что прямо, что задом наперед. Он пробежал два шага, поскользнулся в снегу и опустился на четвереньки посреди дороги.
И в воздухе крутилась пыль.
И темнота сотрясалась от канонады, каменные глыбы падали на другие камни, сто пятьдесят тысяч тонн снега, весь снег, что Чарли Мэнкс когда-либо видел и когда-либо воображал, обрушивался в их направлении, расплющивая все на своем пути.
Мэнкс продолжал подкрадываться, был в шести шагах от Уэйна, уже замахиваясь своим серебряным молотком, чтобы опустить его на склоненную голову Уэйна. Молоток этот предназначался для дробления черепов, и череп Уэйна стал бы детской забавой.
— Прочь с дороги, Чарли, — крикнула Вик.
Мэнкс полуобернулся, когда она пронеслась мимо него. Воздушный поток, созданный ею, закрутил его, заставил попятиться.
Потом последние пакеты АНФО, лежавшие в рюкзаке, взорвались под елкой и, казалось, забрали с собой целый мир.

* * *

Пронзительный вой.
Месиво пыли и мельтешащих частиц пламени.
Мир скользнул в пелену тишины, единственным звуком в которой было мягкое гудение, похожее на сигнал оповещения о чрезвычайной ситуации.
Время размягчилось, приобрело сладкую тягучесть сиропа, стекающего по стенке бутылки.
Скользя сквозь атмосферу разорения, Вик видела, как кусок горящего дерева размером с «Кадиллак» скачет перед ней со скоростью, представлявшейся в пять раз меньше настоящей.
В бесшумной метели обломков — вихревом розовом дыму — Вик потеряла из виду Чарли Мэнкса и его автомобиль. Она лишь смутно различала Уэйна, поднимавшегося с четверенек, словно бегун со стартовых колодок. Позади него стояла девочка с длинными рыжими волосами, сжимая теперь нож обеими руками. Земля содрогнулась, лишая ее равновесия, и она, спотыкаясь, попятилась и упала, врезавшись в каменную стену на краю кольцевой развязки.
Вик обогнула девочку. Милли повернула голову, провожая Вик взглядом, ее трематодный рот был открыт в тошнотворной гримасе гнева, и ряды зубов влажно блестели у нее в глотке. Девочка оттолкнулась от стены, а та при этом подалась и увлекла ее за собой. Вик видела, как она кренится в пустоту и падает в белую бурю света.
В ушах у Вик стоял вой. Ей казалось, она выкликивает имя Уэйна. Тот, ослепший и оглохший, бежал от нее без оглядки.
«Триумф» подвез ее вровень с ним. Она изогнулась в талии, вытянула руку, схватила его сзади за шорты и втащила его на заднее сиденье байка, не снижая скорости. Времени, чтобы управиться с этим, было предостаточно. Все двигалось так тихо и медленно, что она могла бы сосчитать все угольки, плывущие в воздухе. Ее пробитая почка задергалась в шоке при этом резком движении от талии, но Вик, теперь быстро умиравшая, не позволяла этому себя обеспокоить.
С неба хлестал огонь.
Где-то позади нее снег, копившийся сотню зим, удушал Страну Рождества, как подушка, прижатая к лицу умирающего.
Хорошо было, когда к ней прижимался Лу Кармоди, обдавая ее своим запахом — запахом сосен и гаража, — а еще лучше, когда ее талию снова упруго обхватили руки ее собственного сына.
В апокалипсическом гудящем мраке не было хотя бы рождественской музыки. Как же она ненавидела рождественскую музыку! Всегда ненавидела.
Еще один горящий кусок дерева упал справа от нее, ударился о булыжники и взорвался, разбрасывая угли размером с тарелку. В воздухе просвистела огненная стрела длиной с предплечье Вик и порезала ей лоб над правой бровью. Она этого не почувствовала, хотя видела, как та проходила у нее перед глазами.
Она с легкостью перевела «Триумф» на четвертую передачу.
Сын сдавил ее крепче. Почка резко вибрировала. Он выдавливал из нее жизнь, и ей было хорошо.
Она положила левую руку поверх обеих его рук, сплетенных у нее на пупке. Погладила его маленькие белые костяшки пальцев. Он по-прежнему был ее сыном. Она знала это, потому что кожа у него была теплой, а не замороженной и мертвой, как у вампиров-недомерков Чарли Мэнкса. Он всегда будет ее мальчиком. Он золото, а золото не стирается.
«Призрак» вырвался из вздымающегося дыма позади нее. Она услышала его в мертвой гудящей тишине, услышала нечеловеческий рык, высокоточный, превосходно артикулированный рев ненависти. Его колеса с рывками и грохотом несли его по полю разбитых камней. Его фары заставили бурю пыли — эту метель песчинок — засиять, как ливень алмазов. Мэнкс склонялся к рулю, а его окно было опущено.
— Я ЗАБЬЮ ТЕБЯ, ЖАЛКАЯ СУКА! — кричал он, и это она тоже слышала, хотя и отдаленно, как слышится шуршание в морской раковине. — Я РАЗДАВЛЮ ВАС ОБОИХ! ТЫ УБИЛА ВСЕХ МОИХ, А Я УБЬЮ ТВОИХ!
В ее заднее колесо ударил бампер, и «Триумф» тряхнуло вперед. Руль дернулся, пытаясь вырваться у нее из рук. Она его удержала. В противном случае переднее колесо резко повернулось бы влево или вправо, они бы слетели с байка, а «Призрак» наехал бы прямо на них.
Бампер «Призрака» врезался в них снова. Ее так сильно бросило вперед, что она едва не ударилась головой о руль.
Когда она подняла голову и посмотрела, то увидела перед собой мост «Короткого пути», въезд в который чернел в дымке цвета сахарной ваты. Она глубоко вздохнула, едва не задрожав от облегчения. Мост был на месте, он заберет ее отсюда туда, где ей надо оказаться. Тени, ждавшие внутри, были на свой манер столь же утешительны, как прохладная рука матери на ее охваченном жаром лбу. Она скучала по матери, по отцу и по Лу и жалела, что они так мало времени были все вместе. Ей казалось, что все они, а не только Луис, будут встречать ее у другой стороны моста, ожидая, чтобы она слезла с байка и упала в их объятия.
«Триумф», переехав через деревянный порог, въехал на мост и застучал по доскам. Слева от себя она увидела старую знакомую зеленую краску, две буквы вкривь и вкось: ЛУ.
Позади нее на мост въехал «Призрак», ударил по старому, ржавому «Роли», запустив его в воздух. Он просвистел справа от Вик. Сзади с ревом катился снег, его все стирающая струя затыкала дальний конец моста, закупоривала его, как пробка, вгоняемая в бутылку.
— ТАТУИРОВАННАЯ ШВАЛЬ! — вопил Чарли Мэнкс, и его голос раскатывался эхом через обширное полое пространство. — БЛЯДЬ   ТАТУИРОВАННАЯ!
Бампер снова ударил по заднему колесу «Триумфа». «Триумф» накренился вправо, и Вик врезалась плечом в стену с такой силой, что ее едва не вырвало из седла. Разбилась вдребезги доска, показывая белые статические помехи, ярившиеся снаружи. «Короткий путь» грохотал и содрогался.
— Летучие мыши, мама, — тихо сказал Уэйн, и голос у него был таким, словно он вдруг стал младше, меньше, чем был. — Смотри, сколько летучих мышей.
Воздух был полон летучих мышей, которых стряхнуло с потолка. Охваченные паникой, они кружились и носились туда-сюда, и Вик опустила голову и помчалась сквозь них. Одна ударила ее в грудь, упала ей на колени, истерически захлопала крыльями и снова поднялась в воздух. Другая коснулась ее лица своим войлочным крылом. В этом прикосновении было мягкое, тайное, женственное тепло.
— Не бойся, — сказала ему Вик. — Они тебя не тронут. Ты Брюс Уэйн! Все летучие мыши здесь на твоей  стороне, малыш.
— Да, — согласился Уэйн. — Да. Я Брюс Уэйн. Я помню. — Как будто он на какое-то время забывал об этом. Возможно, так оно и было.
Вик оглянулась и увидела, как летучая мышь ударила в лобовое стекло «Призрака» с такой силой, что по нему, прямо перед лицом Чарли Мэнкса, разбежалась белая паутина трещин. Вторая летучая мышь врезалась в другую сторону ветрового стекла, разбрызгивая кровь и разбрасывая клочки шерсти. Она застряла под одним из «дворников», отчаянно молотя разбитым крылом. Третья и четвертая летучие мыши ударились в стекло, отскочив и улетев в темноту.
Мэнкс все кричал и кричал, и в его криках слышался не страх, но разочарование. Вик не хотела слышать еще один голос в машине, голос ребенка: «Нет, папа, слишком быстро, папа!» — но все равно улавливала его, потому что в замкнутом пространстве моста звуки усиливались и разносились повсюду.
«Призрак» уклонился от курса, качнулся влево и врезался передним бампером в стену, вырвав доску в три фута длиной и открыв шипящую белую статику по ту сторону, пустоту по ту сторону мысли.
Мэнкс навалился на руль, и «Призрак» рванул через мост вправо, ударившись в другую стену. Доски расщеплялись и разламывались с треском, подобным пулеметному огню; лопались и разбивались вдребезги под днищем автомобиля. Град летучих мышей барабанил в лобовое стекло, окутывая его собой. За ними следовали другие летучие мыши, вихрясь в кабине, ударяя Мэнкса и его ребенка по голове. Маленькая девочка начала кричать. Мэнкс выпустил руль, отмахиваясь от них.
— Убирайтесь! Прочь отсюда, богомерзкие твари! — кричал он. Потом слов не осталось, и он просто кричал.
Вик нажала на газ, и мотоцикл рванулся вперед, несясь по мосту, сквозь темноту, бурлящую летучими мышами. Он мчался к выходу, делая пятьдесят, шестьдесят, семьдесят миль в час, летел как ракета.
Позади нее передний конец «Призрака» врезался в пол моста. Задний конец «Роллс-Ройса» поднялся в воздух. Мэнкса бросило вперед, на руль, и он разинул рот в испуганном вое.
— Нет! — кричал он, как показалось Вик. Или, может быть, — может быть, это было Снег .
«Призрак» рушился в снег, в белый рев, своим падением разрывая мост на части. Мост «Короткого пути», казалось, сложился  посередине, и вдруг оказалось, что Вик мчится в гору. Он проседал в центре, а каждый его конец поднимался, словно мост пытался закрыться, как книга, роман, достигший своего финала, история, которую читатели, равно как автор, вот-вот отложат в сторону.
«NOS4A2» провалился сквозь разрушенный и гнилой пол моста, упал в яростный белый свет и жужжание статических помех, опустился на тысячу футов и двадцать пять лет, падая через время, чтобы угодить в реку Мерримак в 1986 году, где его раздавило, как пивную банку, как только он врезался в воду. Блок двигателя вылез через приборную панель и зарылся в грудь Мэнкса — железное сердце, весившее четыреста фунтов. Он умер с полным ртом моторного масла. Тело девочки, сидевшей рядом с ним, течением высосало из кабины и утащило почти до Бостонской гавани. Когда четыре дня спустя ее труп обнаружили, при ней было несколько мертвых, утонувших летучих мышей, запутавшихся у нее в волосах.
Вик прибавляла скорость — восемьдесят, девяносто. Вокруг нее вылетали из моста летучие мыши, выплескивались в ночь, все до одной, все ее мысли и воспоминания, фантазии и чувства вины: как она целовала большую голую грудь Лу, когда впервые сняла с него рубашку; как ехала на своем десятискоростном велосипеде в зеленой тени августовского дня; как ободрала костяшки пальцев о карбюратор «Триумфа», стараясь затянуть болт. Хорошо было видеть их улетающими, видеть, как они освобождаются, самой освобождаться от них, оставлять все свои мысли. «Триумф» достиг выхода и полетел с ними дальше. Мгновение она ехала по ночи, мотоцикл парил в морозной темноте. Сын крепко ее держал.
Шины с огромной силой грянулись о землю. Вик бросило на руль, и боль в почке стала мучительным ощущением разрыва. «Только бы не перевернуться», —  подумала она, теперь быстро замедляя ход, меж тем как переднее колесо билось и сотрясалось, а весь байк угрожал сбросить их и свалиться сверху. Двигатель завизжал, когда мотоцикл зашлепал на изрытой земле. Она вернулась на ту лесную поляну, откуда Чарли Мэнкс прокладывал путь в Страну Рождества. По бокам байка отчаянно хлестала трава.
Она замедляла, замедляла и замедляла ход, и байк задохнулся и умер. Она двигалась по инерции. Наконец «Триумф» остановился у опушки, и можно было с безопасностью повернуть голову и посмотреть назад. Уэйн посмотрел вместе с ней, по-прежнему крепко сжимая ее руками, словно они даже сейчас мчались со скоростью под восемьдесят миль в час.
Через поле она видела мост «Короткого пути» и поток летучих мышей, изливавшийся из него в звездную ночь. Затем въезд в мост почти осторожно повалился назад — за ним вдруг ничего не оказалось — и исчез с еле слышным хлопком, не успев врезаться в землю. По высокой траве разбежалась слабая рябь.
Мальчик и его мать сидели на мертвом байке, глядя на это. Летучие мыши тихо попискивали в темноте. Вик ощущала в своем сознании огромную умиротворенность. Она не знала, много ли в нем оставалось сейчас, кроме любви, но ей этого хватало. Освободиться от всего остального было настоящим облегчением.
Она ударила каблуком по педали стартера. «Триумф» вздохнул, выражая сожаление. Она попробовала еще раз, чувствуя, что внутри у нее все рвется, харкая кровью. Третий раз. Педаль стартера почти отказалась опускаться, а байк не издал вообще ни звука.
— Что с ним случилось, мама? — спросил Уэйн своим новым, мягким голосом маленького мальчика.
Она покатала байк вперед-назад между ног. Он мягко поскрипывал, но больше не издавал никаких звуков. Она поняла и рассмеялась; смех был сухим и слабым, но искренним.
— Бензин кончился, — сказала она.

Все, кто верит, приходите 

В первое воскресенье октября Уэйн проснулся под перезвон колоколов в конце квартала. Отец был рядом, сидел на краю кровати.
— Что тебе снилось? — спросил его новый, почти худой отец.
Уэйн помотал головой.
— Не знаю. Не помню, — солгал он.
— А я подумал, что тебе, может, снится мама, — сказал новый Лу. — Ты улыбался.
— Мне, должно быть, снилось что-то веселое.
— Что-то веселое? Или что-то хорошее? — спросил новый Лу, глядя на него своими странными новыми глазами… придирчивыми, яркими и заинтересованными. — Потому что это не всегда одно и то же.
— Я уже не помню, — сказал ему Уэйн.
Лучше сказать это, чем рассказывать, что ему снились Брэд МакКоули, Марта Грегорская и другие дети из Страны Рождества. Не то чтобы это оставалось Страной Рождества. Теперь это было просто Белизной. Это было просто яростной белой статикой мертвого канала, и дети бегали в ней, играя в свои игры. Игра прошедшей ночи называлась укуси-самого-маленького. Уэйн до сих пор чувствовал вкус крови. Он водил языком по липкой полости рта. Во сне у него было гораздо больше зубов.
— Я выезжаю на нашем буксире, — сказал Лу. — Есть работенка, надо заняться. Хочешь со мной? Это необязательно. С тобой здесь могла бы посидеть Табита.
— Она что, здесь? Ночевала?
— Нет! Нет, — сказал Лу. Он казался искренне удивленным таким предположением. — Я просто имел в виду, что мог бы позвонить ей и попросить заехать. — Лоб у него задумчиво нахмурился, и через мгновение он продолжил, медленнее выговаривая слова: — Не думаю, чтобы прямо сейчас это было бы нормальным. Ночевать. По-моему, это было бы странным… для всех.
Уэйн подумал, что самой интересной частью этого заявления были слова «прямо сейчас»: они подразумевали, что его отец мог бы  счесть нормальным, чтобы мисс Табита Хаттер ночевала у них дома на более позднем отрезке времени, дата уточняется.
Три дня назад они все вместе выходили из кинотеатра — они теперь иногда ходили вместе в кино, — и Уэйн оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как отец взял Табиту Хаттер за локоть и поцеловал ее в уголок рта. По тому, как она наклонила голову и слегка улыбнулась, Уэйн понял, что это не первый их поцелуй. Он был слишком небрежным, слишком опробованным. Потом Табита увидела, что Уэйн на них смотрит, и высвободила свою руку из руки Лу.
— Меня бы это не огорчило! — сказал Уэйн. — Я знаю, что она тебе нравится. Мне она тоже нравится!
— Уэйн, — сказал Лу. — Твоя мама — твоя мама была — я имею в виду, если сказать, что она была моим лучшим другом, то это даже еще не начать …
— Но теперь она умерла. А ты должен быть счастлив. Ты должен получать удовольствие! — сказал Уэйн.
Лу смотрел на него серьезно — со скорбью, подумал Уэйн.
— Ладно, — сказал Лу. — Я просто говорю, что ты можешь остаться здесь, если хочешь. Табита живет чуть дальше по улице. Могу позвать ее, и она будет здесь через три минуты. Тебе понравится няня, которая ходит со своим собственным «Глоком».
— Нет, составлю тебе компанию. Куда, ты сказал, мы поедем?
— Я этого не говорил, — сказал Лу.

* * *

Табита Хаттер все равно зашла к ним, без предупреждения, позвонила в квартиру, когда Уэйн еще был в пижаме. Иногда она так делала, забегала к ним с пончиками, которые, по ее словам, хотела обменять на кофе. Она могла бы купить и кофе, но утверждала, что ей нравится, как его готовит Лу. Когда Уэйн слышал, как кто-то юлит, он сразу это чувствовал. В кофе Лу не было ничего особенного, если только не предпочитаешь пить его с привкусом WD-40.
Она перевелась в денверскую контору для оказания помощи в ходе продолжающегося расследования дела МакКуин… дела, в котором никогда не были и не будут выдвинуты какие-либо обвинения. Она получила квартиру в Ганбарреле и обычно раз в день обедала или ужинала с Лу и Уэйном, якобы чтобы поговорить о том, что было известно Лу. В основном, правда, речь шла об «Игре престолов». Лу закончил читать первую книгу как раз перед тем, как лег в больницу на ангиопластику и желудочное шунтирование, которые ему сделали одновременно. Табита Хаттер была рядом, когда Лу пришел в себя на следующий день после операции. Она сказала, что хотела убедиться, что он жив и сможет прочесть остальные романы серии.
— Привет, малыши, — сказала Табита. — Уезжаете тайком от меня?
— Есть работенка, надо заняться, — сказал Лу.
— В воскресенье утром?
— Машины гробят и по воскресеньям.
Она зевнула, прикрываясь ладонью, — маленькая женщина с вьющимися волосами, в выцветшей футболке «Чудо-женщина» и синих джинсах, без каких-либо украшений, вообще без аксессуаров. Кроме 9-миллиметрового пистолета, прилаженного к бедру.
— Хорошо. Сделаете мне чашку кофе, прежде чем поедем?
Лу при этом почти улыбнулся, но сказал:
— Вам ехать не надо. Это может занять какое-то время.
Она пожала плечами.
— А что мне еще делать? Правонарушители любят поспать. Я уже восемь лет как в ФБР, и у меня ни разу не было причин стрелять в кого-то раньше одиннадцати утра. Только сначала я выпью кофе.

* * *

Лу поставил завариваться темный жареный кофе и пошел заводить грузовик. Табита вышла за ним за дверь. Уэйн остался в прихожей один и надевал кроссовки, когда зазвонил телефон.
Он посмотрел на трубку, стоявшую на черной пластиковой подставке на столике, сразу справа от него. Было всего несколько минут восьмого, рано для звонка — но, возможно, речь шла о работе, на которую они собирались ехать. Может, тому, кто загнал свою машину в кювет, помогал кто-то другой. Такое случалось.
Уэйн ответил.
Телефон шипел: громкий рев белого шума.
— Уэйн, — хрипло сказала девочка с русским акцентом. — Когда ты вернешься? Когда ты вернешься поиграть?
Уэйн не мог ответить — язык у него прилип к небу, пульс бился в горле. Они звонили не в первый раз.
— Ты нам нужен. Ты можешь восстановить Страну Рождества. Можешь придумать  все обратно. Все аттракционы. Все магазины. Все игры. Здесь совсем не с чем играть. Ты должен нам помочь. Теперь, когда мистера Мэнкса не стало, есть только ты .
Уэйн услышал, как открывается входная дверь. Он нажал на ОТБОЙ. Когда Табита Хаттер вошла в коридор, он ставил трубку на место.
— Кто-то звонил? — спросила она со спокойной невинностью в серо-зеленых глазах.
— Ошиблись номером, — сказал Уэйн. — Готов поспорить, что кофе готов.

* * *

Уэйн был нездоров и знал это. Здоровые дети не говорят по телефону с детьми, которым полагается быть мертвыми. Здоровым детям не снятся такие сны, как ему. Но ничто из этого — ни телефонные звонки, ни сновидения — не служило ясным показателем того, что он не в порядке. Нет. На самом деле нездоровым его метило то, каким он становился, глядя, к примеру, на фотографию авиакатастрофы: взбудораженным,  содрогающимся от возбуждения и чувства вины, словно смотрел на порнографию.
Он выезжал с отцом на прошлой неделе и, увидев, как бурундук, перебегавший дорогу перед какой-то машиной, попал под колеса, разразился вдруг удивленным смехом. Отец вскинул голову и посмотрел на Уэйна в полном недоумении, шевельнул губами, собираясь заговорить, но потом ничего не сказал… промолчал, возможно, из-за болезненного выражения потрясения и горести на лице Уэйна. Уэйн не хотел думать, что было что-то забавное в том, что бурундучок повернул не в ту сторону, сделал зиг,  когда нужно было делать заг,  и был сметен чьим-то колесом. Именно такие вещи заставляли смеяться Чарли Мэнкса. Он просто ничего не мог с собой поделать.
Однажды он смотрел по Ютубу ролик о геноциде в Судане и обнаружил у себя на лице улыбку.
В новостях рассказывали о маленькой девочке, похищенной в Солт-Лейк-Сити, симпатичной двенадцатилетней блондинке с застенчивой улыбкой; Уэйн смотрел репортаж, восхищаясь, волнуясь и завидуя  ей.
Снова и снова у него появлялось ощущение, будто у него есть три дополнительных набора зубов, спрятанных где-то за небом. Он водил языком взад и вперед по небу и, казалось, чувствовал  их, ряды маленьких хребтов прямо под плотью. Теперь он знал, что только воображал  потерю своих обычных детских зубов, это было галлюцинацией, вызванной севофлураном, как была галлюцинацией и вся Страна Рождества (ложь! ). Но воспоминание о тех других зубах было реальнее, ярче, чем все то, что происходило в его повседневной жизни: школа, поездки к терапевту, обеды с папой и Табитой Хаттер.
Иногда он чувствовал себя тарелкой, которая треснула пополам, а затем была склеена, но две ее части не вполне  состыковались. Одна сторона — та часть тарелки, которая обозначала его жизнь до Чарли Мэнкса, — микроскопически не совпадала с другой стороной тарелки. Отстраняясь и глядя на эту кривую тарелку, он не мог понять, зачем кому-то надо ее сохранять. Она теперь никуда не годилась. Уэйн не думал об этом с каким-то отчаянием… и это было частью проблемы. Он уже давно не чувствовал ничего похожего на отчаяние. На похоронах своей матери он получил огромное удовольствие от гимнов.
В последний раз он видел свою мать живой, когда ее везли на каталке к машине «Скорой помощи». Парамедики торопились. Она потеряла много крови. В конечном итоге они вкачали в нее три литра, достаточно, чтобы продержать ее в живых в течение ночи, но они не знали о ее пробитой почке и кишечнике, не знали, что организм у нее бурлил от ядов ее собственного тела.
Он бежал трусцой рядом с ней, держа ее за руку. Они были на гравийной стоянке сельской лавки у дороги, шедшей от развалин домика Мэнкса. Позже Уэйн узнает, что первый разговор его матери и отца состоялся именно на этой стоянке.
— Ты в порядке, малыш, — сказала ему Вик. Она улыбалась, хотя лицо у нее было забрызгано кровью и грязью. Над правой бровью не прекращала кровоточить рана, а из носа торчала дыхательная трубка. — Золото не стирается. Хорошее остается хорошим, сколько его ни колоти. Ты в порядке. Ты всегда будешь в порядке.
Он знал, о чем она говорила. Она говорила, что он не похож на детей из Страны Рождества. Она говорила, что он остается самим собой.
Но Чарли Мэнкс сказал нечто другое. Чарли Мэнкс сказал, что кровь из шелка никогда не вывести.
Табита Хаттер сделала первый пробный глоток кофе и выглянула в окно над кухонной раковиной.
— Твой отец подогнал грузовик. Захватишь куртку, вдруг будет холодно? Нам надо ехать.
— Поехали, — сказал Уэйн.

* * *

Они все вместе втиснулись в буксир, с Уэйном посередине. Раньше они втроем там не поместились бы, но Новый Лу не занимал так много места, как Старый Лу. Новый Лу походил на Бориса Карлоффа в роли Франкенштейна — длинные обвисшие руки, впалый живот под большим бочонком грудной клетки. У него были и соответствующие шрамы Франкенштейна, выходившие из-под ворота рубахи, прочерчивавшие всю шею и исчезавшие за правым ухом, — следы от ангиопластики. Его жир просто растаял, совсем как мороженое, оставленное на солнце. Самой поразительной вещью были глаза . Непонятно, каким образом потеря веса могла изменить его глаза, но Уэйн теперь больше их замечал, больше осознавал любознательный, вопрошающий взгляд отца.
Уэйн устроился на сиденье рядом с отцом, потом выпрямился, отодвигаясь от чего-то, что впивалось ему в спину. Это был молоток — не костный, обыкновенный плотницкий молоток, с потертой деревянной рукояткой. Уэйн переложил его поближе к ноге отца.
Удаляясь от Ганбаррела, буксир поднимался в гору, следуя серпантинной дороге среди старых елей, повсюду поднимавшихся в безоблачное синее небо. Внизу, в Ганбарреле, на солнце было довольно тепло, но здесь верхушки деревьев беспокойно шуршали под холодным ветром, резко пахнувшим меняющими цвет осинами. Склоны были испещрены золотом.
— А золото не стирается, — прошептал Уэйн, но стоило только взглянуть: листья все время облетали, перекатывались через дорогу, плыли на ветру.
— Что ты сказал? — спросила Табита.
Он помотал головой.
— Как насчет радио? — спросила Табита и протянула руку, чтобы включить какую-нибудь музыку.
Уэйн не мог бы сказать, почему он предпочитал тишину, почему мысль о музыке вызывала у него дурные предчувствия.
Через негромкое потрескивание статических помех Боб Сегар выражал свою любовь к старинному рок-н-роллу. Он утверждал, что если кто-нибудь поставит диско, то он на десять минут опоздает к двери.
— Где произошла эта авария? — спросила Табита Хаттер, и Уэйн краем сознания отметил нотку подозрительности в ее голосе.
— Мы почти на месте, — сказал Лу.
— Кто-нибудь пострадал?
— Авария случилась очень давно, — сказал Лу.
Уэйн не знал, куда они едут, пока они не миновали сельскую лавку слева. Теперь, конечно, там не было никакой лавки, не было уже лет десять. У фасада по-прежнему стояли бензоколонки, одна из них почернела, краска облупилась с нее в тех местах, где ее коснулся огонь, когда Чарли Мэнкс остановился здесь, чтобы заправиться. В холмах над Ганбаррелом хватало заброшенных рудников и городов-призраков, и не было ничего особо примечательного в этом доме в охотничьем стиле, с разбитыми окнами, в котором нет ничего, кроме теней и паутин.
— Что у вас на уме, мистер Кармоди? — спросила Табита Хаттер.
— Кое-что, о чем просила Вик, — сказал Лу.
— Может, не стоило брать с собой Уэйна.
— Вообще-то я думал, что мне не следовало брать с собой вас,  — сказал Лу. — Я собираюсь портить вещественные доказательства.
— А, ладно, — сказала Табита. — Сегодня я не на службе.
Он поехал дальше мимо лавки. Через полмили начал замедлять ход. Гравийный проселок к Дому Саней был справа. Когда он свернул на него, статические помехи стали громче и едва не заглушали хрипловатый, приветливый голос Боба Сегара. Возле Дома Саней хорошей радиосвязи не было ни у кого. Даже у «Скорой помощи» возникли трудности при отправке сообщения в больницу внизу. Возможно, это было связано с контурами шельфовой скалы. В ущельях Скалистых гор легко было потерять из виду мир внизу… и среди утесов, деревьев и пробирающих до костей ветров обнаруживалось, что двадцать первый век был всего лишь воображаемой конструкцией, причудливым понятием, наложенным людьми на мир, но не имевшим никакого значения для скал.
Лу остановил грузовик и выбрался, чтобы отодвинуть голубые полицейские козлы. Потом поехал дальше.
Буксир прогрохотал по стиральной доске грунтовой дороги, подкатив почти к палисаднику развалин. В осеннем холоде краснел сумрак. Где-то долбил сосну дятел. Когда Лу поставил грузовик на тормоз, по радио не доносилось ничего, кроме белого шума.
Закрывая глаза, Уэйн мог представить их себе, этих детей статики, детей, затерявшихся в пространстве между реальностью и мыслью. Они были так близко, что он чуть ли не слышал их смех сквозь шипение радио. Он задрожал.
Отец положил руку ему на ногу, и Уэйн открыл глаза и посмотрел на него. Лу выскользнул из грузовика, но подался обратно в кабину, чтобы положить большую ладонь ему на колено.
— Все в порядке, — сказал отец. — Все хорошо, Уэйн. Ты в безопасности.
Уэйн кивнул… но отец не так его понял. Он не боялся. Если он и дрожал, то от нервного возбуждения. Другие дети были так близко и ждали, чтобы он вернулся и осуществил, воплотил мечту о новом мире, новой Стране Рождества, со всеми аттракционами, вкусностями и играми. Сделать это было в его власти. Это каждому было по силам. Ему только требовалось что-то, какое-то орудие, какой-то инструмент удовольствия, веселья, с помощью которого он мог бы прорвать дыру из этого мира в свой собственный тайный внутренний ландшафт.
Уэйн почувствовал металлическую головку молотка, прижимавшуюся к его бедру, посмотрел на него и подумал: «Может быть» . Взять молоток и обрушить его на макушку отцу. Когда Уэйн вообразил звук, который это произведет, глубокий, глухой удар стали о кость, он содрогнулся от удовольствия. Ударить им прямо по миловидному, округлому, умному, самоуверенному, сучьему, блядскому лицу Табиты Хаттер, разнести ей очки, выбить зубы у нее изо рта. Это было бы забавно. Мысль о ее красивых полных губах, обрамленных кровью, доставляла ему откровенно эротическое возбуждение. Покончив с ними, он мог бы отправиться на прогулку в лес, вернуться к той стороне утеса, в которой раньше пролегал кирпичный туннель в Страну Рождества. Взять молоток и бить по скале, махать молотком, пока не расколется камень, пока в нем не появится трещина, в которую он мог бы протиснуться. Махать молотком, пока мир не треснет, открывая ему пространство, через которое он мог бы пролезть обратно в мир мысли, где его ждали дети.
Но пока он еще обдумывал это — фантазировал об этом, — его отец убрал руку и взял свой молоток.
— Ну так что же здесь такое? — сказала себе под нос Табита Хаттер, расстегивая свой ремень безопасности и выбираясь из кабины с другой стороны.
В соснах шелестел ветер. Ангелы раскачивались. Серебряные шары преломляли свет, образуя блестящие многоцветные брызги.
Лу сошел с дороги, осторожно спустился с насыпи. Он поднял голову — теперь у него был виден только подбородок, и это выглядело неплохо — и обратил свой мудрый черепаший взгляд на елочные игрушки, висевшие на ветвях. Чуть погодя он снял одно из рождественских украшений, белого ангела, дувшего в золотую трубу, положил его на камень и размозжил молотком.
Среди помех по радио пронесся мгновенный шквал обратной связи.
— Лу? — сказала Табита, обходя грузовик спереди, и Уэйн подумал, что если бы он сел за руль и завел его, то мог бы ее задавить. Он вообразил звук, с каким ее череп ударился бы о решетку, и заулыбался — эта мысль была просто восхитительна, — но потом Табита прошла дальше, в деревья. Он быстро заморгал, прогоняя это ужасное, мрачное, чудесное видение, и сам выпрыгнул из кабины.
Поднявшийся ветер ерошил ему волосы.
Лу нашел серебряное украшение, покрытое блестками, шар размером с мяч для софтбола, подбросил его в воздух и размахнулся молотком, как бейсбольной битой. Сверкающая сфера взорвалась красивым всплеском переливчатого стекла и медной проволоки.
Уэйн стоял у грузовика, наблюдая. Позади через громкий рев статики он услышал детский хор, поющий рождественскую песню. Они пели о верующих. Их голоса были далекими, но ясными и милыми.
Лу разбил керамическую елку и фарфоровую сливу, усыпанную золотыми блестками и несколькими оловянными снежинками. Он начал потеть и снял фланелевую куртку.
— Лу, — снова сказала Табита, стоя на краю насыпи. — Зачем вы это делаете?
— Потому что одна из этих игрушек принадлежит ему, — сказал Лу, кивая на Уэйна. — Вик вернула большую его часть, но мне надо и все остальное.
Ветер завывал. Деревья делали выпады. Было что-то пугающее в том, как они вдруг начинали мотаться взад-вперед. В воздухе летели сосновые иглы и увядшие листья.
— Что вы хотите, чтобы я делала? — спросила Табита.
— Самое меньшее? Не арестовывайте меня.
Он отвернулся от нее, нашел еще одну игрушку. Она разлетелась с музыкальным звоном.
Табита посмотрела на Уэйна:
— Никогда не любила ограничиваться самым меньшим. Хочешь помочь? Выглядит забавно, не так ли?
Уэйн вынужден был это признать.
Она орудовала рукояткой своего пистолета. Уэйн воспользовался камнем. Рождественский хор в машине все нарастал и ширился, пока его не заметила даже Табита, с беспокойством и недоумением оглянувшись на грузовик. Но Лу не обращал на это внимания, продолжая крушить стеклянные листья падуба и проволочные короны, и спустя некоторое время белый шум снова поднялся до рева, погребя под собой песню.
Уэйн разбивал ангелов с трубами, ангелов с арфами, ангелов с молитвенно сложенными руками. Он разбил Санта-Клауса, всех его оленей и всех его эльфов. Сначала он смеялся. Потом, спустя некоторое время, это перестало быть таким уж смешным. Немного позже у него заболели зубы. Лицо у него казалось горячим, потом холодным, потом холодным до жжения, льдисто-горячим. Он не знал, почему, почти не обдумывал это сознательно.
Он замахивался синим куском сланца, чтобы разбить керамического ягненка, когда заметил какое-то движение у верхнего края своего поля зрения, поднял голову и увидел девочку, стоявшую у развалин Дома Саней. На ней была грязная ночная рубашка — когда-то она была белой, но теперь стала по большей части цвета ржавчины от пятен запекшейся крови, — а волосы сбились в колтуны. Ее бледное красивое лицо было больным, и она беззвучно плакала. Ступни у нее были окровавлены.
— Набомаш, — прошептала она — вернее, так послышалось Уэйну. Звук был почти заглушен свистом ветра. — Набомаш. — Уэйн никогда не слыхал, как по-русски зовут на помощь,  но прекрасно понимал, что она говорит.
Табита увидела, куда уставился Уэйн, повернула голову, заметила девочку.
— Боже мой, — тихо сказала она. — Лу. Лу!
Лу Кармоди посмотрел через двор на девочку, Марту Грегорскую, которая числилась пропавшей без вести с 1992 года. Ей было двенадцать, когда она исчезла из отеля в Бостоне, и теперь, двадцать лет спустя, ей тоже было двенадцать. Лу смотрел на нее без какого-либо особого удивления. Он выглядел серым и уставшим, по его обвисшим щекам струился пот.
— Мне надо найти остальное, Табби, — сказал Лу. — Ты можешь ей помочь?
Табита повернула голову и бросила на него испуганный, озадаченный взгляд. Она убрала пистолет в кобуру, повернулась и быстро пошла по палой листве.
Из куста позади Марты вышел мальчик, черноволосый мальчик десяти лет, одетый в грязный сине-красный мундир лейб-гвардейца. Глаза у Брэда МакКоли были одновременно измученными, недоуменными и испуганными; он покосился на Марту, и грудь у него стала сотрясаться от рыданий.
Уэйн покачивался на каблуках, глядя на них двоих. В его последнем сновидении на Брэде тоже был наряд лейб-гвардейца. Уэйн почувствовал головокружение, словно садился, но когда он в следующий раз качнулся на каблуках назад — и едва не упал, — отец подхватил его сзади, положив на плечо Уэйна свою массивную руку. Эти руки не вполне подходили к телу Нового Лу, заставляя его большую неуклюжую фигуру выглядеть еще более плохо сложенной.
— Эй, Уэйн, — сказал Лу. — Эй. Вытри лицо о мою рубашку, если хочешь.
— Что? — спросил Уэйн.
— Ты плачешь, малыш, — сказал Лу. Он протянул другую руку. В ней лежали керамические осколки: кусочки разбитого лунного полумесяца. — Ты уже довольно долго плачешь. По-моему, это была твоя игрушка, да?
Уэйн чувствовал, что у него конвульсивно содрогаются плечи. Он пытался ответить, но не мог выдавить ни звука из перехваченного горла. Слезы на щеках горели на холодном ветру, его самоконтроль отступил, и он уткнулся лицом в живот отца, мимолетно заскучав по старому Лу с его утешительной, медвежьей массой.
— Прости, — странным, задыхающимся голосом прошептал он. Он водил во рту языком, но больше не чувствовал своих тайных зубов… мысль, принесшая с собой такой взрыв облегчения, что ему пришлось повиснуть на отце, чтобы не упасть. — Прости. Папа. Ох, папа. Прости меня. — Он едва успевал дышать среди коротких, сотрясающих все тело рыданий.
— За что?
— Не знаю. Плачу вот. Измазал тебя соплями.
— Никто не должен извиняться за слезы, чувак, — сказал Лу.
— Меня тошнит.
— Да. Да, я знаю. Это нормально. Думаю, ты страдаешь от своей человечности.
— От этого умирают? — спросил Уэйн.
— Да, — сказал Лу. — Это в каждом случае фатально.
Уэйн кивнул.
— Хорошо. Ладно. Наверное, это хорошо.
Позади них, вдалеке, Уэйн слышал ясный, ровный, успокаивающий голос Табиты Хаттер, расспрашивавшей, как кого зовут, говорившей детям, что с ними все будет в порядке, что она о них позаботится. У него возникла мысль, что если он сейчас обернется, то увидит, может быть, дюжину из них, а остальные еще выбираются из деревьев, покидая статику. Он слышал, как некоторые из них рыдают. Человечность: это, очевидно, заразно.
— Пап, — сказал Уэйн. — Если ты не против, можем мы пропустить Рождество в этом году?
Лу сказал:
— Если Санта попытается спуститься по нашему дымоходу, я отправлю его обратно пинком под зад. Обещаю.
Уэйн рассмеялся. Это было очень похоже на рыдание. Это было нормально.
С шоссе долетел свирепый рев приближающегося мотоцикла. Уэйну пришла в голову мысль — отчаянная, ужасная мысль, — что это его мать. Все дети возвращались из состояния, похожего на смерть, и, возможно, настала ее очередь. Но это был просто какой-то чувак на дороге, решивший прокатиться на своем «Харлее». Тот пронесся мимо с оглушительным грохотом, сверкая хромом на солнце. Начинался октябрь, но в сильном, прямом свете утреннего солнца было еще тепло. Наступала осень, сразу за ней придет зима, но сейчас еще оставалось несколько погожих деньков, чтобы погонять на мотоцикле.

Начато 4 июля 2009.
Завершено во время Рождества-2011.
Джо Хилл, Эксетер, Нью-Гемпшир